Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
Мониторинг СМИАрхив публикаций ]
 Распечатать

"РЕЛИГИЯ В УКРАИНЕ": "Две души" – две Церкви. О духовных характерах украинцев и русских. Часть II


Окончание, начало см. тут

Культурная ассимиляция. Борьба душ

Остановив жестокими репрессиями развитие оригинальной церковной и национальной культуры в Украине, россияне стремились вместо нее насадить культуру русскую и довести до духового сближения Украины с Москвой. Это удалось только отчасти – украинский психический нрав несколько искривили и создали тип "полудушных украинцев". Особенно интеллигенция часто прогибалась и шла в хвосте господствующей культуры. Однако у всех таких надломленных натур заметно психическое раздвоение, своеобразная борьба душ – украинской и русской. Остановимся хотя бы на более ярких примерах.

Гоголь

Мировоззрение Гоголя обнажает много общих идей со Сковородой: он также ищет ключи к познанию Бога и мира в человеческом сердце, на первое место выдвигает не интеллект и не волю, а чувство, эмоцию. Поэтому и он повторяет требование – подбирать труд в соответствии с естественными наклонностями и способностями. Наконец Гоголь, как и Сковорода, чувствовал красоту мира и радость жизни. Это наполняло его чувством такой благодарности, что и перед смертью он еще хочет петь "гимн Красоте Небесной".

Но Гоголь формировался среди служилой украинской старшины, носился с мыслью о государственной должности, проникся тем настроением духовного холопства, мечтавшего только о должностях и "жаловании". Это втянуло его в российское общество и заставило приспосабливаться в своем творчестве к его вкусам. Даже свои украинские повести он писал преимущественно потому, что эта "экзотика" отвечала тогда повышенной заинтересованности российских граждан к Украине, ее природе и быту.

В творчестве Гоголя находим основные мотивы украинского мировоззрения: превалирование внутренней морали (надо не только делать добро, но и желать так поступать); признание абсолютной стоимости единицы ("каждому из нас надо напомнить, что состояние его – святой"...); требование постоянной работы над собой и признание ценности человеческого труда вообще ("общество станет лучше только тогда, когда каждый отдельный человек возьмется сам за себя и будет жить как христианин, работая для Бога тем орудием, которое дано"); требование чина ("человек исправляется и усовершенствуется только при деле"); понимание и терпимость к чужим взглядам и к другим народам ("Ты забыл о свойствах характера каждого народа и думаешь, что те же события могут одинаково действовать на каждый народ. Тот самый молот, ударяя по стеклу, разбивает его в прах, а когда же бьет по железу, то кует его"). Наконец, украинский оптимизм ("радость в труде: вся жизнь моя теперь – один гимн благодарности").[1]

Однако встречаются здесь также элементы русского мировоззрения – прежде всего положительная оценка несчастья, от которой разит уже московской "жаждой страданья" и восточным "смирением" ("О как нужны нам недуги"!).[2] Дальше – объединение противоположностей и максималистские прыжки между этими противоположностями: богатство края и нищета населения; красота и гармония природы и беспорядок в человеческом обществе. Здесь Гоголь одновременно юморист и меланхолик, мистик и реалист, разночинец (в творчестве) и консерватор-помещик (в жизни). То он идеализирует свою мелкособственническую среду ("Старосветские помещики"), то, наоборот, ее унижает ("Как поссорился..."). Начинал он с романтических зарисовок родного края. Затем перешел к московской тематике и изобразил "гнусную рассейскую действительность". Но этот образ морального падения и темноты ("Ревизор", "Мертвые души") заставляет его оставить реалистичный метод и броситься к мистике ("Переписка"). Все время как без твердой почвы, все время в колебаниях...

Итак, Гоголь – типичный образец раздвоения культур, борьбы двух национальных душ. Все его биографы и критики подчеркивают дисгармоничность его жизни и противоречия в его творчестве. "В творческой фантазии Гоголя будто восстают два течения, две разные стихии, пробуждая две разные категории чувств, настроений и образов. Они стоят друг против друга, и в творчестве Гоголя приобретают характер антитезы", - говорит В.Переверзев. Эта двойственность души писателя видится даже в языке "Вечеров" - то корявом и искусственном, то мелодичном и звонком. Да и сам Гоголь осознавал свою двоедушность: "Скажу вам, что я сам не знаю, какая у меня душа – хохляцкая или русская. Знаю только, что никак бы не дал преимущества ни малороссиянину перед русским, ни русскому перед малороссиянином. Обе природы щедро одарены от Бога и, как нарочно, каждая из них отдельно имеет в себе то, чего не имеет другая".[3] Отсюда, наверное, и догадка Данилевского, что якобы души русская и украинская "взаимно дополняются". Но мы уже видели, что они "дополняются" разве только по законам контраста. Что согласовать эти противоречия невозможно, что они могут стать причиной даже личной трагедии – лучше всего это доказывает жизнь самого Гоголя. "Между двумя душами" - коротко очертил его литературную фигуру С.Ефремов.

Достоевский

Если Гоголь шатался еще между двумя душами и не мог отдать предпочтение ни одной из них, то после него приходит мыслитель, который уже полностью отдался русской культуре, у которого украинская душа лишь изредка звучала своеобразными мотивами, непонятными и чуждыми для россиян. Был это – Ф.Достоевский. Его идеи в зародыше встречаем уже у Гоголя. Это, с одной стороны, вера в спасительную роль красоты для мира, с другой – намерение разоблачить жизнь без света, погрузить душу в темные бездны зла и тем самим заставить ее содрогнуться и пожелать снова света. Ведь "бывает время, когда нельзя иначе обратить общество к прекрасному, пока не покажешь всей глубины его современной мерзости". (Гоголь). Этот метод наиболее употребляемый Достоевским.

Предки его – литовские шляхтичи "герба Радван", акклиматизировались в Украине не позднее XVII в., поскольку участвовали в войнах Хмельницкого. Прадед писателя был (униатским?) священником, а отец переехал в Москву (служил врачом), хотя пренебрегал москалями, считал их варварами, не желал их гражданства. Жену он имел также украинского рода. Сын их Федор еще студентом был уже под влиянием Гоголя. Как и отец, он не мог сойтись с россиянами. Был замешан в заговоре Петрашевского (хотели свергнуть царя и образовать республику) и осужден на смерть. Но, после провозглашения смертного приговора, получил 4 года тюрьмы в Омске и ознакомился с жизнью каторги. Позже некоторое время пробыл за рубежом. Все это, как и материальные лишения, и болезнь (эпилепсия) отразились на его творчестве. Между прочим, он в своих сочинениях также выявляет плохое владение русским языком. Среди современников идеи Достоевского ни понимания, ни отклика не нашли. Но сейчас, в 50-летие его смерти (1881 г.), интерес к нему возрос чрезвычайно, особенно в Европе, когда исполнилось его пророчество о трагической судьбе России и оправдались выводы его гениального анализа русской души [4].

Достоевский говорил, что Гоголь умер "в бессилии создать и точно определить себе идеал, над которым он мог бы не смеяться" [5]. Отсюда можно понять творчество самого Достоевского, который "в русскую душу хотел верить"[6] и указал для России величественный мессианский идеал – синтез всего ее прежнего развития. Но российское общество, испорченное и подлое, было слишком далеко от принятия того идеала. Разочарованный в интеллигенции, он возлагает всю надежду на "народ". Но, не будучи уверенным и в этой опоре, он пытается убедить себя и читателей: "Судите русский народ не по тем мерзостям, которые он так часто делает, но по тем великим и святым вещам, по которым он и в самой мерзости своей постоянно вздыхает" [7]. Однако Достоевский видел, что даже "идейные" единицы среди россиян своего идеализма будто стесняются. Тогда в его сознании возникает ужасный вопрос: "Есть у народа идеалы или совсем их нет – вот вопрос нашей жизни или смерти".

Мессианская "утопия" (выражение самого Достоевского) ставила перед Россией идеал "служения человечеству православием". На деле это была проблема мирового превосходства России как православной великодержавы. Только такая действительно блестящая идея, вроде открывала новые перспективы для всего славянского племени, могла заглушить в раздвоенном сознании писателя голос его украинской души. Однако и это, как мы видим сейчас, закончилось крахом. Свое мессианское призвание Россия, по мнению Достоевского, должна была выполнить, установив совершенно по-новому отношения между Церковью и государством. "По русскому пониманию и упованию надо, чтобы не Церковь перерождалась в государство, как из низшего в высший тип ("Рим – его мечта", - объясняет писатель далее), а напротив – государство должно кончить тем, чтобы уподобится стать единственно лишь Церковью и ничем иным более".[8] Согласно этой теократической идеи, Россия должна объединить все народы, просветить их своим благочестием и превратиться во всемирную Церковь. Это было бы одновременно триумфом и Московского православия, и московского национализма.

Но на этом пути Достоевский видел и внешние, и внутренние препятствия. К первым относится прежде всего католицизм, как другое мировоззрение, также имеющее свою правду. Коллизия была неизбежна. И Достоевский резко выступал против католичества. По его мнению, Рим строит Царство Божье на земле методами, которые указывает человеческий разум, организованный человеческий труд. Но в тот же способ думает создать рай на земле и социализм (здесь Достоевский видит сходство католичества и социализма). В обоих случаях попытки опереть будущее человечества на указаниях науки. А между тем для этого необходимо еще "сердце высшее", вера (участие волевого и эмоционального фактора). Устами русского нигилиста (Ивана Карамазова) Достоевский нарисовал образ будущего человеческого "муравейника", организованного по системе католической науки или в духе социалистических теорий.

Человечество делится на две неравные группы – горстку руководителей (во главе с Великим Инквизитором) и остальной муравейник, в котором мелкие люди будут жить мелкими интересами, "радоваться тому, что их повели, как стадо". Человеческий дух по своей природе бунтарский, но разве бунтари счастливы? А тут в этом муравейнике они получат и хлеб, и разрешение немножко грешить (поскольку будут послушными). Ради этого они охотно отрекутся свободы, которая для них является только обузой. Между тем "свобода и хлеб земной в произвольном количестве для каждого невозможны одновременно, потому что никогда люди не способны справедливо поделить это между собой". Они "никогда не могут быть свободными, ибо они малосильные, испорченные, никчемные бунтари". Им нужно обязательно указать, "перед кем преклоняться, кому вручить совесть и как соединиться всем в один общий муравейник".

Мы, говорит Великий Инквизитор, именем руководителей, дадим им хлеб и успокоим их совесть, мы их окутаем тайной "и все будут счастливы… только мы, поскольку знаем тайну, будем несчастны. Они умрут, и за гробом найдут лишь смерть. Но мы спрячем тайну, и для их же счастья будем манить их наградой небесною и вечною. Ибо если бы и было что-то в потустороннем мире, то уж наверняка не для таких, как они". Ясно, что "тайна" этих проводников – это полное отсутствие веры в Бога и в личное бессмертие. Здесь и причина их пессимизма. Однако масса, то есть муравейник, знать об этом не будет. Наоборот, под диктат обманных иллюзий в жизнь этого муравейника войдут определенные нормы. Люди эти будут счастливы в своей несознательности. Поэтому Великий Инквизитор спорит с Христом: "Много ли таких, как Ты? ... Ты судил о людях слишком высоко ... Ты – гордый своими избранными, но у Тебя только избранные, а мы успокоим всех...".

Столкнулись два мировоззрения. Для одного спасение – только "общиной", "скопом", и то обязательно для всех, хотя бы и за счет свободы единиц. Для второго спасенье – только в моральной силе единицы, которая свободно верит в Распятого, не дожидаясь даже пока Он чудом освободится от позорной и мучительной смерти. Свободная вера не требует чуда, ибо чудо заставляет верить. Моральная стоимость такой вынужденной веры совсем иная. Для первого – все человечество один муравейник, башня Вавилонская, в которой с особым желанием истребляются выдающиеся личности, чтобы уравнять всех с толпой (большевистский способ).[9] Для другого – стоит даже "потерять тысячи, чтобы спасся один", ибо мировая гармония не нарушится ни от слез невинного ребенка, ни от страданий праведного Иова. Там – мир мелких, ничтожных, подлых существ, мурашек. Здесь – пусть горстка героев, но сильных, закаленных духом.

Бунт мыслящего единоличника против безликой массы у Достоевского иногда достигает трагического накала. Он то идеализирует эту массу ("народ"), то вдруг заявляет, что вся Россия для того лишь и жила, чтобы породить горстку людей великих, крепких, аристократов духа.[10] Поэтому он выступает против католичества и против социализма. Он боится, что свободная моральная воля человека в обоих случаях может быть связана или системой католических понятий, выработанных с обстоятельностью и талантом римских юристов ("Легенда о Великом Инквизиторе"), или общим нивелированием в "социалистическом раю" ("Шигальовщина" в "Бесах", исповедь Версилова в "Подростке). Очевидно, что Достоевский скоропалительно осудил католицизм, не увидев воспитательное воздействие Католической Церкви, которая, собственно, пытается производить твердые, дисциплинированные характеры и укреплять нравственную силу единицы. Но, правда, хочет этого с помощью целой системы плановых упражнений, между тем как "всякая система – не русская вещь". Наконец, и Достоевский удивлялся: "Рим не весь неправда. Это – только худшие из католичества, инквизиторы, иезуиты ...". [11]

Но вспомните, что "муравейник", "община" - это идеал не только социалистический, но и национально-московский. Если Достоевский его отвергает, то не только потому, что он предвидел все прелести коллективистского рая, но и потому, что он уже видел зародыши коммуны в московском обществе и то азиатское "равенство в рабстве". Это был протест украинской души против московско-монгольской стадности. Бунт единицы против "абстрактного человечества" – это украинская тенденция, еретическая с точки зрения русской идеологии ("контрреволюционная", как говорят сейчас). "Какое мне дело до того, что будет через тысячу лет с этим вашим человечеством ... У вас будет казарма, общие помещения, strict necessaire, атеизм и общие женщины без детей ... И за все это ... вы берете на замену всю мою личность!".[12]

Достоевский подчеркивает аморальность самой идеи "человечества", ее противоречие с христианским мировоззрением, потому что к мечтам о т.н. "общем благе" прилагается здесь презрение и жестокость к "ближнему". "В абстрактной любви к человечеству любишь почти всегда одного себя" [13]. Достоевский упрекает народника Некрасова: "Вы и на Волге любили общечеловека в бурлаке..., страдали, так сказать, по общебурлаке. Видите ли, любить общечеловека, значит наверно уж презирать, а подчас и ненавидеть стоящего подле себя настоящего человека" [14]. Мы уже видели, что это откровенно признал Иван Карамазов. Вопреки проповеди "общечеловеческого" счастья, Достоевский предпочитает в своей жизни сделать счастливой хоть одного человека, но на деле, а не только в теории. Он хочет даже поставить это в обязанность каждому интеллигенту [15].

Следовательно, общее нивелирование ради абстрактного человечества, азиатская стадность, уничтожение личности среди безликой массы, потеря ценности индивида в коллективистском муравейнике – это были те приметы русского мировоззрения, которые Достоевский выводил в своих произведениях уже не с той целью, чтобы высмеивать их, как Гоголь, а чтобы наглядно представить неизбежную гибель России, если она пойдет дальше по следам Верховенских, Шигалевых, Шатониных, Кирилловых – всех этих нигилистов, которые и сами ужасались той пропасти, над которой оказались. Потеряв религиозную веру, избавившись от высших животворящих идей, русский "муравейник" не только не реализует мессианского призвания России, но должен и сам погибнуть. "Никакая община его не спасет: будут лишь общесолидарные нищие, заложенные и закабаленные всею общиной" [16]. Разве не свершилось сейчас это пророчество? ...

Итак, наиболее трудное в мессианском задании России, по мнению Достоевского, кроется как раз в нутре русского народа. Как может этот народ сохранить свое провиденциальное значение мировой сокровищницы православия при массовом распространении атеизма под влиянием материалистических теорий? Почувствовав свою беспомощность перед этим явлением, считая потерю русской интеллигенцией веры не только религиозным и моральным самоубийством, но и предательством национального идеала, Достоевский анализирует психологию атеизма. Он описывает тип убежденного, последовательного безбожника, который приходит к выводу, что обязан кончить жизнь самоубийством (и делает это в надежде, что тем он спасет опять же всех людей) [17].

Итак, атеизм для честно думающего человека есть, прежде всего, мукой ("Подросток", "Бесы"). "Для чего мне ваша природа ..., что мне во всей этой красоте ... просто прибавилась моя никчемная жизнь, жизнь атома, для пополнения какой-то всеобщей гармонии в целом. Согласен, что иначе, то есть без постоянного поедания друг друга, устроить мир было бы никак невозможно ... Зато ... когда уже раз мне дали познать, что я есмь, то какое мне дело, что мир построен с погрешностями?" [18].

Чтобы избавиться от этих унылых мыслей, русский нигилист готов все отдать, чтобы только "воплотиться в душу семипудовой купчихи и Богу свечки ставить"". Отсюда безнадежный пессимизм, который парализует всякую жизнь, всякое движение, ибо даже некий простой воин остановится в полном изумлении: "Если Бога нет, то какой же я после этого капитан?" [19]. Все рушится, ни о чем другом не может быть мысли, всякое желание становится бессмысленным. "Был на земле один день, и посередине земли стояло три креста. Один на кресте так верил, что сказал другому: будешь сегодня со мной в раю. Кончился день, оба умерли, ушли и не нашли ни рая, ни воскресения", - повествует Кириллов. А между тем такая вера Того Единого – это уже само по себе чудо природы. Он был для земли тем, для чего ей жить. "И что же, когда законы природы не пожалели и Его, даже чудо свое же не пожалели, а заставили и Его жить среди лжи и умереть за ложь, то это означает, что вся планета есть ложь и стоит на лжи и глупых насмешках. Следовательно, сами законы планеты – лож и дьявольский водевиль. Для чего же жить?..." [20]

Как при таких взглядах смеет русский интеллигент, при своей подлости, "шаткости" и духовной пустоте, где никакой веры уже не осталось, где даже "идейное" самоубийство Кириллова используется для мелкого обмана, где нигилизм теоретический и нигилизм нравственный опустошил человеческую душу как безводную пустыню, как смеет он еще претендовать на руководство народными низами, нести и туда образцы этого страшного разложения, распространять и там "смердяковщину"? "Да неужто ты себя такого, как есть, людям вместо Христа предлагать хочешь?", - спрашивает Верховенский сына [21]. А вывод отсюда для России и ее мессианского идеала роковой. Если в Европе и рухнет Вавилон, и падение его будет велико, "то у нас в России и рушиться нечему ... Упадут у нас не камни, а все расплывется болотом. Святая Русь менее всего на свете может сделать сопротивление чему-нибудь. Простой люд еще кое-как держится российским Богом, но после последних известий российский Бог – очень ненадежный... Россия сейчас является в целом мире преимущественно тем местом, где все, что хотите, может произойти без малейшего сопротивления...  Святая Русь – край деревянный, бедный и... опасный ... Она радуется всякому исходу ... Россия такая, как она есть, не имеет будущего" [22].

Даже получив свободу, русский народ вряд ли сможет ею воспользоваться...[23]. Но у Достоевского все же оставалась надежда, что если не интеллигенция, то простой народ сохранит веру и осуществит высокое предназначение России. Однако большевистская революция разбила и эту надежду, обнаружила базовую ложь московского религиозного народничества: простой народ предал православие так же, как и интеллигенция!

Поэтому Бердяев нынче не находит уже иного выхода, как отречься от вполне российских мессианских претензий, смириться, каяться и искать спасения в самодисциплине, в самоуглублении и духовном укреплении личности. Это полное банкротство московского мессианизма. Но еще Чаадаев писал, что русский народ не имеет будущего, не спасет его ни византийское православие, ни азиатские традиции, и что единственным средством спасения остается для него только объединение с католическим Западом [24].

Творчество Достоевского – это кружево идей и страстей. Но если вспомнить, что в каждого своего героя он вкладывал часть себя самого, то станет понятным, что тот хаос является отражением его собственной раздвоенной души. Он весь в поисках, но трагедия его в том, что в муках найденные идеалы сейчас же у него рушатся, не выдерживая столкновения с гнусной действительностью. Он тоскует по спасенной красоте и находит только подлость. Он глубоко любит Россию – свою новую Родину, он указывает для нее высокий мессианский идеал, борется с внешними препятствиями на этом пути и убеждается, что все это не случайно, что мечта никогда не осуществится через препятствия внутренние, заложенные в психике русского народа. Тьма побеждает последние проблески потустороннего света. Все погибает.

И только тогда неожиданно появляется новые голоса, крепнет дух иной идеологии и новое благодатный свет наполняет встревоженную душу. "Заночевали, брат, мы в поле, и проснулся я на завтра рано, еще все спали, даже солнышко из-за леса не выглянуло. Поклонился я, милый, главой, обвел взглядом вокруг и вздохнул ... Красота повсюду неописуемая! Тихо всюду, воздух легкий, трава растет – расти травка Божия, птичка поет – пой птичка Божия, детка в молодицы на руках пискнула – Господь с тобой, маленький человек, расти на счастье, дитятко! И вот, словно впервые я тогда, в самой жизни моей, все это в себе вместил... Все в Тебе, Господи, и я сам в Тебе, и прими меня! А что все это тайна, - продолжает он, - не пеняй: тем лучше оно, что тайна. Даже после смерти – уже как похоронят и забудут обо мне: "пусть забудут, милые, а я вас и с могилки люблю. Слышу, детки, голоса ваши веселые, слышу ходьбу вашу на родных родительских могилах в поминальницы. Живите пока на солнышке, радуйтесь, а я за вас Богу помолюсь, во сне к вам изийду ... Все равно – и после смерти любовь" [25].

В этих словах выступает уже совсем другое психическое наставление. Это – философский эрос Сковороды. Он также в полночь, играя на свирели, вместе с целой природой подносил гимн радости, переполненный чувством любви и вечности. Будто падает заслон и раскрывается совершенно иная психическая атмосфера: "Любите все создания Божия, и целое, и каждую песчинку. Каждый листочек, каждый луч Божий любите, любите каждую вещь, и поймете тайну Божию в вещах" [26]. Не о безликом, эгоистическом "человечестве" идет речь. Здесь человек родственен со всем Божьим миром, с каждым произведением, горит деятельной любовью – и к звездному космосу, и к каждой вот тут песчинке – до малейшей травки и птички.

Но то ощущение глубокой связи с природой, тот жизнерадостный оптимизм, навеянный такими непосредственными переживаниями – это уже голос украинской души. Дойдя до полной негации московского мессианского идеала, Достоевский не потерялся в пустыне, заселенной русскими "бесами" и "бесенятами", накопившихся веками в "большом и милом нашем больном – в нашей России" [27]. В нем отзывается усыпленное с детства "украинское психе". Именно оно спасает его от пессимизма. А если бы Достоевский теперь взглянул на мир, то увидел бы, что пришли другие люди, которые не только реализовали мечту о человеческом "муравейнике", но и вместо мессианской православной идеи бросили всему миру новое – на этот раз большевистское издание московского мессианизма.

Украинские мотивы в творчестве Достоевского еще полностью не изучены. Очевидно, что мы лишь вскользь прикоснулись к этому вопросу. Интересная у него идея "сердца высшего", то есть подчеркивание (рядом с интеллектом) волевой и эмоциональной стороны в человеке. Это старая украинская идея (Сковорода, Гоголь, Костомаров, Кулиш, Юркевич). Не случайно она звучит и в словах Зосимы: "благодарите Творца, Который дал вам сердце высшее..." [28] Подобное этому говорит и Аглая князю Мышкину: "Хоть вы и вправду больны умом..., но зато главный ум у вас лучше, чем у них всех ..., потому есть два ума: главный и неглавный" [29]. То глубокое сердце, тот главный ум – и есть этот правдивый, цельный человек, которого еще надо в себе найти (Сковорода).

Иногда борьба душ у Достоевского становится особенно заметной, когда контрасты сближаются. Старец Зосима проявляет даже аллегорическое понимание ада (в то время когда среди москалей царит внешний формализм), советует молиться за самоубийц (хоть это считалось грехом), иначе понимает пост и т.д. Но сейчас же после его смерти монахи (собирательный образ московской души) решительно осудили: "несправедливо учил-учил, что жизнь есть "великая радость", а не "смирение слезное" (противоположности украинского и русского мировоззрения )..., по-модному веровал, огня материального во аде не признавал..., к посту Был нестрог, сладости себя разрешал, варенье вишневое ел с чаем...", даже "чертей отвергал". В другой раз Достоевский высказался (устами Аркадия), что отшельничество является также эгоизмом sui generis, поскольку имеет целью лишь личное спасение, игнорирует ту пользу, которую отшельник мог бы принести ближним, живя среди людей. Однако Макар (опять другая душа) этого "сначала не понимал, и, подозреваю даже, что и вовсе не понял" [30].

Высокомерное отношение Достоевских – отца и сына – к русским (о котором вспоминает его дочь), отразилось и в творчестве сына. Он жестоко обличает российского интеллигента, который всю жизнь живет "на французском языке, шутя, с коротенькими идейками и с парикмахерским развитием, и умрет, не заметив, что всю жизнь был дураком" [31]. А между тем, каким национальным высокомерием и нетерпимостью дышит эта интеллигенция! Она не потерпит ничего даже хорошего, если оно выглядит хоть немножко "не так, как раз навсегда в Москве приказано" [32]. И в то же время россиянин может спокойно заедать пирожком "плевки" на себя и пренебрежение своего национального достоинства, проявляя такую "широту" натуры, такую ​​гибкость совести, которая, конечно, называется уже подлостью [33].

Это холопство проявляется особенно в отношении к власти: на Московии даже в чудо верят только тогда, когда о нем "в государственные книги все точь-в-точь через начальство велено записать" [34]. Против начальства никто не запротестует, даже если оно допускается профанации святынь [35]. Лживость стала национальной особенностью русских, и не знать, над кем Достоевский более иронизирует, говоря, что "немец, как ни напрягайся, а нашего русскаго вранья не поймет" [36]. Еще более возмущала его московская грубость и брань. Россияне "бесспорно самый сквернословный народ в целом мире". Их склонность к "сквернорсловию" и "скверномыслию" вызвало у него отвращение. "Нравится им именно пакость и утонченность пакости..., нравится низость падения, нравится именно вонь, словно лимбургский сыр утонченному гастроному, здесь именно потребность размазать, понюхать и упиться запахом" [37].

* * * *

Пути Украинского православия

Справедливо отмечают, что чем больше человек интеллектуально одарен и развит, тем ярче и с большей силой проявляются особенности его национального характера. Поэтому "гений всегда с психологической стороны является глубоко национальным". Только люди умом убогие, особенно недоумки и идиоты, лишены национальных признаков [38]. Вот почему попытка культурной ассимиляции, как видим на примере Гоголя и Достоевского, для натур талантливых становится причиной идеологической растерянности и даже жизненной трагедии. Очевидно, что серая масса неграмотного народа легче поддается ассимиляции. Только (особенно, если еще и применено принуждение) это приводит, как правило, к духовной стерилизации (бесплодия) ассимилированных масс, к культурному их упадку [39]. Драгоманов говорит: "Когда национальный характер разлагается под чужим несвободным влиянием, то образованный таким образом слепок присваивает преимущественно злые признаки чужой нации, и теряет хорошие собственные признаки" [40].

Это полностью оправдалось в украинцах. Российское влияние сказалось у нас не только понижением уровня общей культуры, но и привитием некоторых негативных особенностей московской психики. Достаточно указать, например, на то, что российская черносотенная пропаганда местами занесла в Украину семена религиозной нетерпимости и фанатизма. Еще более грозной опасностью для самого существования украинской нации стало у нас массовое распространение московского максимализма (шатание между крайними взглядами) и нигилизма, подрывающие все корни духовного питания народа (религию, мораль, право частной собственности и национальной самобытности). Очень опасным является также распространение монгольско-московского холопства, раболепия и рабской, чисто азиатской покорности перед каждым господином. Мы теряем чувство своего национального достоинства, а потому становимся уже неспособными к самостоятельному развитию народной жизни на всех участках.

Влияние русских на покоренные народы вообще было несчастным. Как пишет Чикаленко в "Дневнике", под господством немецких баронов в остзейском крае, и под шведским – в Финляндии, латыши, эсты и финны стали самыми культурными народами в России. А те же финские народы (зыряне, мордва, чуваши, черемисы), не говоря уже о монголах (калмыки, киргизы, башкиры) – под российским господством все еще стоят на первоначальной ступени развития. Они еще даже не христиане, а дикари, словно в какой Центральной Африке или Австралии. И хотя эсты и латыши ненавидят немцев, а финны – также шведов, так это потому, что они под их господством национально созрели, научились ненавидеть своих угнетателей, переняли их культуру и выступили против них с их же оружием. Зато их родственники под московским господством не переняли ни религии (ибо в самих россиян религия имеет чисто внешний характер), ни культуры (ибо русская культура выросла тоненькой пленкой среди интеллигентных верхов, а народная масса держится до сих пор примитивных форм землевладения, полеводства, семейного устройства и т.п.) [41]

Поэтому и заимствование в России социалистических теорий и некритическое применение их к строительству Украинского Государства над Днепром, нигилистическое воспитание украинской интеллигенции, пресмыкательство перед чужими, и непризнание своих авторитетов – все это из-за полного отсутствия у нас своей идеологической базы – стали причиной скорого упадка того государства. Катастрофа должна произойти, поскольку не было у нас создано коллективного идеала нации, который был бы синтезом ее прежнего развития, завладел бы воображением масс и подвиг бы их с места "к борьбе и победе". С помощью чужой головы Украину не построить! А между тем, вследствие культурной ассимиляции, мы идеологически срослись с российской жизнью и заразились ее болезнями. Не сумев быть самостоятельными духовно, не могли получить и самостоятельности государственной. Поскольку между украинцами и русскими стирались разности их национальной идеологии, ибо "боги" у них становились общими (как это говорит Шатов у Достоевского), то должна стать общей для них и нынешняя их трагедия.

И суждено нам быть свидетелями того, как Московское православие, под наступлением воинствующего материализма и нигилизма, обнаружило свое полное бессилие, поскольку не только интеллигенция, но и "народ богоносец" достаточно легко "заменяет" себе Бога. А среди недобитков Московской Церкви (даже после пережитого опыта), не видно никаких признаков оздоровления. Они снова гальванизируют цареславную ересь, только подгоняют ее к новым обстоятельствам, и к новой политической власти (митрополит Сергий Нижегородский и митрополит Дионисий Варшавский, стараясь укрепить православие, вопреки науке св.Отцов, не на "Теле Церкви" – верующем народе, а снова же на гражданской власти – инославной или дажебезбожной, доводят цезарепапистскую доктрину до абсурда). Так должно быть, поскольку для россиян другого пути вообще нет – либо московское благочестие (в еретической цареславной форме), либо же московское издание воинствующего материализма.

Но надо отметить, что внешняя общность веры в украинцев и русских (православной – прежде, коммунистической – теперь) на самом деле только маскирует глубокие противоречия религиозной психики и мировоззрения обоих народов. Поэтому единственный выход, который диктует нам логика событий, это необходимость решительного отмежевания от любых московских влияний. Следует не только беречь особенность украинского религиозного характера, но и сознательно углубить ее, отгородиться полностью от духовной заразы с Северо-востока. Порвать следует не только с социалистическими экспериментами, но и с еретическим Московским православием и вообще с русской культурой, чтобы не захлебнуться в море российского нигилизма. Помнить следует и то, что воинственное цареславие и воинствующий атеизм – это две стороны одной и той же хаотической русской души, а потому одно неизбежно приводит к другому.

Лучшим доказательством этого сейчас есть рост воинствующего атеизма на Волыни вследствие пагубной политики митрополита Дионисия Велединского. Церковное управление радуется союзом с правительственной партией, восстанавливая и в Польше московскую цареславную традицию, не считаясь с идейными течениями в среде украинских и белорусских граждан и презирая украинское церковно-национальное движение. Все это сеет уныние и апатию среди здоровых элементов деревни, позволяет агитационным группам устраивать уже антирелигиозные демонстрации (вроде светских) и даже сжигать сельскую церковь, облив ее нефтью (с.Орише на Гороховщине, 21 сентября 1931 г.). Надо ли еще другие доказательства того, что политизированное нынешнее руководство Православной Церкви – даже под защитой и опекунством светской власти – не способно бороться с неверием и большевистской деморализацией?

Поэтому мы должны избавиться не только от внешних признаков московской неволи, но и выполоть очень тщательно российские наслоения, что исказили нашу национальную психику. Восстановить следует древнее Украинское Православие с его духовным пониманием христианства, с его народнической структурой, с его светлыми традициями – общественной активностью, религиозной терпимостью и объединительной тенденцией.

Возникновение Украинской Автокефальной Церкви в Киеве в 1921 г. было как раз такой героической попыткой нашей духовной самостоятельности и восстановления Украинского православия. Поэтому и на поставленный нами вопрос о значении этого события имеем уже готовый ответ. Спасая народную душу от пленения чужой идеологией, ибо это уже убило бы навсегда нашу национальную индивидуальность, должны позаботиться, чтобы руководство Церкви находился в руках украинских епископов, поставленных другой, не Русской Церковью или рукоположенных древним, раннехристианским чином пресвитерской хиротонии. Должны идти своим путем, не оглядываясь на московских "кликуш" в святом убеждении, что Русское православие чуждо для нас не только своим узко-националистическим характером, но и своим еретическим содержанием, а русская культура, пропитавшись материализмом и нигилизмом, несет опустошение и гибель для нашей души.

И остается невыясненной еще одно дело: Неужели такое обособление украинского народа в его религиозном развитии оправдано с христианской точки зрения? Смеем ли мы развивать свою церковно-национальную традицию, творить свою религиозную культуру? Ведь христианство является мировоззрением универсальным. Для него не существует "ни эллина, ни иудея". Так не нужно ли, наоборот, устранение национальных различий, "перетопки" человечества в один вненациональный слепок и творение религиозного Интернационала? Это – вопрос принципиальной важности. На этом стоит остановиться...

[1] Все эти цитаты из переписки Гоголя подаються по: Чижевський Д. Нариси з історії філософії на Україні. – Прага, 1931.

[2] Гоголь. Избранные места из переписки с друзьями // Полн. собр. соч. Вид. Вольфа.– С. 791.

[3] Письмо к Смирновой. – 1844 г.

[4] Биографические данные о Достоєвськом поданы за публикацией дочери писателя Л.Достоевской // Дело, 1930, 6-8 мая. – Ч. 97-99; Чикаленко Е. Дневник. – С. 349.

[5] Достоевский. Критические статьи.

[6] Достоевский. Идиот.

[7] Достоевский. Дневник писателя. – 1876.

[8] Достоевский. Братья Карамазовы.

[9] Студентський Вісник. – ІІрага, 1930. – Ч. 12. – С. 7.

[10] Cо слов Версилона // Подросток.

[11] Братья Карамазовы.

[12] Подросток.

[13] Из письма Наст. Филип. // Идиот.

[14] Дневник писателя. – 1873.

[15] Подросток.

[16] Дневник писателя. – 1873.

[17] Кирилов // Бесы.

[18] Идиот.

[19] Бесы.

[20] Іbid.

[21] Іbid.

[22] Іbid.

[23] Подросток.

[24] Чаадаев. Философские письма. – 1836.

[25] Подросток.

[26] Братья Карамазовы.

[27] Бесы.

[28] Братья Карамазовы.

[29] Идиот.

[30] Подросток.

[31] Дневник писателя. – 1876.

[32] Критические статьи.

[33] Дневник писателя. – 1873. – XV.

[34] Бесы.

[35] Смятенный вид // Дневник писателя. – 1873.

[36] Ibidem.

[37] Ibidem.

[38] Овсянико-Куликовський. Психология национальности. – Петербург, 1922.

[39] Бочковський І. Національна справа. – Відень, 1920.

[40] Драґоманов. Історична Польща та великоросійська демократія.

[41] Чикаленко Є. Щоденник (1907-1917). – С. 486.

Арсен Ричинский

"РЕЛИГИЯ В УКРАИНЕ", 20 июля 2011 г.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-19 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования