Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
Мониторинг СМИАрхив публикаций ]
 Распечатать

"НОВАЯ ГАЗЕТА": Распятая церковь. Россия может лишиться одного из самых уникальных своих памятников


В Кижах началась разборка знаменитой Преображенской церкви. Конкурс на реставрацию выиграла питерская фирма "Алекон". Опыта реставрации памятников деревянного зодчества фирма не имеет. В конкурсе участвовала, как водится, она одна. Если то, что происходит, не остановить — Россия может лишиться одного из самых уникальных своих памятников.

Погост Верхняя Уфтюга

Жил-был москвич по имени Александр Попов.

В 1981 году он окончил Московский институт электронного машиностроения по специальности "Прикладная математика" и уехал в Верхнюю Уфтюгу реставрировать церковь.

Верхняя Уфтюга — это погост в Архангельской области. Погост — это вот что такое. На Севере, где природа скудна, крепостного права до Сталина не было, и крестьяне жили не деревнями, а избами. В избе было все — и теплые помещения, и холодные, и место для скота, и даже иногда колодец был прямо в избе, чтобы в зиму, когда -40, вообще наружу не выходить. Изба была на одну семью, дети уходили в другой кусок леса и заводили свою избу. Жили тяжело, но свободно.

Вы спросите: а где же они знакомились и плодились? А в том-то и дело, что в дне пути от избы был погост с церковью, куда все сходились в воскресенье. Там и знакомились. Часто на погосте даже и жилья не было — одна церковь.

Как горели стожки

После коллективизации всех согнали на погост. В Уфтюге был мельник Борис Голдин. Он работал утром, днем, вечером и ночью. У него было две мельницы, и, когда их отобрали, он взрезал себе живот. Всего в Уфтюге при коллективизации покончили с собой трое мужиков — самых справных, самых работящих. На место их вылезла неработь.

Был тогда в Уфтюге председатель колхоза Борис Некипелов. Как раз вышло постановление, что крестьяне имеют право косить свое сено только после колхозного.

Оно и в средней-то полосе как нож под дых: так в средней косят с Петрова дня — с 12 июля, а на Севере только после Ильина! В средней полосе сено сушат в валках, на поле, а на Севере под крышей огромных изб стояли сушилы — не успел накосить, в августе уже дожди.

И косят на Севере не так, как в средней полосе. На Севере есть коса-горбуша: вроде серпа с ручкой, косят ею нагнувшись и перекидывая косу из руки в руку, — работа адская, зато можно обкашивать болотные кочки.

И вот крестьяне в Уфтюге днем косили колхозное сено, а ночью — ночи-то белые, одним Север хорош — шли на дальние болота косить свое. А председатель колхоза Некипелов целыми днями ездил по самым дальним неудобьям и, где увидит стожки, — сжигал. Однажды увидел: идет глухой старик и несет на себе этот стожок. Некипелов вынул изо рта папиросу и поджег стожок.

Вот в этой Уфтюге и прописался бывший москвич Попов. Деревня спивалась; в бригаду Попов набрал одних зэков. Ночью по спящим бегали крысы, у Попова началась цинга. Жена у Попова осталась в Москве: ну кто поедет из Москвы в Уфтюгу? После Уфтюги Попов уехал в Неноксу, на берегу Белого моря, и перебрал там еще две церкви и колокольню. К этому времени он окончил МАРХИ.

В 1996 году, когда денег совсем не стало, Попов вернулся в Москву. Поработал немного и уехал обратно. По этому случаю от него ушла вторая жена: ну кто поедет из Москвы на Север? Жене Попов оставил раскрученную реставрационную фирму и пр.

А Попов уехал в Кириллов, где стоит Кирилло-Белозерский монастырь, "Великая Государева Крепость", самый большой монастырь Европы, "орудие московской колонизации Севера", как писали в советских учебниках, и кроме множества объектов в монастыре он за семь лет и тридцать миллионов рублей перебрал Ильинскую церковь в Цыпине.

Цыпино

Тут самое время объяснить, как Попов реставрирует деревянные церкви и что такое переборка.

Переборка — это когда церковь раскатывают по бревнышкам, оставляя на земле окладной венец, бревнышки метят в строгом порядке и собирают опять, вытесывая взамен сгнивших, если надо, замену. Так, собственно, перебирали церкви на Руси всегда. И в XVIII, и в XIX веке. Японцы — те вообще еще дальше идут. Они, когда строят деревянный храм, рядом с храмом сажают рощу. И вот когда храм скособочится, они эту рощу рубят, храм раскатывают, а на его месте ставят новый, точно такой же, в рамках концепции вечного обновления.

И вот когда бывший москвич Попов взял в руки современный топор и попытался перебрать им старую церковь, он понял: не то. Все вокруг говорили: "Здорово!", а Попов думал: не то.

И в конце концов он понял, что для реставрации старых церквей нужны старые инструменты. У археологов, раскапывавших Мангазею, он раздобыл старый топор XVII века, выковал себе такой же (Попов все делает сам — лес в Уфтюге выбирали и валили сами, топоры куют сами) — и стал работать им.

— Опыт показал, что, как только мы бросаем ремесла и переходим на современные технологии, памятника нет, — говорит Попов.

Все полы у Попова вытесаны топором, все бревна обтесаны топором. Это теперь такие нормы реставрации деревянных памятников общеприняты — во многом благодаря Попову, а когда Попов впервые обтесал старым топором старым способом доску, — то эту доску крупнейший норвежский специалист по деревянному зодчеству Арне Берг (а в мире три страны деревянного зодчества — Россия, Япония и Норвегия) повесил у себя над головой в кабинете.

— Пила рвет бревно и его поры, — говорит Попов, — а топор поры закрывает.

Ильинская церковь в Цыпине была разрушена советскими реставраторами. Ведь осваивать деньги любили еще в советское время, а самое лучшее в смысле освоения денег — это неинвентарные леса. В 70-е годы у церкви рухнул купол; поставили леса — и на 15 лет ушли. А леса вокруг деревянной церкви — это все равно что больной чахоткой в тюремной камере. Обрушился верхний восьмерик — поставили еще одни леса.

И только восемь лет назад пришел Попов и его ученики. (К Попову еще один парень переехал из Москвы, Антон Мальцев, и еще один — Иван Бунеску — из Ярославля.)

Они вынули нижние сгнившие венцы и восстановили их по оставшимся. Они нашли фотографии церкви, загнали их в компьютер и вычислили место, откуда велась съемка. Они поставили поверх церкви модель купола, сняли ее, загнали в компьютер и посмотрели, соответствует ли. Они правили модель, пока не получилось точное соответствие. Тогда они поставили купол и покрыли его вырубленным топором лемехом. Средний плотник может сделать за день 25 лемехов топором. Попов делает 80.

— Я себя максимально приблизил к их условиям, — объясняет Попов. — Если у них не было наружных лесов, то и у меня не будет наружных лесов. Неудобно работать, да — но зато ты понимаешь, почему это сделано ТАК. А как только я своими мозгами начинаю думать за них, я попадаю пальцем в небо.

Цыпинская церковь производит невероятное, фантастическое впечатление, а почему  — начинаешь понимать, только послушав Попова. Ты понимаешь, что реставратора вел материал, что каждое бревно — оно чуть-чуть другое и что эстетика этих зодчих вытекала из их технологий. Семилетняя реставрация Ильинки с иконостасом стоила 39 млн руб. Без иконостаса — 34. А бензопилу Попов все-таки использовал при строительстве. Один раз, в Уфтюге, когда ребята из его бригады за картами похватались за топоры. А Попов вышел в сени и вернулся с включенной бензопилой.

Кижи

Утром в среду мы едем в Кижи.

Человек жил в этих местах с IX по XX век. Мы едем 450 километров мертвыми деревнями мимо разрушенных церквей. 10 веков назад человек заселял эти места, двигаясь по воде, потому что дорог не было, и дорог нет до сих пор: турист заплывает в эти места по воде, а автомобилист переправляется на пароме: мостов нет.

Между Кижами и Петрозаводском ходит "Метеор", и, когда мы попадаем на этот "Метеор", обнаруживается, что мне необыкновенно повезло. Едем: Попов, я, молодой реставратор, который тут же раскланивается с Поповым и, кажется, вот-вот попросит его благословения, новый директор Кирилловского музея с целой делегацией (старого директора звали Галина Иванова — это третья жена Попова). И еще с нами едет глава музея Кижи Эльвира Аверьянова.

Я уже знала, что отношения между Кижами и Поповым отвратительные, но полагала, что разногласия вызваны техническими вопросами. Тридцать лет назад архитектор Смирнов установил внутрь церкви Преображения в Кижах металлические конструкции, чтобы она не рухнула, и вот Попов предлагает делать переборку: то есть убрать металл, раскатать и перебрать церковь. А музей только что одобрил проект лифтинга на 300 млн руб. (вдесятеро дороже, чем обошлась Ильинка Попова): то есть церковь снимут поярусно, начиная снизу, оставив верх висеть на металле, и каждый ярус будут собирать в ангаре и ставить на место.

И поскольку я наивно полагаю, что вопрос технический, я подхожу к Аверьяновой и представляюсь: я Юля Латынина, я еду в Кижи, я знаю, что Преображенка закрыта и никого не пускают внутрь, но я прошу мне ее показать, и вот я попросила Попова показать мне Кижи — и я же не знала, что тут у вас такое троянское сражение.

И хотя при слове "Попов" Аверьянова меняется в лице, она — о чудо из чудес — присоединяет меня к музейной делегации. И мы все заходим в ее кабинет — музейная делегация, я и Попов, которого я тащу за собой.

И тут Аверьянову прорывает.

— Нам нужна оппозиция, но мы хотим, чтобы она была конструктивной, — говорит она, — а некоторые пишут письма, используют академика Орфинского в корыстных целях! Орфинский вместе с Поповым президенту пишут, в ФСБ пишут! А эта дама кто? — вдруг набрасывается Аверьянова на одну из сотрудниц музея, которая улыбнулась Попову. — Что тут за улыбочки?

 — Нам нужно объединиться! — вдохновенно продолжает Аверьянова. — Говорят, чем хорошая война, пусть лучше будет худой мир. Мы самая открытая организация!

— Так почему надо делать лифтинг, а не переборку? — пытаюсь я вклиниться в этот мирный спич.

— Вам специалисты объяснят!

Экскурсия

Специалист в лице ученого секретаря музея ведет нас по музею деревянного зодчества "Кижи". Музей напоминает дровяной склад. Преображенка выглядит ужасно: покосившаяся, осевшая. Она вся в лесах, и с нее уже начали снимать нижние венцы.

— Преображенская церковь — уникальный памятник деревянного зодчества, — сообщает нам ученый секретарь. — В Великую Отечественную близ этих мест сражались красные партизаны.

Я пытаюсь вернуться от партизан к уникальному памятнику. Ученый секретарь возвращается.

— Никто в мире еще не делал реставрацию так, как мы! — сообщает она. — Уникальному памятнику — уникальный проект!

Гм. А не лучше ли потренироваться на мышах?

— Вам специалисты все объяснят!

Специалисты

Внутрь Преображенки не пускают. Никогда. Никого. Нашу делегацию, в виде исключения, по распоряжению Аверьяновой пускают за заборчик, которым она огорожена.

Рядом с нами появляются начальник плотницкого центра "Кижей" Андрей Ковальчук, крепкий, белокурый, в ковбойской шляпе, Виталий Скопин — ученик Попова и субподрядчик. Им обоим очень хочется отреставрировать Преображенку: как угодно — хоть сверху вниз, хоть снизу вверх. Им легче бороться с гравитацией, чем с бюрократией.

— Пойдемте внутрь, — говорю я Ковальчуку.

— Там грязь, — неуверенно говорит он,  — там… э…

Я подхватываю его под локоть и тащу, как муравей гусеницу.

И как только мы попадаем внутрь, я понимаю, почему никого никогда не пускают в Преображенку. Церкви нет. Есть чучело церкви, выпотрошенное и натянутое на металлический каркас. Точнее, само это слово "каркас" никак не передает то, что внутри Преображенки. В конце концов, человечество умеет строить металлические каркасы, и внутри некоторых, называемых пятиэтажками, даже обитают люди. Так вот то, что внутри Преображенки, — это не просто "каркас". Представьте себе противотанковые ежи, тысячекратно умноженные, растопырившиеся во все стороны, упертые в деревянные бревна так, что пройти нельзя. Вот на этих ежах, как на кресте, распята изнутри Преображенка. Все несущие конструкции уничтожены, полы выпилены бензопилой — а ведь в этой церкви значительная часть полов играла роль несущих балок, зажатых намертво между стенами.

Какой тут лифтинг!

Вопрос первый: как можно восстанавливать церковь по ярусам снизу, если место несущих балок занимают металлические конструкции, на которых держится верхняя, еще не снятая часть?

Вопрос второй: у церкви сгнил окладной венец. Его нет. При переборке этот вопрос решается просто: берется второй или третий венец, целый, и под него подводятся недостающие. Как подвести под церковь два новых венца, если металлическая конструкция стоит, а на ней для окладного венца нет места?

И третье: "еж" зафиксировал церковь в деформированном положении. Если вы не убираете металл, то вы можете восстановить церковь только в том положении, в котором она зафиксирована.

Преображенка есть символ России: выпотрошили и убили — и вставили в чучело железного сталинского ежа.

— А хорошо ли сделал Смирнов, что поставил в церковь каркас? — спрашиваю я Ковальчука.

— Плохо, — мрачно говорит Ковальчук.

— Чего ж хорошего? — добавляет Скопин.

Удивительное дело. Когда спрашиваешь чиновника: "Почему лифтинг, а не переборка?" — он говорит: "Это вам специалист объяснит". А когда спрашиваешь специалиста, он говорит: "Потому что так решило начальство".

Обратный путь

На обратном пути, в "Метеоре", Виталий Скопин рассказывает мне, что у него есть план, как отреставрировать церковь. Этот план он предложил музею уже после того, как план по лифтингу был утвержден, одобрен, и даже тендер был выигран.

— Мы разберем первый ярус и перевезем его в ангар, — говорит Скопин. — Если у нас не получится собрать его на месте, то мы соберем его в ангаре; потом мы так же разберем второй ярус, и, если он не встанет, мы соберем его над первым в ангаре. То есть мы фактически вернемся к переборке, только разбирать будем снизу. Так мы соберем в ангаре нижние ярусы, а церковь в это время закроем рекламными баннерами, на которых будет изображение Преображенки, чтобы не отпугивать туриста, а когда уже дело дойдет до луковок, тут мы быстро каркас разберем, ярусы перетащим на место и луковки над ними как можно быстрее построим.

Гланды можно рвать через горло, а можно  — через задницу. Когда начальство приказывает рвать гланды через задницу, нормальные люди делятся на две части. Одни категорически отказываются и кричат, что гланды через задницу рвать нельзя. Другие полагают, что, если начальство приказало, надо сделать это наиболее безболезненным для пациента способом.

У меня нет вопроса ни к тем, ни к другим. У меня есть вопрос к начальству: зачем рвать гланды через задницу, а церковь реставрировать, нарушая все технологические процессы, которые и диктовали зодчим ее облик?

Другой Попов

Этот вопрос я задаю на следующее утро двум главным сторонникам лифтинга: главному архитектору проекта Владимиру Рахманову и замдиректора "Кижей" по реставрации, которого тоже зовут Попов — только Николай Леонидович Попов.

Н. Попов и Рахманов — непримиримые противники А. Попова и ученые люди. Они наконец объясняют мне, почему лифтинг, а не переборка.

— В случае реставрации методом лифтинга музей продолжит работать, — говорит Николай Попов, — люди продолжат ездить на Кижи.

Я вежливо замечаю, что это аргумент бюрократа, а не архитектора. Музею, как бюрократической структуре, нужно, чтобы турист шел, но при чем тут интересы реставрации?

— Почему вы говорите "бюрократия"?  — взвивается Попов. — Мы говорим от имени людей! Мы показываем, чем владеет Россия!

Я спрашиваю, где проект реставрации. Ведь исходя из того, что мне говорил Скопин, получается, что проекта нет.

— Проект есть! — говорит Николай Попов.

— Тогда почему его не показывают академику Орфинскому? — спрашиваю я.

— Орфинский врет! — говорит Николай Попов. — Он не просил проекта, ему это не интересно.

— Давайте позвоним ему, и я увижу, что он врет, — предлагаю я.

— Я не буду звонить Орфинскому, — отрезает Попов.

— Хорошо, тогда передайте проект мне на CD. Я передам его Орфинскому.

— Я не собираюсь участвовать в тестах!  — говорит Попов. — Я никогда не врал! Я взрослый человек. Почему вы верите им, а не нам?

— Как же Министерство культуры дало бы разрешение, если бы мы работали без утвержденной документации, — приводит окончательный довод Рахманов. — Все, что заявляют наши оппоненты, это ложь!

— Это не просто ложь, это непорядочно, — говорит Попов. — Так мужчины себя не ведут!

Я спрашиваю Рахманова, как он собирается решать самую главную проблему: ставить деревянные конструкции, стягивавшие церковь изнутри, если их место занимают металлические балки, на которых в это время держится верх?

— Это технический вопрос, который решается в процессе работы, — отвечает Рахманов. — Когда нам задают такие вопросы, у нас это лично вызывает смех, потому что нас за полоумков принимают.

И тут во время этого феерического разговора Николай Попов произносит фразу, которая ставит все на свои места. Он говорит: "Нам некуда торопиться. Процесс реставрации становится обратимым".

И я вдруг понимаю, что это не технический вопрос. Это вопрос целей. Александру Попову, который тридцать лет назад уехал из Москвы перебирать церкви и создал целую школу учеников и стандарты реставрации памятников деревянного зодчества, нужен результат. Он готов за три года раскатать церковь и собрать. А этим нужен процесс. Им некуда торопиться.

Процесс лифтинга отвечает трем главным требованиям бюрократии: чем дороже, тем лучше. Чем дольше, тем лучше. И чем меньше ответственности, тем лучше. Если раскатать церковь и не собрать — это конец. А если Преображенка тихонечко умрет через десять лет, распятая на железном кресте: кто скажет, когда именно она умерла?

За тридцать лет вокруг Кижей сложилась мощная бюрократия, заинтересованная в том, чтобы процесс восстановления Кижей длился бесконечно и денег ел немерено.

Лифтинг или переборка — это ведь можно сказать про все наши реформы. Что такое реформа милиции, по Медведеву? Тот же лифтинг: тут мы заменим бревнышко, тут вывеску, а костяк оставим, а через два года начнем новую реформу. А вот в Грузии произошла переборка: все здание МВД раскатали до бревна и все гнилые бревна выкинули. Кто решал, какое бревно гнилое? Архитектор.

На обратном пути мы останавливаемся возле церкви в деревне Гимрика, которую реставрировал Рахманов. Церковь отреставрирована тридцать лет назад, но кое-где до сих пор не сняты леса. Гнилые бревна уже попозли, их стягивают безобразные сжимы. От стен не отодраны плашки от лесов, с самого верха свисает какая-то жердь. Если бы Рахманов так ремонтировал квартиру нового русского, его бы замуровали в подвале.

— И эти люди запрещают мне ковыряться в носу, — задумчиво говорит Попов.

Откровенно говоря, я не большой поклонник РПЦ. И мне не нравится аппетит, с которым патриархия подбирает под себя земли и памятники. Но для церкви Преображения я вижу только один способ спастись: если РПЦ заберет ее себе и отдаст Попову на реставрацию, то через три года патриарх Кирилл сможет отслужить там молебен.

Юлия Латынина

"Новая газета", 15 сентября 2010 г.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-19 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования