Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
Мониторинг СМИАрхив публикаций ]
Распечатать

ДУХОВНЫЕ ОТВЕТЫ: Епископ Курский Аполлинарий (Дубинин): «Но мы не хлопнули дверью...» Беседа с главой нового старообрядческого согласия в России


Последнее время стало ясно, что в Древлеправославной церкви (новозыбковской иерархии) происходят какие-то серьёзные сдвиги. Неожиданно мы стали свидетелями чуть ли не явления новой кометы на небе - появления в старо­обрядчестве патриарха Александра (Калинина). А незадол­го до этого ошеломляющего события произошло крупное разделение внутри ДПЦ.

Курский приход Древлеправославной церкви во главе со священноиноком Аполлинарием (Дубининым) в конце 1999 г. объявил о том, что выходит из подчинения Ново­зыбковской иерархии и прерывает с ней общение. Курян поддержали еще несколько приходов в России и на Ук­раине, а также румынский епископ Евмений. Так возник­ло новое старообрядческое согласие. Это неожиданное со­бытие и последовавшее затем бурное продолжение - за­хват курского храма верными владыке Александру свя­щенниками; задержание на таможне, суд и приговор вла­дыке Аполлинарию - всё это произвело сильное потрясе­ние в старообрядческом мире.

Прошло два года. Сегодня уже ясно, что разделение в новозыбковской иерархии - это не временный инцидент, а новый долгосрочный фактор, который будет и впредь оказывать влияние на старообрядческий мир.

Узнать, что из себя представляет новая старообрядче­ская деноминация, каковы причины её возникновения, познакомиться с её предстоятелем хотели многие читатели "Духовных ответов". Сегодня курский владыка Апол­линарий - гость нашей редакции.

- Уже много лет я знаком с вами, сначала как со священноиноком Аполлинари­ем, теперь - с владыкой, но при этом мне мало что известно о жизни Александ­ра Григорьевича Дубинина, как вас зовут в миру. Расскажите, по­жалуйста, о себе.

- Родилсяв 1949 году, 1 янва­ря. Отца я очень плохо помню, ме­нявоспитывала мама. В её роду все были старооб­рядцами. И бабуш­ка, и дедушка, и их родители...И так далее. Появился я на свет в городе Слуцке. Волею судеб моя мама пе­ред войной оказа­лась в Белоруссии, там её захватила война, и она осталась в партизанском отряде. Именно в отряде она познакомилась с моим будущим отцом. Мама мне говорила, что таких хороших людей она больше не встречала. Но про­жили они вместе недолго: у отца был один существенный недостаток, он, к сожалению, пил. Мама этого совершенно не терпела, и они расстались, когда мне было три года.

Прожил я в Слуцке совсем не долго, затем мама по работе перевелась сначала в Курскую область, затем, в 1955 году, в Орловскую... Там мы и осели, в небольшом районном центре Тросне. Здесь в 1966 году я закон­чил среднюю школу. Учился я неплохо, вместе с аттестатом зрелости мне вручили золотую медаль.

- Известно, что в то время детям из религиозных се­мей приходилось в школе очень непросто, они были выну­ждены терпеть насмешки одноклассников, порицания учителей. Вы избежали этого?

- В нашей семье хотя и строгие нравы были, но не было никакого фа­натизма. Я рос, пришло время, и меня приняли в пионеры, затем - в ком­сомольцы, в семье никакого запрета на это не было. Я знаю, что в других семьях детям это запрещали. А у нас кесарево считалось - само по себе, а наша религиозная жизнь - само по себе. Но, разумеется, это были все-таки две половинки одной жизни. Поэтому я, будучи и пионером, и комсо­мольцем, никогда не участвовал ни в каких атеистических мероприятиях.

Я уже кому-то рассказывал, что со мной произошло всё удивительно. Многие говорят, что их преследовали, притесняли за религиозные чувства в хрущевское время и в брежневское... Были разные случаи ущемления прав, преследования за веру и так далее. Но вот со мной произошло следующее: и в школе, и в институте, куда потом я поступил, и на работе - абсолютно везде и абсолютно все знали (потому что я этого не скрывал), что я - чело­век религиозный, хожу в церковь, соблюдаю посты. Но при этом я никогда и нигде ни разу не почувствовал, ни единого слова не услышал в осуждение моей веры и моему поведению. Были, конечно, какие-то полунамеки... Я помню, на третьем курсе в институте мне подарили "Календарь атеиста". Но, кстати, это было очень интересное издание, потому что в то время рели­гиозную информацию я мог найти только вот в таких вот атеистических книжках, а больше нигде. Только надо было правильно читать.

Когда я закончил школу, решил поступать в институт. Так случилось, что с очень раннего возраста мне нравилась химия. Сначала, конечно, с внешней стороны: всякие эффектные химические реакции... А потом я увлекся предметом более серьёзно, стал углубляться, даже участвовал в общероссийских олимпиадах. В общем, свой жизненный путь я уже выбрал задолго до того момента, когда надо решать: в какой вуз подавать доку­менты. Я поступил в менделеевский Московский химико-технологический институт (теперь - университет). Закончил. Учился и здесь неплохо, и меня оставили на кафедре электрохимии, я поступил в аспирантуру. А после аспирантуры сам нашел себе место работы - в подмосковном Щелкове, в научно-исследовательском институте, где меня взяли на должность стар­шего научного сотрудника. Там я проработал 11 лет. А потом, в 1986 году, я снова вернулся в Менделеевский институт, но уже преподавателем. С тех пор я здесь и работаю. Сейчас я кандидат наук, доцент, нахожусь в творческом отпуске для подготовки докторской диссертации.

-Владыка, как же при этом получилось, что вы так сказать без отрыва от производства встали на путь церковного служения?

- В противоположность моему профессиональному образованию химика, я не получал специальною церковного образования. Прошел курс самообразова­ния - и только. Как я уже говорил, наша семья была глубоко религиозна. Мы знали, как положено христианам, домашнюю молитву. Знали и молились. Но я никогда, никогда не задумывался о том, чтобы стать священником. В 1990-м году впервые со мной начал разговор на эту тему отец Иоанн (теперешний вла­дыка Иосиф) со Львова, который приехал причащать мою маму. Он начал гово­рить, что вот, в Курске открыли церковь, и что сюда нужен постоянный священ­ник. Потом предложил мне подумать об этом. Я говорю: ну что вы, отец Иоанн, это невозможно! Я ничего не знаю, никогда не готовился к этому! Одно дело быть верующим человеком, посещать храмовые службы, а другое - совсем дру­гое дело - быть священником. На этом наш первый разговор закончился, но отец Иоанн мысли своей не оставил. Через какое-то время, кажется, в мае (а первый разговор состоялся в марте) звонок мне на работу: можно ли встретить­ся? На этот раз поговорить со мной приехали три священника. Помню, мы встречались на улице у метро Новослободская, потому что и у меня, и у них было мало времени. Обычный разговор: как вы, да что вы? - ни о чем конкрет­ном пока что не говорили. Через некоторое время опять звонок, но на сей раз уже беседа предметная: есть место священника в Курске, которое мы предлага­ем занять вам. При этом, конечно, было поставлено условие, чтобы я оставил свою светскую работу. Еще раз потом приезжали, и, в конце концов, я решил Уже окончательно, что для меня невозможно бросить работу. Мне было сорок лет, я всю жизнь занимался химией, как я могу всё зачеркнуть, ведь это - целая жизнь!? Это бы обернулось такой "ломкой"... Можно, конечно всё поломать, но потом как бы не получилось так, что будешь позже жалеть, что изменил свою жизнь. А это очень плохо, тем более в церковном деле! Вот, например, что-нибудь случится, какая-нибудь коллизия, сразу за голову: эх, что ж я натворил! А думать так, будучи священником, невозможно.

И я решил: ну, что ж, значит, не быть мне священником. Вот приехали в последний раз отец Александр, отец Афанасий, еще кто-то из отцов, староста курского храма, я им и говорю - не могу бросить я работу, не в моих силах. Тогда мне делают новое предложение: ну, а если и работать, и служить?

Вообще говоря, мне показалось это вполне возможным, тем более, что я знал примеры из церковной истории, когда подобное уже было. Редко, но было. Некоторые священники шли на это во время гонений на религию. И в недавней истории, и в древней. Поэтому на такое предложение я уже ответил: да, согласен. Кроме того, без всякого понуждения, добровольно я сразу решил еще одну очень важную для себя вещь. Я прежде никогда не был женат, и теперь окончательно решил выбрать иночество.

Это было в мае. Июнь, июль - со студентами уехал на практику в Бело­руссию. В августе я приехал в Новозыбков. Постригли меня в монахи, за­тем рукоположили, как положено, сначала в дьяконы. А на Преображение Господне, 19 числа, меня уже поставили в священноиноки. И вот всю осень и начало зимы я ездил из Москвы в Новозыбков, так сказать, на стажиров­ку. А в январе 1991 года владыка Геннадий уже представлял меня прихо­жанам курского храма: вот ваш новый священник.

Оглядываясь назад, я думаю, что расчет нашего священноначалия в отношении меня строился на том, что очень сложно совмещать обязанно­сти инока, настоятеля храма с какими-либо иными обязанностями. Они полагали, что рано или поздно ситуация сложится так, что я вынужден бу­ду оставить работу. Расчет, между прочим, был совершенно правильный: быть священником в Курске и преподавателем в Москве, всё успевать и выполнять и там и здесь - это, конечно, просто невозможно. Кроме того и поездки: ведь каждую же неделю в поезде: ночь - туда, ночь - обратно. Я уже подсчитал, что только поездками из Москвы в Курск и обратно я уже 12 раз по экватору обогнул Земной шар.

- Почему же мы видим, что этот правильный, как вы подтверждаете, расчет, не оправдался?

- С некоторой долей юмора скажу, что не было учтено мое большое пристрастие к поездкам. Должен признаться, что дорога меня совершенно не утомляет. Любая поездка - неважно на чём: на автобусе, на поезде, на машине, на лошади, на самолете - сам по себе процесс передвижения просто доставляет мне удовольствие. И даже когда приходит физическая усталость, морально я ничуть не утомился.

-А кроме этих постоянных разъездов,скакими трудностями вы столкнулись?

- Самым трудным для меня был, конечно, первый год, потому что я еще мало что знал. Но меня очень тщательно курировал владыка Генна­дий. Он часто приезжал в Курск, смотрел, как я служу, учил. Каждый его приезд был для меня испытанием. Мало того, что я в напряжении нахо­дился на службе, потому что я боялся ошибиться ... Ведь владыка был строгий. Добрый, конечно, но и строгий. Если вдруг что-нибудь не так сде­лаешь, он прямо тут же, не дожидаясь, пока разойдется народ, всё тебе и выложит при всем приходе: ты мол, такой-сякой, неправильно сделал. Но кроме этого, после напряжённой службы, мне нужно было каждый раз вы­держивать еще и постоянный разговор о моей преподавательской дея­тельности: да что это такое? да это не положено, давай, бросай работу. Уже, конечно, позабылся наш первоначальный уговор. Но я держался, по­тому что для меня условия договора продолжали оставаться условиями договора. Ну, и в конце концов, владыка Геннадий махнул рукой...

Но, может быть, мне следует более подробно растолковать свою пози­цию. В пояснениях к тем правилам, в которых говорится о невозможности совмещения мирской работы со священнослужением, прежде всего имеет­ся в виду, что мирская работа это - по-мирскому руководить людьми. За­нимать иерархическую ступень и в церкви, и в светской структуре. Но у меня же не так. Насколько серьёзно моё нарушение? В моём сознании -говорю это, не желая сравнивать себя с кем-то другим, совершенно безот­носительно конкретных священников, - в череде обычных нарушений, с ко­торыми приходится сталкиваться, оно казалось ничтожным.

- Разделяют ли ваши мысли прихожане курского хра­ма, какие вообще складываются отношения в приходе?

- Я уже тринадцать лет здесь служу, и много раз имел возможность убе­диться в доверии, которое мне оказывают прихожане. Вообще, приход у нас замечательный. Я всегда сравниваю его с такой... новгородской вольницей. Я и сам не очень люблю командный стиль в отношениях, это не по мне. И мне кажется, что нашим христианам это тоже не нравится. Поэтому мы ста­раемся сохранять взаимно-почтительные отношения.

Со своей стороны, я всегда стараюсь очень уважительно относиться людям, к их мнению. Потому что с христианской точки зрения, человек - это создание Божие, образ Творца. Поэтому как можно думать и поступать в церкви с позиций силы, высшего превосходства: ты, мол, никто, а я - епископ... Я считаю, что это совершенно недопустимо. Вот недавно, во время известных событий тут у нас, в Курске, один священник выразился так: "Чернь взбунтовалась!" Ну, я не знаю, это просто никуда не годится! Все мы - дети одного Отца Небесного, и в этом мы все равны, только вот жизнь, окружающая нас жизнь делает кого-то меньше, а кого-то больше. Но несмотря на то, что с жизненной точки зрения мы все такие разные, с божественной - мы равны. Поэтому я стараюсь по мере сил подхо­дить к оценке человека не с "жизненной" позиции, а с "божественной". По ко­торой мы все равны, и относиться друг к другу должны как к ровне.

Конечно, это не означает, что в нашей общине процветает вседозволен­ность. Ни в коем случае. Во всём по-старообрядчески соблюдается приличе­ствующая чинность, где положено, испрашивается благословение. Я же хочу сказать о том, как важно, чтобы каждый прихожанин чувствовал, что свя­щенник или, к примеру, епископ относится к нему с почтением. Ну, и ду­маю... смею надеяться, что и мои прихожане мне отвечают взаимностью.

- Владыка, раз уме вы упомянули об "известных собы­тиях в Курске", расскажите о них подробнее. Сначала вы объявили о приостановлении канонического общения с новозыбковской Архиепископией, затем дело дошло и до пол­ного разрыва. Что к этому привело?

- Когда в некоей ёмкости проводят химическую реакцию под повышенным давлением, то в этой ёмкости всегда есть клапан-предохранитель. Иначе из­быточное давление эту самую ёмкость просто разнесет. И когда некий мудрый руководитель видит, что в подведомственном ему обществе нарастает, накап­ливается напряжение, то он старается найти решение вопросов, до того как произойдет взрыв недовольства, выплеск возмущения и так далее.

В нашей ситуации клапан не сработал. Известно почему. Случилось всё, конечно, не в одночасье. Давление-то нарастало постепенно. Продол­жительное время вопросы исподволь накапливались, не разрешались... Я, конечно, понимаю, что в церковной среде никакое выяснение отношений, никакое дело не следует доводить до крайности, до рукопашной. Обхо­диться нужно дипломатическими мирными средствами. Но для этого нуж­но, чтобы у тех, от кого это зависит, имелась соответствующая воля ре­шать наболевшие вопросы. Мудро решать... Но этому иной раз препятст­вует возраст, нездоровье. В нашей церкви получилось так, что после вла­дыки Геннадия пришел владыка Аристарх, я считаю, что мудрейший чело­век, но очень уже преклонного возраста. На первых порах он всё-таки старался найти решение, а потом просто ... Знаете, когда предстоятель церк­ви или вообще говоря - первое лицо какого-то общества в силу обстоя­тельств - преклонного возраста или болезни - не может принимать реше­ний, вокруг него сразу создаётся кучка. Кучка людей, которые от его имени решают вопросы церковной жизни или государственной жизни. Иной раз диву даешься, какие выходят документы за подписью этого достойного человека. Просто поверить невозможно, чтобы он мог подписать такое...

Одной из причин, по которым мы в 1999 году приостановили общение с новозыбковской иерархией, как раз и был выход ряда документов. Они были выпущены в связи принятием нового Устава церкви и перерегистра­цией, как того требовало новое законодательство. Об этих документах нам знать не полагалось, и мы бы о них никогда не узнали, потому что они рас­сылались не нам, не настоятелям храмов. Епископы, я думаю, знали о них. Эти так называемые Краткая историческая справка и Основы вероучения рассылались в Управления юстиции. Их требовалось прикладывать к паке­ту документов для перерегистрации церковных организаций.

Попутно замечу, что, по моему мнению, и эти документы вообще нужно было принимать открыто, обсуждать, доводить до сведения всей церкви, включая и прихожан. А почему прихожане не имеют права знать об осно­вах нашего вероучения, истории, принимать участие в церковной жизни?

Но - никто не знал. И документы попали к нам в руки совершенно слу­чайно. Абсолютно случайно. Дело было так: в одном из Управлений юсти­ции посмотрели на эти справки и подумали: а зачем они нам нужны? И отдали местному священнику. И священник, получив на руки неведомые ему документы, посмотрел, что же в них написано. И то, что там было сказано касательно отношений с Московской Патриархией, было совершенно неприемлемо. Для старообрядчества неприемлемо абсолютно! Там было написано, что Русская Православная церковь и Древлеправославная цер­ковь (то есть Московская Патриархия и Новозыбковская Архиепископия) имеют различие только лишь в обрядовой стороне религии, а канониче­ские, догматические и другие основы церкви - у них едины. Но это невоз­можно! Старообрядец не может такого подписать.

Эти вот слова были взяты из Энциклопедии религий, и были включены в официальный церковный документ без комментариев, без каких-либо оговорок или уточнений. Сразу после них следовала подпись архиеписко­па. И становится ясно, что эта фраза, кому бы она ни принадлежала изна­чально, - выражает его точку зрения.

Однако эта история для нас была уже не первым звонком. Напряжение в отношениях с Архиепископией возникло не из-за этих документов, а по­тому, что разрушились многолетние отношения, выросла стена непонима­ния. Это случилось, когда к нам направили владыку Льва, человека с очень своеобразным характером.

Немного надо, наверное, сказать и о нем, потому что в том, что произо­шло, - он человек не посторонний. Он всю жизнь проработал на светской ра­боте и уже в довольно преклонном возрасте поступил в духовное училище при Архиепископии. Но он не успел окончить училища. Его рукоположили сначала в первый священный чин, во второй, а затем, довольно быстро - в епископы. Причем вопрос о возведении в святительский сан Леонида Михайловича Бо­былёва (его мирское имя) решался на соборе. И несмотря на то, что архиепи­скоп Аристарх, в то время бывший местоблюстителем, усиленно предлагал его кандидатуру, все участники собора - абсолютно единогласно - высказа­лись, что пока преждевременно ставить об этом вопрос. Кандидатура была отклонена. Тем не менее, по истечении двух месяцев после собора у нас поя­вился владыка Лев, которого прислали к нам в Курск.

Это было очень неудачное решение. Он пробыл у нас три года, и все эти три года ситуация только ухудшалась. Люди писали письма в Архиепископию, жаловались, что владыка против всех наших правил причащает невенчанных, курильщиков и так далее, сообщали целый ряд других не­приятных фактов, просили не допускать попрания обычаев и правил. Нас вызывали в Новозыбков, но тем не менее ситуация никак не разрешалась.

И вот всё это вместе - то, что от имени нашей церкви негласно распро­страняются документы, смущающие совесть старообрядцев, что попускается некоторым епископам поступать не по обычаям, а главное, что никто не жела­ет решать вопросы, слышать голос реального прихода, привело к разрыву.

- В последний момент вас не пытались остановить, уговорить, переубедить?

- Скорее уж надавить, это - пытались. Но мы не хлопнули дверью: ах, мол, раз вы не хотите, то мы уходим! Нет, мы поступили не так. Когда к ноябрю у нас в Курске уже сложилась довольно тяжелая обстановка, со­стоялось собрание, на котором присутствовало больше 100 человек. Соб­рание, выражаясь по гражданскому, выразило недоверие епископу Льву. Решение мы отослали в Новозыбков, но оттуда ничего кроме угроз и прещений не последовало. Потом, когда уже стало видно, что неоткуда ждать помощи, наши прихожане разузнали, что в Россию на праздник св. Николы приезжает делегация из Румынии. Ну, а к румынским старообрядцам наши относятся с каким-то пиететом, вот и решили обратиться к владыке Евмению, к румынским священникам, чтобы они помогли нам разрешить ситуа­цию. Поговорили в Архиепископии, заступились, походатайствовали за нас. Мы договорились, что в тот же день, когда румынское священство приедет в Москву на Павелецкую, туда же прибудут и пять полномочных представителей от наших прихожан. Они были избраны собранием прихо­да. В назначенное время все собрались, и когда стали спрашивать, где бы нам всем вместе поговорить, нашим депутатам ответили: где-нибудь вне церкви. Не пустили в дверь, по сути - выгнали.

Тогда одна прихожанка пригласила нас к себе в дом. Пошло десять че­ловек: пятеро из Курска и четверо из Румынии и я. Несколько часов разго­варивали, обменивались мнениями и решили в этот же день, не отклады­вая, ехать прямо в Новозыбков.

Так и сделали. Это было 16 декабря 1999 года. Все вместе пришли к архиепископу Аристарху, его предупредили, и он уже ожидал. Наших при­хожан, правда, не приняли, как они ни старались попасть на приём к архи­епископу. На все просьбы им сказали, что вас сюда никто не звал, отправ­ляйтесь, мол, восвояси. Буквально целый день велись переговоры - бес­плодные. Они, к сожалению, ни к чему не привели, потому что владыка Аристарх стоял на своём: что все эти жалобы и просьбы - одни лишь наго­воры, что вы всё не так поняли. А когда мы стали указывать на доказанные факты, - тогда он просто отмалчивался, не давая никаких ответов. Ну, и в такой ситуации владыка Евмений подал бумагу о временном приостанов­лении молитвенного общения с новозыбковской Архиепископией. Пять наших депутатов - они были уполномочены и на такие решения - тут же попросили владыку Евмения, чтобы он взял под духовное окормление (не под административное управление, а под духовное) наш курский приход. Он принял это предложение.

Из Новозыбкова владыка Евмений поехал в Москву. Мне трудно ска­зать на что рассчитывал в то время московский владыка Александр, воз­можно, ему было важно, чтобы празднование святителю Николе прошло более-менее гладко, в единении, а дальше уж - не так важно, хоть трава не расти. При этом он говорил: я потом всё сделаю, всё улажу!

И мы в расчете на то, что всё будет улажено, принимаем участие в бо­гослужении. Ну, а когда увидели, что все обещания и заверения - всё это неправда, тогда вся румынская делегация уехала в Курск.

Прошло немного времени - и вдогонку, когда это уже не имеет никакого значения, пришло извещение, что с меня снимается сан, а взамен накла­дываются прещения. Потом пришло, опять же вдогонку, решение о еписко­пе Евмении. Но ведь мы знаем, что запрещать и извергать, когда отделе­ние состоялось, бессмысленно. Никакой силы эти решения уже не имеют.

- Какой статус сегодня у вашего прихода? Или уже епархии?

- Мы довольно быстро заново зарегистрировали приход в качестве ме­стной религиозной организации без централизованного подчинения. Зако­ном предусмотрена такая возможность. Свидетельство о регистрации выдано 20 января 2000 года.

- Сохраняются ли какие-то особые отношения с новозыбковской иерархией?

- Сегодня уже нет. На своем последнем соборе мы приняли решение о том, что переходящих к нам от новозыбковских будем принимать через чиноприём.

- А из новозыбковской Архиепископии не было ли ка­ких-то сигналов о примирении, о желании прекратить конфликт?

- Конечно, Новозыбковская Архиепископия хотела бы уладить ситуа­цию и уже делала такие попытки, но только действовала очень-очень грубо - при помощи силы и денег. Это не секрет, что когда в Курск во второй раз приезжал архиепископ Александр и встречался с нашими прихожанами, он так и заявил: у меня есть деньги, чтобы сделать так, как я считаю нужным.

- Не совсем понятно: что можно сделать в такой ситуации с помощью денег?

-Ситуация наша - в течение двух лет - остается прокурорско-судебной. Идет тяжба. Поговорку знаете: с богатым не судись... Судопро­изводство - очень затратная вещь. Кроме этого против нас применяются и другие методы. Мы пережили захват нашего храма. Но мы держались и держимся благодаря сплочению общины. Прихожане понимают, что проис­ходит, меня понимают, друг друга...

Из статьи "Курская битва епископа Аполинария", опубликован­ной 11 декабря 2001 года в "НГ-Религии" № 23:

Представители Новозыбкова недавно провели уже четвертую попытку захватить храм в Курске. 30 июня, в будний день, когда в Успенский церкви шла "заказная" пани­хида в присутствии всего шести человек, в храм вошли восемь священников, офици­ально направленных в Курск Архиепископией. Они потребовали от молящихся освобо­дить храм и его территорию и подтвердили требование, так сказать, физически. Рядом находились адвокат, нанятый "новозыбковской" стороной для ведения судебного про­цесса, а также сотрудница местного телеканала "Такт". Шестеро богомольцев под давлением "превосходящих сил противника" были вынуждены уступить.

После этого занявшие храм священники находились в нем (и даже ночевали) в те­чение десяти дней. Они совершали службы, количество прихожан на которых колеба­лось от четырех до пятнадцати человек (некоторых из них специально привозили на автобусе из "верных Новозыбкову" общин). Все эти дни за церковной оградой во главе примерно восьмидесяти молящихся служил о. Аполлинарий. Молиться на улице все время сторонники Аполинария, конечно же, не собирались.

И 9 июля 2001 года, в праздник в честь Тихвинской иконы Богоматери, они, пользу­ясь "численным превосходством", вынесли из храма представителей Новозыбкова, что называется, "на руках".

- Принимают ли какое-либо участие в ваших делах местные представители Московской Патриархии?

- Митрополит курский Ювеналий, как мудрый человек, ситуацию понима­ет. Он придерживается позитивного нейтралитета. В чём это выражается? Вот, например... Я уже упоминал о захвате храма. Тогда, летом 2001 года, восемь священников новозыбковской иерархии выгоняют нас из храма и удерживают его силой в течение 10 дней. И вот, завладев храмом, они обращаются к владыке Ювеналию за помощью. Чтобы он как-то посодейство­вал перед властями. Ибо они прекрасно понимают, что Московская Патриар­хия сегодня повсеместно играет очень значительную роль. Сам я, разумеет­ся, на встрече этой не присутствовал, но как говорят, Ювеналий ответил довольно мудро: на каком основании я вам буду помогать? вот переходите ко мне, тогда я буду вам помогать. В общем, он вмешиваться не стал.

Особого участия в конфликте не стали принимать и светские власти, хотя администрации и области, и города, и Управление внутренних дел, и прокуратура - все настаивали на том, чтобы захватившие храм священни­ки оставили его. Но силу применять не стали. А захватчики со своей сторо­ны не внимали никаким уговорам, переговорам... Поэтому освобождать храм пришлось прихожанам своими силами.

В ноябре 2001 года архиепископ Александр опять предпринял наступ­ление на нас, но уже не в лоб, а попытался обойти нас с флангов. Сначала он посетил администрацию города, где ему оказали довольно прохладный приём, сказав, что летом они сами были свидетелями того, кто чего и ка­кими методами добивается. После этого он побывал на приёме у митропо­лита Ювеналия, вторично пытаясь заручиться поддержкой курского епар­хиального руководства МП в борьбе с курскими старообрядцами. Какие новые аргументы нашел владыка Александр, со стороны судить трудно, однако интересно, что после аудиенции архиепископ Александр дал ин­тервью "Курским епархиальным ведомостям", очень короткое и очень от­кровенное... Кстати сказать, оно лишний раз подтвердило наши опасения относительно того, куда держит курс Новозыбковская Архиепископия. Вы, наверное, видели газету и знаете, и о чём идет речь.

"В Курске с пастырским визитом побывал глава Древлеправославной (старообрядческой) Церкви Архиепископ Новозыбковский, Московский и всея Руси Александр (Калинин). Первый визит он нанес митрополиту курскому и рыльскому Ювеналию.

- Владыку я знаю давно, с тех пор, когда еще сам был священником и вместе с главой Древлеправославной Церкви владыкой Геннадием (ныне покойным) приезжал в Курск, -сказал архиепископ Александр. - Владыка Ювеналий нас так радушно принимал, и за дру­жеской, братской беседой нам удалось поговорить обо всем. Сегодня, много лет спустя, такой же открытый, сердечный прием нашел я. Владыка Ювеналий знает о тех трудностях и проблемах, которые привели меня сюда. Он не скрывает своей единодушной поддержки Новозыбковской архиепископии, я ему за это признателен.

- Как вы, владыка, оцениваете взаимоотношения с Московским Патриархатом, сло­жившиеся сегодня?

- Как самые добрые, братские, no-настоящему христианские. Мы никогда не были в ссоре, между нами всегда царили любовь и мир". (Из газеты "Курские епархиальные ведомости" №11 (70), ноябрь 2001 г. с.1) Однако как бы то ни было, но и на этот раз владыка Александр в своих хлопотах не преуспел.

-А как бы вы охарактеризовали свои отношения с митрополитом Ювеналием.

- Как добрососедские. При этом каждый занимается своими делами. А в личном плане - всё очень дипломатично. Недавно мы с ним встречались на одной конференции в Курске. Я так понимаю, что владыка Ювеналий стара­ется быть в стороне от конфликта вокруг храма, хотя его и втягивают...

- Владыка, велика ли у вас поддержка среди старооб­рядцев, кроме как в Курске?

- Нас поддерживают ещё семь приходов в России и один на Украине. Только недавно зарегистрировали новый приход в Курской области, в Воробьёвке, ещё один находится в стадии регистрации. Кроме того, мы находимся в единстве с епископом Евмением и теми священниками, которые признают ею власть.

- Слышно, что и в Румынии среди липован тоже про­изошло разделение?

- После поездки владыки Александра и его некоторых представителей в Румынии произошла великая смута, в результате которой меньшая часть приходов отпала от владыки Евмения.

- Однако сложилось впечатление, что и сам владыка Евмений какое-то время колебался: то отходил от об­щения с Новозыбковской Архиепископией, то вновь воз­вращался...

- Владыка Евмений - человек пожилой и не искусен во всех этих иезу­итских хитросплетениях, с которыми ему пришлось нынче столкнуться. Всю свою предыдущую жизнь он занимался благороднейшим делом -строил дороги. Интригами не занимался. Поэтому ловкий человек в опре­деленный момент его без труда может провести: не так представить си­туацию, не сказали всей правды до конца. Но как только ложь выдаст себя, владыка Евмений сумеет занять правильную позицию.

Был такой момент в августе 2000 года... Тогда поманила надежда ка­ким-то мирным путём решить вопрос, и в этот момент у нас из Курска ру­мынских священников просто похитили, то есть в буквальном смысле -выкрали. 8 августа я с утра был на погребении, а когда в 12 часов пришел - их уже никого нет. Всех посадили в машину и увезли в Москву, а оттуда на собор в Новозыбков. Нужно было добиться их подписи на решениях. Для этого не стали скупиться на обещания. "Вы только подпишите, - гово­рили им, - а мы потом всё-всё сделаем". Ну, а когда подпись уже получи­ли, то оказалось, что больше никто ничего не собирается делать из обе­щанного. Хитрецам показалось, что и без того всё уже сделано!

Помню, в том августе всё происходило с калейдоскопической быстро­той! После того как румынские священники вернулись к себе домой, бук­вально через неделю они убедились, что их намеренно ввели в заблужде­ние. Тогда они собирают свой собор и отзывают свои подписи.

Таким образом, мы с владыкой Евмением сегодня находимся в единстве.

-Известно, что теперь у вас уже рукоположен и тре­тий епископ.

-Да, в октябре 2001 года мы рукоположили в епископы града Богородска священноинока Антония. Он родом из Богородска, из старообрядческой се­мьи, по одной линии - из климентовцев, а по другой - из белокриницких, хотя крещен был новозыбковским священником. Венчал его отец Афанасий. Затем в Новозыбкове его рукоположили в священники, немного поучили и направили служить в Грузию. Обстановка там была крайне сложная, очень непонятная и даже опасная. Посылать молодого, неопытного священника расхлёбывать такую крутую кашу, это значило заранее обрекать дело на неудачу. Не говоря уже о том, какую духовную травму может получить сам священник. Так и получилось: он прослужил там недолго и практически вынужден был бежать оттуда. После этого он не был назначен ни на какой при­ход, окормлялся в Москве у владыки Флавиана. А после того как тот в 1995 году умер, Антоний некоторое время находился сам по себе, не общаясь ни с кем. До тех пор, пока в 2001 году после довольно продолжительных пере­говоров мы не приняли решения рукоположить его в священноиноки.

- Владыка, позвольте теперь расспросить вас о той истории, которая случилась с вами на брянской та­можне.

- О, я уже, наверное, в сотый раз об этом рассказываю!

- Это происшествие получило широкую огласку: шутка ли сказать - в наше время епископа осуждают на три года лагерей! Многие видели возмутительный телевизионный сюжет, который трактует дело так, что, мол, сколько веревочке не виться, а поймали-таки злостного контрабандиста в рясе.

- Эта история сегодня еще не закончена, она продолжается. А началась она так. 19 апреля 2000 года по приглашению старообрядцев из Кременчуга я ехал туда, чтобы Великим Постом исповедовать и причастить христиан. Еще планировалось довершить одного присоединяющегося. Ехал на один день. Билет я купил заблаговременно и сообщил заранее в Кременчуг и но­мер поезда, и вагона, и места. Как теперь уже я понимаю, это абсолютно рядовое обстоятельство и могло сыграть главную роль. Надо сказать, что в Кременчуге старообрядцы нашего согласия также разделились на две пар­тии, там сейчас официально зарегистрирован приход под окормлением епи­скопа курского. И вот, если информация была известна не только тем, к кому я ехал, но и всем остальным тоже, то тут, как говорится, возможны вариан­ты... Я думаю, что о моей поездке также стало известно и в Новозыбкове, который является районным центром Брянской области.

Ну, я еду на поезде Москва-Кременчуг. Подъезжаем мы к Брянску. Гра­ница. Таможня. Я, правда, сразу как-то не придал значения тому факту, что таможенник сразу ко мне подошел, хотя сидел я далеко от входа. Начался разговор.

- Вы такой-то? Попрошу вашу декларацию...

Там у меня были задекларированы 1300 рублей на обратный билет.

- Оружие, наркотики, ювелирные изделия, культурные ценности есть?

-Нет.

Если бы он спросил меня о церковных книгах или хотя бы антиквариате, я бы сказал - есть, а тут я считал, что ничего из перечисленного у меня нет.

- Откройте ваш багаж!

Со мной была сумочка, которую я и открыл. И прямо сверху лежали не­обходимые мне для службы книги: потребник с крещением, чин исповеди, Евангелие и моя личная книга - служебник, изданный в Уральске, в кото­ром собраны все три литургии.

- А это что?

Любой священник, которому приходилось ездить по духовным делам в какую-нибудь из наших бывших республик, легко может представить себя на моём месте. Я говорю:

- Это книги, по которым я должен совершать богослужение в Кременчуге.

В итоге меня ссадили с поезда, описали все мои вещи - там еще была лжица для причастия и маленький латунный крестик. Выдали мне бумагу, что я нарушил правила таможенного кодекса и такие-то правила. Я потом посмотрел все эти пункты нарушения, они предусматривали штраф в раз­мере стоимости этих предметов.

Мне сказали, чтобы я время от времени звонил им на таможню, инте­ресовался, что будет с вещами дальше.

- Теперь, - говорят, - вы можете ехать в Кременчуг.

Но я туда не поехал, так как мне стало не по чему молиться, а вернулся в Курск.

В начале мая я позвонил в Брянск, меня попросили прислать дополни­тельные бумаги, подтверждающие мой сан и прочее. Я послал. Затем меня приглашают на разговор в ФСБ. В июне ко мне подошли в Москве, но тогда я по времени не смог, так как уезжал в командировку, а в июле меня уже в Кур­ске нашли и предложили к 17 июля приехать в Брянское управление ФСБ.

Я приехал, и целый день с 10 до 16 часов мы разговаривали, и тут я ловлю себя на мысли, что собственно про книги меня и не спрашивают. Спрашивают да как вы живете, как работаете, да выезжаете ли вы за гра­ницу, да как часто и на какие деньги... Сколько всего сказано, а про книги - ни слова. Когда меня отпустили - я уехал.

И вот 6 сентября приезжает ко мне следователь из ФСБ Николай Нико­лаевич Игнатов, довольно молодой человек. Симпатичный, приятный. И только тогда я узнал, что оказывается ещё 10 мая возбуждено уголовное дело по 188 статье часть 2 - контрабанда. Николай Николаевич попросил меня дать подписку о невыезде, подписать какие-то другие бумаги.

Это было 6 числа. А 8 сентября этот следователь моё дело закрывает за отсутствием состава преступления. Я получаю уведомление о прекращении уголовного дела. С постановлением о прекращении дела я, дескать, могу там-то и там-то ознакомиться.

Но через месяц мне присылают совсем другой документ - обвинитель­ное заключение! Эта бумага была подписана всё тем же самым следова­телем Н. Н. Игнатовым и датирована тем же числом, что и постановление о прекращении преследования - 8 сентября. И - повестка в суд.

Я позвонил Николаю Николаевичу с недоумением. Но ведь он, ясное дело, просто винтик в этой системе, над ним множество начальников...

- Конечно, владыка. Маленького человека можно по­нять, на него надавили и всё такое... Но для вас-то дело обернулось судом, пробовали ли вы защищать себя?

- Обратился я в Генеральную прокуратуру, показал два документа от одного и того же числа: вот и вот - закрыли дело из-за отсутствия самого преступления и тут же написали обвинительное заключение по нему! Но, как у нас почему-то принято, из Генеральной прокуратуры мою жалобу пе­редали прямо в руки самому ответчику - прокурору Брянской области. Он мне направил сообщение, что факты проверены, что произошла ошибка, и оправдавшие вас будут наказаны. И действительно, Николаю Николаевичу влепили выговор и его начальнику тоже!

В это время мы с адвокатом (мне уже пришлось нанимать адвоката) об­наруживаем, что само уголовное дело было открыто задолго до того, как из Брянского краеведческого музея получили справку о том, что перевозимые мной книги являются очень большими культурными ценностями, общая стоимость которых, включая крестик и лжицу, составляет 580 рублей. Но мало этого, выясняется, что Брянский музей не уполномочен делать такого рода экспертизу, у него нет соответствующей лицензии, и к его сотрудникам с подобными вопросами органы дознания не должны были обращаться. Су­ществует письмо Министерства культуры России, где на этот факт обраща­ется внимание. Получается, что экспертиза, на которой зиждилось обвине­ние, незаконна, а заключение экспертов - липовая бумажка. Новую экспер­тизу провели в Российской государственной библиотеке. В заключении РГБ утверждается, что изъятые у меня книги не могут подпадать под действие законодательства, потому что они хотя и вышли в свет в начале века, но были изданы массовыми тиражами, их нельзя причислить к разряду куль­турных ценностей. Потом по постановлению суда была проведена ещё одна экспертиза - в региональном Центре судебной экспертизы. Там очень тща­тельно исследовали предметы и сделали выводы, что представленные предметы ни художественной, ни исторической, ни даже букинистической ценности не представляют. И оценили все мои вещи в 400 рублей.

Затем уже по настоянию прокурора все эти книги были направлены на экспертизу в Министерство культуры Российской Федерации. Там, не знаю, случайно это было или не случайно, но был подобран такой момент, когда главный эксперт отсутствовал, и экспертиза была сделана именно так, как требовалось для прокуратуры. Но каково же было наше удивление, когда при сопоставлении экспертизы, данной в РГБ, и той, что получена из Минкультуры, выясняется, что подписаны эти взаимоисключающие документы одними и теми же людьми!

Объяснить это можно только тем, что кто-то очень спешил и допустил прокол. В министерстве культуры все схватились за голову, и мгновенно, в тот же день, они отправили судье письмо с уведомлением о вручении об отзыве этой своей последней "экспертизы". Об отзыве, потому что это же форменный скандал.

Но в феврале, когда начался суд, оказалось, что этот документ об от­зыве постарались скрыть. Его не было в деле. И когда адвокат заявил хо­датайство о приобщении письма Минкультуры к делу, судья откуда-то дос­тал документ и сказал:

- Да-да, вот оно, вот оно!

Почему же оно "вот оно", а не в деле? - это, конечно, чисто риториче­ский вопрос.

- Владыка, то что вы рассказываете, похоже на лю­бое фальсифицированное заказное дело, каких немало се­годня в наших судах.

-Для меня это очевидно. Только вот кто заказчик - не могу сказать, но явно человек не бедный. Судья ничего не приняла во внимание. Приговор -три года. Не условно, ничего. Три года лагерей! Но, правда, тут же примени­ли амнистию, поэтому мы с вами пока ещё на свободе разговариваем. Хотя об амнистии я судью не просил, потому что я не могу согласиться с тем, в чём меня обвиняют. Я по-прежнему утверждаю, что обвинение несправед­ливое, невольно приходится думать, что главной целью этого процесса был не Александр Григорьевич Дубинин (моё мирское имя), а епископ Аполлина­рий, глава курских старообрядцев, в которых главным образом и метили.

- Во всём этом есть даже некий цинизм. Ведь мы, старообрядцы, в наибольшей степени страдаем, от то­го, что украденные у нас древние иконы и книги тайно вывозятся за границу и оседают там. в каких-то частных коллекциях. Но кажется, с этим бороться всерьёз ни таможенники, ни прокуроры, ни судьи не могут, за­то без труда и без угрызений совести слепят из неви­новного человека матёрого контрабандиста.

- Заказной характер судебного процесса надо мной настолько ясен всем, что на мою защиту тут же поднялись люди, которых я прежде никогда и не знал. Активисты правозащитных организаций, журналисты. Письма с про­тестами направляются в разные инстанции, в "Новых Известиях" на сле­дующий день после суда, то есть 7 февраля, выходит статья под заголовком "Назначен контрабандистом". Проходят пресс-конференции. Вышла масса материалов в брянских газетах, в "Аргументах и фактах". Меня пригласили принять участие в передаче "Слушается дело" на канале ТВЦ. Назначено слушание в комитете или комиссии Государственной Думы.

Ничего подобного я вообще-то не ожидал.

В сегодняшнем мире много зла и неправды и всякой нечистоты, но есть, есть люди, которые готовы защищать гонимого, помогать ближнему. В моей ситуации я увидел их вокруг себя. И большинство из них - пока еще не старообрядцы и вообще не христиане, во всяком случае не чувст­вуют себя так. Хотя, по сути, стараются делать христианское дело. Нам есть чему у них поучиться.

"Духовные ответы" 16 (2003), сс. 36-54.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования