Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
Мониторинг СМИАрхив публикаций ]
 Распечатать

"ПЕРМСКОЕ СТАРОВЕРИЕ": Старая вера и Третья волна. Размышления о будущем старообрядчества


1. Предварительные замечания.

Старообрядчество (включающее, помимо прочего, аутентичную православную традицию) обыкновенно воспринимается исключительно как осколок прошлого. Так же глубоко укоренено в массовом сознании восприятие будущего как мира, населенного преимущественно киборгами, мутантами, даже инопланетянами – мира, не имеющего ничего существенно общего не только с нашим прошлым, но и с нашим настоящим. Ненавязчивая пропаганда подталкивает народы планеты к тому, чтобы отказаться от сложившегося образа истории, образа человека, от накопленного веками культурного наследия. Никто не снимает фильмы, не пишет книги, например, о староверах двадцать третьего века, но вот о якобы грядущих битвах землян с галактическими монстрами не наслышаны разве что младенцы. Да и внимание самих православных христиан-старообрядцев сегодня обращено преимущественно в прошлое – при, как правило, смутном понимании настоящего и почти полном тумане в представлениях о грядущем. Среди древлеправославных интеллектуалов явно преобладают историки – по сравнению с представителями иных научных дисциплин. С одной стороны, именно историки нередко самостоятельно приходят к староверию, поскольку их профессия требует особого внимания к исторической правде, и в том числе – к правде о расколе русской церкви. Однако, с другой стороны, столь заметное преобладание историков – это тревожный показатель направленности вектора интеллектуальной жизни старообрядчества почти исключительно на то, что уже было. Невольно создается опасность восприятия древнего, но вечно молодого православия как всего лишь некоего музейного экспоната или фольклорной достопримечательности.

Более того, историческая наука просто по самой своей природе не в состоянии сделать какой-либо, даже самый простой, общественный прогноз. Это наука о прошлом, но не наука о будущем. Посему и теперь, как и столетия назад, картина будущего Старой веры едва ли не полностью складывается из довольно загадочных предсказаний Священного Писания и Священного Предания. Разумеется, о будущем невозможно судить так же достоверно и подробно, как о прошлом. В принципе нереально предсказать со стопроцентной уверенностью, в каком именно году произойдут те или иные возможные исторические события (в том случае, если они вообще произойдут). Однако сегодня мировая наука уже выработала относительно надежные способы понимания тенденций общественного развития, что позволяет построить довольно детальную картину завтрашнего мира, позволяет сделать достаточно адекватный, научный, и притом вариативный, прогноз развертывания той или иной общественной ситуации. В таком деле нужны совместные усилия экономистов, социологов, демографов, психологов, философов, политологов, медиков, экологов, инженеров, и многих других профессионалов. (На роль комплексного, междисциплинарного знания о будущем претендует футурология). При этом в старообрядчестве наблюдается огромный дефицит вышеперечисленных специалистов. Таким образом, древлеправославные христиане фактически отдают детальное понимание своего собственного будущего на откуп внешним исследователям. Да и последние не особо расположены к научной оценке перспектив старообрядчества. А такая оценка, на наш взгляд, принципиально важна для староверов. Ведь, например, насколько недальновидным, неспособным к прогнозу оказался так называемый "золотой век старообрядчества"! Кто из его "знаковых" фигур мог предположить в 1905-1917гг., что пройдет совсем немного времени, и грянет массовая, катастрофическая апостасия? Что те дети, которые вот сейчас выстроились в очередь на причастие, подрастут и станут плясать на месте вот этого алтаря, который будет превращен в сцену клуба? Неужели и сегодня староверам столь же неведомы духовные (и вообще жизненные) перспективы своих детей и внуков? Бесславный конец "золотого века", породившего множество богатых храмов, но, как оказалось, не давшего столь же обильного духовного плода, вопиет о необходимости обеспечения прогностической самостоятельности староверия, о необходимости взращивания в его рядах собственных специалистов по общественным прогнозам, принадлежащих к самым разным научным дисциплинам. А также профессионалов практического действия – ведь прогнозы важны не сами по себе. Зная тенденции общественного развития, можно научиться реально влиять на будущее, целенаправленно осуществлять на практике лучшие возможности, заложенные в действительности.

Такой подход способен привести к преумножению разнообразных благ не только у самих древлеправославных христиан, но и в нашем обществе в целом. Данная статья является размышлением не только о будущем носителей православной веры, но и о судьбе русскости, ибо аутентичное православие до сих пор составляет неявный духовный стержень народной русской культуры, без которого последняя давно бы уже прекратила свое существование, окончательно растворившись в мутных потоках космополитизма и конъюнктуры рынка. Т.е. разговор о будущем Старой веры на самом деле не обладает лишь узкоконфессиональным характером. Православные, еретики первого, второго и третьего чина, представители нехристианских религий, атеисты – все тем или иным образом связаны между собой в этом несовершенном мире. Как, на каких принципах они будут уживаться и даже взаимодействовать друг с другом в рамках отдельной страны и даже в рамках всей планеты – вот одна из ключевых проблем сегодняшнего человечества.

В деле научного понимания будущего ключевым вопросом является выбор подходящей теоретической базы исследования. Выбор теоретической концепции, на которую опирается решение проблемы, всегда зависит в науке от характера самой проблемы. Она же в нашем случае состоит в следующем. Численность старообрядцев уменьшилась в несколько раз за период советской власти. Главной причиной этого стал массовый отход от веры (апостасия), особенно распространенный среди старообрядческой молодежи. Просто разорвалась духовная связь поколений. (Хотя, разумеется, и фактор репрессий не следует списывать со счетов). Но и после падения советской власти численность приверженцев Старой веры далеко не восстановилась до прежней, дореволюционной величины, несмотря на прекращение насильственной пропаганды воинствующего атеизма. Уже это обстоятельство заставляет задуматься о том, что некий главный фактор умаления числа староверов, появившийся при советском строе, в полной мере действует и поныне. Таким образом, старообрядцы оказались наиболее численно пострадавшим на протяжении последнего столетия религиозным течением России. (Это тем более поразительно в силу того, что староверие прежде оставалось весьма многочисленным даже в условиях длительных и серьезных гонений со стороны династии Романовых). Какое же качественное изменение лежит в основе упомянутого количественного? Почему староверие в России (да и, пожалуй, во всем мире) вдруг оказалось в столь неблагоприятных условиях, пребывая в них и поныне, несмотря на сегодняшнюю относительную лояльность к нему со стороны властей?

Ответ прост – Старая вера оказалась плохо совместимой с индустриальной эпохой. Пока существовал традиционный, преимущественно аграрный, уклад жизни, староверие процветало, несмотря ни на что. В традиционном обществе вера структурирует социум, она не есть лишь частное дело. Религия, пронизывая и трудовую, и деловую жизнь староверов, тем самым оставалась для них глубоко общественным, публичным фактором. Крестьянская община, артель ремесленников, товарищество купцов – вот типичные социальные проявления старообрядчества того времени. Индустриализация нанесла сокрушительный удар по всем вышеперечисленным слоям. Вместо массы крестьян, кустарей и купцов появилась масса рабочих, инженеров, ученых, врачей и учителей. Потомки стали заниматься не тем, чем занимались предки, и, соответственно, стали жить во многом не так, как жили предки. Смена образа жизни во многих случаях, хотя и не во всех, повлекла радикальную смену мировоззрения. Апостасия была облегчена не только повсеместной атеистической пропагандой, но и тем, что, при содействии революций 1905 и 1917 годов, религия (или отсутствие таковой) официально, формально перестала быть общественно значимым фактором, стала вопросом частной жизни. Это формальное отношение к религии как частному делу, существующее и сегодня (более того, уже незамутненное пропагандой воинствующего безбожия), опирается на одно реальное обстоятельство. Вопрос о вере перестал структурировать социум тогда, когда размеры передового промышленного предприятия существенно превысили типичные размеры религиозной общины. (Именно с этого времени, как верующие, так и атеисты фактически стали винтиками гигантского промышленного и административного механизма). Русские предприниматели-старообрядцы (совместно со старообрядцами-рабочими) во многом заложили основы индустриального развития России. Долгое время община и завод были двумя сторонами единого целого. Но, в конце концов, рост самих староверческих предприятий, а также их объединение с другими предприятиями в интересах производства, сделали неизбежной потерю изначально старообрядческими фабриками и заводами своего конфессионального характера. И даже если бы не большевистская национализация, резко ускорившая этот процесс, старообрядческие предприятия наверняка были бы рано или поздно поглощены транснациональными корпорациями – и там, где раньше работники были связаны между собой множеством родственных уз и ходили в одну церковь, трудилась бы пестрая толпа гастарбайтеров (что, собственно, сегодня и происходит).

Но всё же почему старообрядчество численно захирело в рамках частной жизни? Почему утрата общественной стороны староверия стала для него столь серьезной потерей? Можно, конечно, с одной стороны, подчеркнуть, что частная жизнь серьезно изменилась за последние сто лет, и посетовать на то, что традиционный быт занимал уж слишком большое место в жизни дореволюционных староверов – до такой степени, что вопросы быта плавно перетекали в вопросы веры и наоборот. Таким образом, когда в связи со сменой профессии, сменой образа жизни был утрачен традиционный быт, зачастую вместе с ним была утрачена и вера. Вместе с тем, с другой стороны, христианин должен быть христианином всегда и везде, во всех аспектах своей жизни. Он не может быть одним человеком на работе, принципиально другим – дома, и уж совсем третьим – в церкви по воскресеньям. Узкие частные рамки тесны настоящему христианству – православие требует целостности образа жизни. Однако индустриальная эпоха не только не предполагает такой целостности, но и всячески противится ей.

Тем не менее, следует признать, что становление индустриального общества было жизненно необходимо для русского народа – в целях сохранения конкурентноспособности русских, да и просто для их самосохранения. Сегодня любая развитая страна не нуждается в таком количестве крестьян и кустарей, в каком они были представлены в царской России. Могут ли староверы сегодня отделиться от остальной России, от мира вообще, и жить, как жили предки –автономно, самостоятельно, и притом традиционным укладом? Нет! Бегство себя исчерпало. В процессе глобализации земной шарик становится особенно тесным. Расстояние и время стремительно сокращаются. Спрятаться от глобальных проблем всё труднее, а скоро будет совсем негде. И тот, кто сегодня уединенно живет в тайге, завтра рискует встретить там либо лесорубов с новейшей техникой, либо иностранных туристов. (Вероятно, некоторых староверов, особо последовательных в традиционном образе жизни, ожидает в довольно близкой перспективе пребывание в рекламных туристических проспектах рядом с папуасами и зулусами – в качестве развлекательной "допотопной" экзотики). Роль беспомощного объекта бизнес-манипуляций – это сегодня единственная роль, уготованная представителям той или иной доиндустриальной культуры, где бы они ни жили – в сибирских снегах или в африканской саванне. И даже гипотетические гонения теперь больше не могут являться серьезной причиной для бегства. Издревле, как только начинались гонения, христиане бежали в горы, леса и катакомбы, покидая свои города и села, вынужденно отделяя себя от жизни своих народов. Однако сегодня мы живем в мире крылатых ракет, "умных" бомб, а также спутников-шпионов, сканирующих едва ли не каждый квадратный метр на земле, и даже "заглядывающих" под землю. В силу этого леса и катакомбы более не могут считаться надежным укрытием для кого бы то ни было. Теперь христиане просто обречены не бежать от любых возможных гонений куда глаза глядят, а спасаться исключительно в своих собственных городах и весях, среди нехристианского окружения. Отныне жизнь православных христиан неразрывно связана с жизнью тех народов, частью которых они являются, и, прежде всего, – с жизнью русского народа. Это обстоятельство многократно усиливает христианскую ответственность староверов за исторические судьбы своих стран. Если народ будет единством самостоятельных, независимых субъектов общественной жизни, а не слабой, безликой, манипулируемой извне толпой, то и Церковь сможет благополучно сохраниться среди него до "скончания времен". Со своей стороны, православные старообрядцы смогут подавать пример народам, смогут являться первопроходцами новых социальных рубежей – но лишь в том случае, если староверие будет существовать в обозримом будущем как православие двадцать первого века, а не в качестве осколка века семнадцатого (или девятнадцатого). Причем православие двадцать первого века должно быть прежде всего православием, должно сохранять верность православной традиции, должно поддерживать целостный образ жизни христианина, подорванный индустриальной эпохой.

Таким образом, задача, объективно стоящая перед староверием, такова: как погружаться в древность, при этом развиваясь, не возвращаясь в старые условия как таковые?

Итак, проблема сформулирована. Осталось выбрать теоретическую концепцию для ее решения. Благо, что таковая уже существует. Развернутый образ преодоления индустриального социума и восстановления (на новом уровне развития) преемственности с традиционным обществом – это концепция Третьей волны американского футуролога Элвина Тоффлера. (Исследование под названием "Третья волна" вышло еще в 1980 году, но с тех пор не утратило своей актуальности. Хотя Тоффлер и не претендовал тогда на точный научный прогноз, но многие из его предсказаний уже сбылись, а многие другие находятся в процессе осуществления). Важно подчеркнуть, что наш выбор не является произвольным – в том числе и потому, что сам Тоффлер рассматривает религиозные общины в качестве одного из важных субъектов (наряду со многими другими) описываемой им общественной трансформации. В то время как, например, в теории марксизма (т.е. под несколько другим углом зрения), главным и подавляющим субъектом общественных изменений выступает передовой класс, состоящий из представителей различных конфессий, а также из атеистов.

Тем не менее, не все нюансы, не все частности во взглядах самого Тоффлера могут быть признаны соответствующими православному учению, и тем самым – подходящими для православных старообрядцев. Поэтому наши размышления являются не буквальным следованием за всеми деталями тоффлеровской концепции, но, скорее, "свободной вариацией" "на тему" Третьей волны.

Мы надеемся, что изложенное далее (не претендующее на статус истины в последней инстанции) выступит началом большого разговора о будущем староверия, в котором, возможно, будут предложены и другие, альтернативные по отношению к теории Третьей волны, концептуальные подходы к рассматриваемой проблеме.

2. Что такое Третья волна?

Волны Тоффлера – это волны общественных перемен. Книга "Третья волна" написана в рамках постиндустриалистской метатеории (хотя сам Тоффлер подчеркивает свои разногласия с основателем постиндустриализма Дэниелом Беллом). Отсюда можно приблизительно охарактеризовать Первую волну (начавшуюся несколько тысячелетий назад) как процесс становления аграрного, традиционного, доиндустриального общества, Вторую волну (берущую начало в 17-м веке в Европе – параллельно и, скорее всего, взаимосвязанно с расколом русской церкви) – как процесс становления индустриального общества, а Третью (зародившуюся после Второй мировой войны) – постиндустриального. Но если Белл рассматривает постиндустриальное общество лишь как усложняющееся индустриальное, то, согласно Тоффлеру, Третья, нарастающая, волна во многом противоположна по своим принципам Второй, уже во многом уходящей, волне – подобно тому, как Вторая волна во многом противоположна Первой. Отсюда проистекает острый конфликт между двумя соседними волнами.

Человек Первой волны потреблял в основном то же, что и производил своими руками. Производитель и потребитель были объединены в одном лице – "производителя для себя". В экономике же Второй волны производитель оторван от потребителя, и посему господствует рынок, который понимается Тоффлером не совсем традиционно – прежде всего как "сеть обмена", как посредник между производителем и потребителем. Человек Второй волны зависит от рынка, а не от своих навыков, служащих удовлетворению жизненных потребностей. Тоффлер пишет о Второй волне: "В таком обществе, независимо от его политической структуры, покупаются, продаются, являются предметом торговли и обмена не только продукты труда, но и сам труд, идеи, искусство, а также и душа человека" (с.86; здесь и далее указания на страницы даются по изданию: Тоффлер Э. Третья волна. М., 2002). В условиях же Третьей волны, при еще сохраняющемся рынке, доля производства продуктов и услуг для рынка падает, а для себя – растет, и посему экономика Третьей волны начинает напоминать экономику Первой. Возрастание роли работы на себя во многом возвращает уважение к навыкам ручного труда. (И мы это видим, например, когда сегодня староверы строят огромные храмы преимущественно своими руками). Однако не только во второстепенной роли рынка состоит возврат Третьей волны (хотя и на новом уровне) к порядкам традиционного общества. К анализу волн Тоффлер применяет гегелевскую диалектическую логику во всех ее нюансах: "Поразительно, но по многим признакам цивилизация Третьей волны несет в себе черты сходства с Первой волной, в частности, можно назвать децентрализацию и уменьшение масштабов производства, возобновляемые источники энергии, деурбанизацию, надомную работу и т.п. Иначе, мы наблюдаем нечто типа диалектического возврата к прошлому. Вот почему многое из нынешних нововведений, подобно комете с ее хвостом, влечет за собой напоминание о прошлом. В наиболее быстро развивающихся сообществах Третьей волны мы встречаемся с явлениями, которые вызывают ощущение déjà vu, обладающими всей притягательностью патриархального прошлого. Самое удивительное, что цивилизации Первой и Третьей волны более сходны между собой, чем с цивилизацией Второй волны. Иными словами, они кажутся родственными" (с.538-539). Цивилизация Третьей волны "привлекает внимание не к слабости, нищете и несчастьям мира Первой волны, но к присущей ему силе. Те самые черты этой старой цивилизации, которые кажутся отсталостью с точки зрения Второй волны, являются потенциальным преимуществом по меркам приближающейся Третьей волны" (с.555).

Вторая волна в основном потребляет невозобновляемые ресурсы, характеризуется массовым производством и массовым распределением. Ко Второй волне в равной мере относятся как страны капитализма, так и страны социализма. Согласно Тоффлеру, большевики – это партия Второй волны. Но и постсоветская реальность, как мы теперь видим, в общем и целом не вышла за эти рамки. Россия живет сегодня главным образом за счет экспорта невозобновляемых ресурсов, отличаясь при этом высоким уровнем бюрократизма и централизации управления, что составляет характерные признаки Второй волны.

Вторая волна до сих пор довольно могущественна, у нее пока есть ресурсы для поддержки существующего положения. Однако она уже испытывает серьезный качественный кризис, и, в конечном счете, она обречена. Грядущее исчерпание невозобновляемых источников энергии, угроза биосфере со стороны индустриального производства и кризис личности неизбежно подводят под ней черту. Сегодняшний рекордный рост цен на нефть, проблемы с климатом и распространение разрушительного поведения убедительно демонстрируют правоту Тоффлера. Шесть принципов Второй волны – стандартизация, специализация, синхронизация, концентрация, максимизация и централизация – в условиях Третьей волны подвергаются радикальному пересмотру.

Производство Третьей волны – это немассовое наукоемкое производство, преимущественно на заказ.

Так же и общество по мере нарастания Третьей волны становится всё менее массовым: "В отличие от крайней стандартизации поведения, идей, языка и образа жизни массового общества, общество будущего начнет строиться на сегментации и дифференциации" (с.565). Отсюда важным политическим принципом Третьей волны выступает власть меньшинств. И эта власть формируется не от нарочитого желания потакать различным маргинальным группам, а просто в силу того, что общественное большинство при наступлении Третьей волны становится всё более временным и неуловимым. Соответственно, сегодняшние выступления от имени большинства на самом деле, как правило, являются выступлениями от имени того или иного активного и напористого меньшинства, пусть даже и довольно многочисленного.

Староверы, в качестве меньшинства, хранящего заветы традиционного общества, хранящего память о периоде небывалого распространения православия в условиях Первой волны, как нельзя лучше соответствуют духу Третьей волны. Аутентичная православная традиция, составляющая стержень такого многообразного явления как староверие, является ответом в том числе и на психологические вызовы времени: "Чтобы создать желаемую эмоциональную жизнь и здоровую психосферу для зарождающейся цивилизации будущего, мы должны признать три основных требования любой личности: потребности в общности, структуре и смысле. Поняв, как крах общества Второй волны подрывает эти потребности, мы смогли бы приступить к созданию более здоровой психологической среды для нас самих и наших детей в будущем" (с.581).

Далее мы рассмотрим с точки зрения Третьей волны ряд проблем, которые сегодня весьма волнуют древлеправославных христиан, являются горячо обсуждаемыми среди них: Интернет, многодетность и перспективы иночества.

3. Зачем старообрядцам Интернет?

Коммуникативные характеристики Второй волны складываются в следующую картину: "В средствах массовой информации, от газет и радио до кино и телевидения, – повсюду мы опять-таки обнаруживаем основные принципы фабричного производства. Все они штампуют одинаковые сообщения для миллионов мозгов, так же как фабрика штампует один и тот же товар, чтобы он использовался в миллионах домов" (с.75). Совокупность стандартизированных, централизованно разработанных образов Второй волны – от коммерческих до политических – способствует стандартизации поведения в нужном для индустриальной системы русле. Информационная сфера Третьей волны совсем другая: "Вместо культурного доминирования нескольких средств массовой информации в цивилизации Третьей волны начнут преобладать интерактивные, демассифицированные средства, обеспечивающие максимальное разнообразие и даже персональные информационные запросы" (с.560). С помощью интерактивности происходит размывание жесткого деления на производителей и потребителей также и в сфере распространения информации, как и в прочих сферах жизни общества. Кроме того, в условиях Третьей волны люди уже не получают готовую мысленную модель реальности, они формируют эту модель самостоятельно из фрагментов самой разнообразной информации, что открывает перспективы духовного роста. Наконец, важным процессом в рамках Третьей волны является демассификация СМИ, связанная с увеличением информационных потоков – падают тиражи крупных, общенациональных изданий, и растут тиражи местных газет, а также изданий по интересам. (Этот же процесс охватывает радиостанции и телевизионные каналы). И во все перечисленные тенденции прекрасно укладывается Интернет. Предсказание победного шествия по планете компьютерных сетей, сделанное еще в 1980 году, когда они находились в зачаточном состоянии, является одним из самых впечатляющих и успешных предсказаний Тоффлера.

С точки зрения православного сознания, основное содержание Интернета является зеркалом апостасии. Однако это не является "родовой чертой" Интернета. Таким же зеркалом апостасии сегодня стала книжная продукция, а также газеты, радио и телевидение. Вместе с тем, по сравнению с остальными средствами коммуникации, у Интернета есть неоспоримое преимущество – всемирная компьютерная сеть относительно легко и быстро наполняется именно той информацией, которую хотят вложить туда люди. Посему коллективными усилиями можно сформировать православный сегмент Интернета, и для этого не существует никаких непреодолимых препятствий. Строго говоря, древлеправославный Интернет уже существует несколько лет, и теперь можно оценить те или иные характеристики его бытия. То, что рассматривается далее в этом разделе, основано на реальном опыте сетевых коммуникаций между старообрядцами.

Насколько же необходим Интернет староверам? Могут ли прожить старообрядцы без Интернета вообще? Строго говоря, могут. Столетия ведь жили в условиях коммуникаций Первой волны (пешие переходы, письма с оказией и т.д.), и еще проживут, благо сегодня есть и способы коммуникаций, характерные для Второй волны (например, телефон). Вопрос в том, какие именно преимущества дает или может дать старообрядцам использование компьютерных сетей во всемирном масштабе? И какие издержки это может принести? Сначала о преимуществах:

А.) Обеспечение информационной независимости. Непосредственные коммуникации между староверами, находящимися порой за тысячи километров друг от друга, постепенно вытесняют из их жизни тупое смотрение в телевизионный "ящик" с его "промыванием мозгов". Обмен редкой, а то и просто эксклюзивной информацией по Интернету восполняет те информационные "пробелы", которые остаются после ТВ, радио и газет. При этом информация может многократно перепроверяться, что делает староверие надежно защищенным от любых духовных "атак" со стороны традиционных СМИ.

Б.) Обеспечение надежной и многосторонней связи с братьями и сестрами во Христе тех старообрядцев, кто живет в отдалении от храмов и общин, нередко даже в экзотических странах, преодоление "чумы одиночества".

В.) Связь в режиме реального времени. Конкурентноспособность любого сообщества Третьей волны во многом зависит от скорости и оперативности коммуникаций. Церковь может реально укрепиться благодаря этому фактору, особенно в гипотетических условиях гонений.

Г.) Размещение чрезвычайно важных для христианина (и порой редких) материалов: Библии, творений святых отцов, постановлений церковных соборов, Кормчей, Пролога, православных песнопений и т.д. – с максимально облегченным доступом к этим материалам.

Д.) Проповедь древлеправославия среди широких масс. Распространение и удешевление широкополосной связи делает в перспективе возможным даже создание во всемирном масштабе древлеправославного радио и телевидения. Ведь Интернет-радио и Интернет-ТВ не требуют столь же огромных финансовых затрат и столь же обширного штата сотрудников, как традиционное радио и телевидение. О таком радикальном расширении проповеди православия наши благочестивые предки даже не могли мечтать.

Е.) Коллективный разум православных христиан может служить в Интернете неплохим дополнением церковной соборности. А при условиях разработки соответствующих процедур и дальнейшего распространения доступа староверов к мировой компьютерной сети, церковные соборы в особых случаях можно будет проводить дистанционно (не собираясь физически в одном месте), с помощью одновременной передачи видеоизображений, голосовых сообщений и текстов по Интернету, используя его интерактивные возможности.

Теперь об издержках:

А.) Несмотря на то, что технологически Интернет устроен как иерархия, в социокультурном плане – это, безусловно, не иерархия, но сеть, в которой все пользователи равноправны (за исключением администраторов, чья власть, впрочем, не распространяется за пределы тех или иных отдельных ресурсов). Однако православная Церковь устроена именно как иерархия: архиереи, иереи, миряне. Равноправие клириков и мирян в качестве пользователей нередко провоцирует в Интернете проявления неуважения к священному сану.

Б.) В Интернете можно быть анонимным, можно носить ту или иную "маску". Этой свободой нередко злоупотребляют те реальные или порой даже мнимые староверы, которые хамят, клевещут и устраивают в Сети различные провокации. (Несмотря на то, что Интернет, как мы уже отмечали, устойчив к информационным атакам извне, он нередко беззащитен перед атаками изнутри него самого). Это портит образ староверия в глазах нестарообрядцев, перед которыми разворачивается в Сети картина старообрядческого (или даже псевдостарообрядческого) бескультурья.

В.) В силу неравномерной вовлеченности в Интернет древлеправославных христиан, старообрядческий сегмент Сети представляет собой пока что во многом "кривое зеркало" староверия.

Однако эти издержки в принципе преодолимы. Можно указать, по крайней мере, на две необходимых меры по их преодолению и по усилению позитивного эффекта от применения Интернета старообрядцами. Во-первых, нужно стремиться подключить к Интернету каждую древлеправославную общину. Во-вторых, в дополнение к существующим старообрядческим форумам, которые представляют собой по сути "проходной двор" со значительным представительством новообрядцев, важно создать новый тип форума (и эта идея уже высказывалась) – закрытый для "внешних" (например, строго в рамках РПсЦ) и неанонимный форум, где модерация осуществлялась бы, желательно, клириками. Его нужно создать в качестве некоего конструктивного "мозгового штурма" тех или иных церковных проблем, который трудноосуществим сегодня в Сети – в силу влияния иноверцев и "черного пиара" (преимущественно анонимного).

В любом случае, появившийся старообрядческий Интернет невозможно "закрыть", как невозможно обратно "закрыть" для европейцев открытую ими для себя Америку. Но можно и нужно сделать его бытие в большей степени соответствующим православию.

4. Возрождение многодетности.

Издавна староверие славилось многодетностью. Православный взгляд на детей, как на безусловное благо, был хорошо укоренен в общественной структуре Первой волны, когда дети фактически выступали прежде всего как дополнительные рабочие руки в большом крестьянском или ремесленном хозяйстве. Затраты на обучение и вообще на социализацию детей, почти целиком в таких условиях возложенные на семью, в обществах Первой волны были минимальны – ведь крестьянский или кустарный труд обычно не требует высокой квалификации. Скромные вложения в ребенка, как правило, всё равно оборачивались ощутимой производственной выгодой. Соответственно, чем большим числом детей, да и прочих помощников-родственников, обладала семья Первой волны, тем она была благополучней. Выбытие работников по старости или болезни – появление в семье иждивенцев – легко компенсировалось новым работающим поколением.

Отличительной же особенностью всех обществ Второй волны, напротив, выступает господство малой, "нуклеарной" семьи, состоящей только из представителей двух поколений – отца, матери, их детей. Разрушение больших, многодетных, патриархальных семей Первой волны, состоящих из десятков представителей нескольких поколений, сопровождалось стрессами и внутрисемейными конфликтами. Тоффлер отмечает: "Когда экономическое производство сместилось с поля на завод, семья утратила возможность работать вместе как производственная ячейка. Чтобы получить рабочих для фабричного производства, ключевые функции семьи были распределены между новыми специализированными учреждениями. Воспитание ребенка было передано школе. Забота о пожилых людях перешла в ведение приютов для бедняков, домов для престарелых или частных лечебниц. Помимо всего этого, новому обществу была нужна мобильность. Ему требовались рабочие, которые могли бы в поисках работы переезжать с места на место. Перегруженная престарелыми родственниками, больными и увечными, а также большим количеством детей, большая семья была чем угодно, но только не мобильной ячейкой" (с.64).

"Нуклеарная", малодетная семья стала фактическим стандартом Второй волны, одной из нескольких ее основ, социально-признанной моделью семейного устройства.

Возросшая квалификация работников требовала всё больших затрат на обучение (и в целом на социализацию) подрастающего поколения. Значительную часть этих расходов взяли на себя государство и частные корпорации, однако и на долю семьи Второй волны выпала немалая ноша по взращиванию успешных, достойных членов нового общества. Ситуация осложнялась тем, что теперь дети, в отличие от производства Первой волны, уже не могли помогать взрослым в их работе. (Ребенок и станок, ребенок и любой промышленный механизм несовместимы. Детский труд на фабриках и заводах был настолько опасен, что практически повсеместно попал под запрет или под существенные ограничения). Посему из фактора экономического благополучия семьи, дети превратились для нее в фактор экономического неблагополучия. (Так, сегодня в России появление даже второго ребенка в большинстве случаев служит причиной серьезного и долговременного кризиса семейного бюджета). Контрацепция и аборты стали "визитной карточкой" индустриального социума.

Однако для православия контрацепция чрезвычайно нежелательна, аборт же прямо запрещен Христовой верой как детоубийство. Посему староверие оказалось где-то на семейной обочине Второй волны, оставаясь в целом нетипичным, несвойственным для индустриального общества явлением. Где-то многодетные семьи староверов выживают благодаря тому, что воспроизводят деревенские условия Первой волны. Где-то держатся за счет бизнеса главы семейства. Где-то – лишь с помощью невероятных усилий и случайных заработков. Ни первое, ни второе, ни третье не может считаться системным решением проблемы многодетности, не является той жизненной программой, которую староверы могут предложить обществу как единому целому в качестве христианского примера для подражания. Ведь не все могут (и не все должны) стать крестьянами или бизнесменами, да и случайность бывает благоприятной далеко не всегда. Пока не изменится сам тип общества в целом, все раздающиеся сегодня призывы старообрядческих деятелей к широким массам с пропагандой многодетности, не достигнут цели. Моральные обличения в сторону сограждан, не желающих взваливать на себя бремя многодетности, обвинения в эгоизме в их адрес, теряют большую часть своей силы только потому, что совершенно неясно, кому именно и почему именно будет хорошо от трех-пяти-семи детей в семье вместо двух? (Берем ситуацию отсутствия аборта, т.е. детоубийства). Ведь отказ от эгоизма предполагает, помимо прочего, преподнесение кому-либо некоего блага. Кто же получает однозначное и бесспорное благо от многодетности в развитом индустриальном социуме – в обществе Второй волны? Надо честно признать – практически никто. (Разве что может получить выгоду армия, но взращивание мальчиков главным образом в качестве "пушечного мяса", а девочек – в качестве производителей "пушечного мяса" следующего поколения, выглядит невероятным цинизмом). Для государства как целого, дети – обуза, лишняя статья расходов. (Даже в СССР, где лозунг "Всё лучшее – детям!" не был пустой формальностью, долгое время не велась широкомасштабная борьба с абортами, принявшими среди советских людей характер эпидемии). Бизнес равнодушно смотрит на пополнение молодежью армии безработных. Сами родители с трудом пытаются разместить своих чад на ограниченной типовой жилплощади, отдавая им едва ли не последнее.

Как же сделать многодетность общественно необходимой здесь и сейчас? Или же, если не сегодня, то хотя бы завтра?

Массовый возврат к натуральному хозяйству Первой волны, основанному на ручном труде, хотя и поспособствовал бы многодетности, но сделал бы сегодня любую страну легкой добычей врагов или просто конкурентов. Однако семья Третьей волны, целиком и полностью соответствуя сегодня, в отличие от семьи Первой волны, тенденциям общественного развития, вместе с тем, открывает дорогу для массовой многодетности. Разумеется, семья Третьей волны вызревает не на пустом месте, а вместе со всем обществом Третьей волны в целом.

 Центром цивилизации Третьей волны, с точки зрения Тоффлера, выступает дом. Именно дом, а не завод или офис, поскольку значительная часть работы (а иногда и вся работа) переносится домой – благодаря усовершенствованию труда, благодаря переходу от его машинной формы к автоматизированной. Распространение компьютеров, оптоволоконной связи и (пока в меньшей степени) роботов уже сегодня сделало для многих семей перенос работы на дом повседневной реальностью. Тоффлер именует "электронным коттеджем" такой суперсовременный дом, ставший производственной единицей – по примеру дома Первой волны, но на гораздо более высоком уровне развития.

Как и в обществе Первой волны, дети Третьей волны способны помогать взрослым в их работе – ведь робот во многих случаях безопаснее для ребенка, и легче поддается управлению с его стороны, нежели простой механизм. Тоффлер пишет: "В "электронном коттедже" дети не только наблюдают за работой, они могут, по достижении определенного возраста, участвовать в ней сами. Запрещение детского труда в период Второй волны – изначально необходимое и продиктованное самыми лучшими намерениями, но сейчас по большей части превратившееся в устаревшее решение держать молодых людей подальше от многолюдного рынка рабочих мест – станет труднее проводить в жизнь при работе дома. Некоторые виды работ могут быть специально предназначены для подростков и даже входить в их образование" (с.359). Таким образом, Третья волна, по мнению Тоффлера, способна решить проблему молодежной безработицы (и сопутствующих ей социальных пороков), принципиально неразрешимую силами Второй волны. Более того, не только подростки, но и дети младшего возраста могут выполнять посильную работу с помощью той разновидности автоматизированного оборудования, которая не требует напряженного контроля и наличия высокой квалификации работника. Соответственно, как и в условиях Первой волны, чем больше в семье детей – тем больше работы может быть выполнено, и тем крепче будет благосостояние семьи. Домашний труд в Третьей волне, как и в Первой, может быть частью домашнего образования: "Родителям, желающим учить своих детей дома, школы обязаны помогать, а не относиться к ним как к чудакам или нарушителям закона" (с.584-585). (Столь же оправданной, по Тоффлеру, выглядит идея систематического материального вознаграждения государством семей, самостоятельно заботящихся о своих стариках, не отправляющих старшее поколение в дома престарелых, что поспособствует одной из семейных тенденций Третьей волны, а именно – возрождению большой, расширенной семьи).

В общем и целом социализация молодежи выглядит в обществе Третьей волны следующим образом: "Многие дети станут учиться не в классной аудитории. … Исчезнет строгая возрастная изоляция, молодые и старые будут общаться друг с другом. Образование, более разнообразное и тесно связанное с работой, будет продолжаться в течение всей жизни. А сама работа … вероятно, начнется раньше, чем это было у одного или двух последних поколений. В силу этих причин цивилизация Третьей волны может оказывать предпочтение совсем другим чертам характера у молодых, таким, как независимость от мнений сверстников, меньшая ориентация на потребление и меньшее гедонистическое зацикливание на самом себе" (с.606).

Кроме того, компьютеры и современные телекоммуникации, по мнению Тоффлера, "освободят большинство из нас от необходимости ездить на работу – этой центробежной силы, которая разобщает нас по утрам, вовлекает в поверхностные отношения на работе, ослабляя наши более важные связи в семье и общине. Позволяя большому числу людей работать дома (или в близлежащих центрах занятости), новые технологии могли бы способствовать более теплой атмосфере в семье и более тесной, однородной жизни общины. … Вероятно, пары, проводящие много времени за совместной работой дома в течение дня, захотят куда-нибудь пойти вечером. (Сейчас человек, приехавший с работы домой, чаще всего так устает, что отказывается выходить из дома). Поскольку средства коммуникации начинают заменять поездки, мы можем ожидать, что … оживятся церковные приходы и деятельность групп добровольцев – и всё это, или почти всё, на уровне живого общения" (с.588-589).

Из всего вышеизложенного в этой части нашей статьи, вытекает то, почему Тоффлер прямо указывает на "консервативные церкви" как на потенциальных сторонников "электронного коттеджа".

5. Перспективы иночества.

Другой "полюс" христианской жизни, по сравнению с многодетными семьями – это иночество, которое в сегодняшнем староверии весьма немногочисленно, даже по сравнению с ситуацией столетней давности. Разумеется, путь каждого инока к отречению от мира глубоко индивидуален, посему невозможно проводить какие-то пропагандистские кампании по "набору" в монахи, и тем более – устраивать православные монастыри по принципу "потемкинских деревень". Но почему же естественный процесс формирования иночества сегодня, как говорится, "еле теплится"? Не вдаваясь в сугубо духовный аспект проблемы, посмотрим на нее с другой стороны, на которую обычно обращают мало внимания.

Примерный режим православного монаха: 8 часов молитва, 8 часов сон, 8 часов работа. Так вот, чем именно можно заняться сегодня инокам в часы, отведенные на работу? Не у всех, потенциально тяготеющих к иночеству, хватает духа и способностей на то, чтобы решиться жить в скиту, но общежительных монастырей в староверии буквально единицы. Ибо какой коллективный труд сегодня востребован? Бродячая жизнь гастарбайтеров монахам явно не подходит. В крупную корпорацию их тоже не встроить, ибо иноки не могут подчиняться мирским правилам. А иконы можно и поодиночке писать. Монастырь – это коллектив, в той или иной форме, в той или иной степени помогающий инокам преодолевать невзгоды на пути отречения от мира. Поэтому монастырь не может быть громоздкой, пусть даже и экономически могущественной, корпорацией, в которой каждый сотрудник даже не знаком с большинством других. Ограничения, налагаемые на размер монастырей, фатальным образом сказываются на их перспективах в рамках Второй волны. В социуме Первой волны экономика держалась на общине, на коллективном хозяйстве – и монастыри тоже процветали: либо как крестьянское хозяйство, либо как артель, либо даже как помещичье землевладение. Вторая волна, с победой крупных промышленных корпораций, оттесняющих с рынка все прочие производственные коллективы, не оставляет достойного места для настоящего, не бутафорского, монастыря. Что же в экономике должно произойти такого, что позволило бы иноческому общежительству занять в ней достойное место?

Тоффлер, как человек из протестантского мира, практически ничего не пишет об иночестве в "Третьей волне". Однако при этом показывает множество таких путей будущего экономического развития, которыми, в принципе, могут воспользоваться и монастыри.

Прежде всего – это перспектива энергетической независимости: "Большая часть энергетических запасов будет обеспечиваться за счет возобновляемых, а не истощаемых, источников. Энергетическая база Третьей волны не станет зависеть от сконцентрированных в нескольких местах источников топлива, будет пользоваться и целым спектром разбросанных в разных местах источников энергии" (с.233). Трудно сказать, какой именно набор технологий будет обеспечивать энергетическую независимость, например, через 20-30 лет. Однако обычное возражение против возобновляемых источников энергии, состоящее в указании на их недостаточную продуктивность, не имеет отношения к монастырям или небольшим общинам (и даже к отдельным "электронным коттеджам", оснащенным собственными генераторами), не нуждающимся в том огромном количестве энергии, которое потребляется крупными заводами или жилыми кварталами городов-миллионников. (Более того, по мере роста наукоемкости технологий, серьезно уменьшается энергоемкость производства).

Система домашней работы, в которую также могут быть вовлечены монастыри, уменьшает вынужденную "горизонтальную" мобильность, характерную для Второй волны. Это особенно важно для иноков потому, что их переход из монастыря в монастырь, по идее, является, скорее, исключением, нежели правилом. "Если работающие смогут выполнять всю работу или часть ее дома, они не должны будут переезжать каждый раз при перемене работы, как многим приходится поступать сейчас. Они могут просто "войти" в другой компьютер" (с.335-336). (Как мы уже видели, Тоффлер отмечает, что снижение вынужденной мобильности обеспечивает повышение стабильности жизни и возрождение местных добровольных организаций – в том числе и религиозных общин).

Монастырь может влиться в основное течение экономики Третьей волны также и потому, что он может рассматриваться как особый вариант так называемой "электронной расширенной семьи" ("семьей" в США обычно именуется любой коллектив людей, проживающих вместе и ведущих совместное хозяйство), локализованной в "электронном коттедже": "Внешняя задача сплачивает группу. Она может также обеспечить необходимую экономическую основу. Если внешняя задача – оформление нового изделия, ведение "электронной канцелярии" больницы, обработка данных для транспортной авиалинии, то электронная коммуна будущего может и в самом деле превратиться во вполне работоспособный и стабильный тип семьи" (с.361).

Православные монахи (или, по крайней мере, значительная их часть) всегда стремились жить в уединении, вдали от обжитых мест и мирской суеты. Тем самым, иноки превращались в первопроходцев, в распространителей цивилизации на всё большее количество территорий. Так была заселена Московская Русь, когда за иноками следовали крестьяне и ремесленники, образуя вокруг монастырей новые поселения. Сегодня цивилизация подошла уже к границам Мирового океана, и монашеские общины, вполне возможно, окажутся среди первых постоянных обитателей его доселе безлюдных просторов, в том числе и в подводных поселениях. Тоффлер пишет: "Первая историческая волна социальных изменений на Земле прошла тогда, когда наши предки перестали полагаться на собирательство и охоту и начали одомашнивать животных и возделывать почву. В наших отношениях с морем мы сейчас находимся как раз на этой стадии. В голодном мире океан может помочь преодолеть продовольственную проблему. Должным образом возделанный и превращенный в ранчо, океан предлагает нам действительно неиссякаемый источник отчаянно необходимого протеина. Современное промысловое рыболовство, которое высоко индустриализировано, … приводит в результате к безжалостному истреблению и угрозе тотального исчезновения многих форм морской жизни. По контрасту "умная" аквакультура – разведение и выращивание рыбы, сбор водорослей – может пробить брешь в продовольственном кризисе, не повреждая хрупкой биосферы, от которой зависит вся наша жизнь" (с.244-245). Так же перспективно получение из глубин океана различных лекарственных средств. Отсюда: "По мере развития этих технологий мы, возможно, станем очевидцами создания надводных и подводных "аквадеревень" и плавучих заводов. Сочетание нулевых затрат на недвижимость (по крайней мере в настоящее время) с дешевой энергией, получаемой из ресурсов океана (ветер, теплые течения или приливы), могут сделать этот тип сооружений конкурентами земных" (с.246).

Тоффлер упоминает также об еще более радикальных проектах расширения границ цивилизованного мира, связанных с космическими поселениями на орбите или же непосредственно на планетах и спутниках Солнечной системы. И здесь перспективы иночества, на наш взгляд, великолепны как никогда. Дело в том, что космос никогда не станет пригодным местом для рождения и взращивания детей, что бы об этом ни думали писатели-фантасты. Даже частичное несоблюдение земных условий способно вызвать в космосе у ребенка различные болезни и мутации. Поскольку на космических просторах не будет детей, не будет там и традиционных городов. Зато будут поселки и космические станции, на которые взрослые земляне будут прилетать работать вахтовым методом. Возможно, кто-то будет оставаться там несколько земных суток, а кто-то – многие годы. Но, в конце концов, все вахтовики будут возвращаться на Землю – хотя бы для того, чтобы наладить полноценную семейную жизнь, да и просто отдохнуть от космоса. Однако монахи – в том числе и, прежде всего, православные иноки – останутся в космосе пожизненно, во многом в силу своей необремененности семейными обязанностями. Иноки не будут панически бояться гибели в космической пустоте. Более того, космос будет восприниматься ими как "всепетая мати пустыня", как желанное место, в котором они обретут душевный покой. Единственные постоянные обитатели космоса, монахи станут наиболее опытными работниками космических отраслей и создателями очагов космической культуры. Многие космические станции станут монастырями, модули – скитами, а пребывание в невесомости выступит одной из разновидностей монашеской аскезы.

На Земле ли, в космосе ли, но монашество "рискует" оказаться в авангарде мировой науки. Заметим, что не за горами создание новых фундаментальных дисциплин о глубинных слоях материи, расположенных "за пределами" ее физического уровня. Поскольку "нижележащие" формы материи выступают в наиболее явном, развитом виде не сами по себе, а в составе "вышележащих", более сложных форм материи, постольку главным объектом исследования субфизической реальности станут глубины человеческого организма, и прежде всего – человеческий мозг. Отсюда предельная концентрация духовных сил, развитое владение психотехниками, постоянная аскеза и жесткий повседневный самоконтроль станут непременными условиями как научного исследования, так и практического освоения субфизического мира. Излишне подчеркивать, что носителями перечисленых свойств выступают прежде всего иноки, а также те, кто ведут монашеский образ жизни.

Таким образом, история сделает еще один поворот своей спирали, и монахи снова станут носителями передовых знаний и умений, как это и было в эпоху Средневековья.

6. Заключение.

Итак, каковы же перспективы староверия? И, вместе с ним, каковы перспективы русской народной культуры?

Всё зависит от концептуального выбора старообрядцев. Грешно думать, что будущего нет (с этим пессимистическим умонастроением сознательно борется Тоффлер) – тогда, когда оно есть. К унынию, и даже к отчаянию (что есть грех с православной точки зрения), к практическому бессилию приводит ставка на Первую волну. И это неудивительно – Первой волне действительно приходят "последние времена". Ибо уже очень скоро более мощная Вторая волна окончательно поглотит Первую, как некогда волны озера Светлояр поглотили град Китеж. Утопическому бегству в семнадцатый век, которое еще местами встречается в старообрядчестве, придет конец. Всё равно все без исключения староверы (хотят они этого или нет) окажутся во всех без исключения аспектах своей жизни в условиях двадцать первого века. Но какие именно это будут условия – враждебные христианской жизни обстоятельства Второй волны или терпимые к ней обстоятельства Третьей волны – зависит от каждого члена общества. Социальные перемены не происходят автоматически, за них приходится бороться. Прежде всего, нужно помнить, что производство Третьей волны – это, как правило, наукоемкое производство. Посему староверам не должно быть всё равно, идут их дети в вузы или нет. Необходимо сделать акцент на высшее образование. Также следует наладить средства коммуникации, постоянно действующие во всемирном масштабе в режиме реального времени. И, самое главное, старообрядческий выбор из тех или иных конкретных общественных альтернатив всегда должен носить осознанный, и, более того, концептуальный характер. Противостояние Второй и Третьей волн нарастает, и значимость каждого шага, каждого поступка в данном контексте многократно увеличивается.

Ю.В.Лоскутов, Пермь

Август-октябрь 2007 г.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования