Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
Мониторинг СМИАрхив публикаций ]
 Распечатать

"ПРОФИЛЬ": Конфуций как предтеча фондовой биржи


В  2020  году  Китай,  по прогнозам, станет второй экономической державой мира, а капитализация китайского  фондового  рынка достигнет  $10  трлн. Станет  ли  к  тому  времени  Россия частью Поднебесной, конечно, не факт, но осмысливать феномен "конфуцианского капитализма" давно пора.

Ровно сто лет назад классик социологии Макс Вебер опубликовал книгу "Протестантская этика и дух капитализма", в которой доказывал, что капиталистический уклад вырос из "мирского аскетизма" пуританства. Вебер исходил из одной общеизвестной особенности протестантской веры: протестант, искавший опору ей не в авторитете церкви, а в человеческом благоразумии, превыше всего ценил светскую добродетель, хорошую карьеру, уважение окружающих и прочие признаки успеха. Такая жизненная позиция, по мнению Вебера, делала его прирожденным капиталистом, ибо побуждала усердно трудиться, но при этом копить деньги и извлекать из этого доход. Позже Вебер написал книгу "Китайская религия", в которой высказал мнение, что капитализм не сможет существовать в конфуцианском Китае, поскольку конфуцианство не знало "нормативной разумности", разрыва между действительным и должным и, следовательно, обрекало человека на пассивность и равнодушие к миру.

Ценности, в которые верят

Сегодня, как говорят англичане, "ботинок на другой ноге". Широко распространено мнение, что ведущее учение на Дальнем Востоке — конфуцианство — на самом деле очень благоприятствует развитию капитализма и даже дает тамошним капиталистам серьезные преимущества перед европейцами. Мнение это особенно популярно среди китайских предпринимателей. Те нашли в конфуцианских ценностях подходящую замену революционной идеологии, а также удобный способ подтвердить свое культурное единство в современных условиях глобализации китайской ойкумены. Недаром разговоры о преимуществах "азиатских ценностей" в странах Дальнего Востока больше предназначены для людей своего круга и обычно сопровождаются выпадами против "прогнившей" и "упадочной" цивилизации Запада. Усилиями местных СМИ в странах конфуцианского ареала вылеплен и растиражирован образ "конфуцианского бизнесмена" — светоча всех мыслимых добродетелей, человека скромного, трудолюбивого, кристально честного, выбившегося в элиту из бедняков, умеющего (цитирую сингапурского автора) "делать жизнь с другими, для других и благодаря другим". Сущность "азиатских ценностей" обычно сводят к самоотверженному служению семье, производственному коллективу и существующей власти; в их свете права вытекают из обязанностей, а не наоборот. На них, по сути, и базируются идеологии авторитарных, с примесью олигархизма, режимов, каковые прекрасно себя чувствуют на всем пространстве от Индонезии до Китая. Мифологические корни порой обнажаются почти с анекдотической очевидностью. Например, малайзийский промышленный магнат китайского происхождения Роберт Квок объясняет свой успех конфуцианским воспитанием, данным ему матушкой. Это, однако, не помешало брату Роберта стать одним из вождей коммунистических повстанцев в Малайзии. Но подобные "накладки" мало что меняют: ценности ведь хороши не тем, что соответствуют фактам, а тем, что в них верят. Азиатский финансовый кризис 1997—1998 годов заметно укрепил скептическое отношение к "азиатским ценностям" за пределами Азии. Многие на Западе заговорили о том, что конфуцианская мораль оправдывает кумовство и корпоративный эгоизм, порождая "капитализм дружков" (то, что называется по-английски crony capitalism), а в общественной жизни, как выразился один американский автор, — "духовную нищету, которая уместно дополняется маниакальным почтением к власти". Примечательно, что "азиатские ценности" с особенной настойчивостью пропагандируются в сравнительно новых и многонациональных странах Юго-Восточной Азии (Сингапур, Малайзия, Гонконг), в меньшей степени в Японии. Тайваньцы к ним довольно равнодушны, а в Китае на них нередко смотрят как на "троянского коня" китайской диаспоры ЮВА, добивающейся экономического господства. Что, однако же, не мешает нынешнему китайскому правительству хвалить Сингапур, а широкой публике — твердо верить в превосходство китайской культуры над культурой Запада.

Жизнь как прообраз торговли

Попробуем сопоставить принципы капитализма с особенностями китайского мышления и культуры. Тут еще много неясного. Вот первая особенность: если западная политэкономия со времен Аристотеля строится на противопоставлении полезной и меновой стоимости вещи (отсюда знаменитое учение Маркса об "отчуждении" и его оправдание революции), то китайская мысль, как ни странно, такого разделения совсем не знает и отождествляет сущность (по-китайски буквально "тело") вещи и ее применение, или функцию. Другими словами, природа каждой вещи для китайца есть способ ее использования, ее соотнесенность с миром. Действительной основой такого взгляда являются не умозрительное мышление, а культурная практика человека — ритуал и игра, утверждающие не утилитарную, а символическую ценность вещей. Эта ценность удостоверяется коммуникацией, сердечным общением людей, она вполне самоценна, более того — составляет смысл человеческого существования. С этой посылкой восточного мировоззрения связано и особенное отношение к жизни: сама жизнь предстает в цивилизации Дальнего Востока главным, хотя и символическим по природе, капиталом. Жизнь для китайцев — естественный прообраз торговли, а радость жизни — всеобщий эквивалент ценностей. Деньги в китайском обществе служат главным выражением и мерилом человеческой любви. Китайские родители дарят своим детям на Новый год красные конверты с деньгами, давая им наглядный урок важности денег как знака личной симпатии. Те же красные конверты (и ничего кроме них!) дарят новобрачным в день свадьбы. Поздравление сопровождается пожеланием богатства. Деньги в разных видах служат амулетами и талисманами. Обращение денег китайцы уподобляют циркуляции жизненной энергии в организме. Само занятие торговлей в китайском языке означает буквально "смысл жизни", а рачительное ведение хозяйства в Китае издавна называли "управлением жизнью". Таким образом, деньги в китайской цивилизации ценятся в той мере, в какой их можно конвертировать в здоровое и радостное самочувствие, поставить их на службу традиционному китайскому идеалу "питания жизни". Богатство в Китае должно удостоверяться жизненным удовольствием, а в результате то и другое получает еще и моральное обоснование. Ничего не скажешь: счастливое и жизнеспособное единство! Конечно, такое единство не лишено противоречий, но это противоречие присуще самой природе удовольствия: человеку свойственно находить удовольствие в самом отказе от удовлетворения желания! Вспомним слова об "упадочной" цивилизации Запада, которая соблазняет "мгновенным удовлетворением". Здесь мы касаемся глубинного нерва капиталистического уклада, который тоже требует одновременно как можно больше потреблять и в то же время отказываться от удовольствия ради накопления капитала. Эти требования не согласуются друг с другом, и тем не менее друг друга подразумевают. В сердце капитализма сокрыты неопределенность и самоотрицание, но они-то и делают капитализм самым жизнестойким способом хозяйствования. Истинная природа капитализма стала ясна только в наш электронный век, когда капиталом стали знаки и знание, а акт обмена приобрел виртуальный характер, явив собой, так сказать, чистую экономию желания. Между тем пустота — ключевое понятие восточной традиции, и именно она считается на Востоке вместилищем духовной силы и, следовательно, желания: самоустранение порождает страсть. Пустота есть самая капиталистическая субстанция: она требует меньше всего вложений и приносит наибольшую отдачу. Жизнь в пустоте есть прообраз самовозрастания духа, а равным образом... роста капитала. Китайская традиция, не различавшая реальность и знак, была внутренне готова к новейшему "откровению" капиталистической пустоты. И этим объясняется то радостное воодушевление, с которыми народы Дальнего Востока воспользовались плодами информационной революции и включились в игру на фондовых рынках.

Деньги и пустота

Субботним утром я еду в машине с господином Кун Дэлинем на встречу с его коллегами, чтобы рассказать им о России. Кун — потомок Конфуция в 77-м поколении. В Европе столь почтенная родословная дала бы моему спутнику сто очков форы перед самым знатным аристократом, но здесь, на Тайване, он — скромный служащий, глава отдела обучения персонала в одной из крупных торговых фирм. Кун живет с родителями и в свои без малого сорок не женат. "Еще, — объясняет, — не накопил денег". Копить деньги — основное хобби и добродетель китайцев, важнее которых разве что умение деньги зарабатывать. Тайваньцы в среднем откладывают впрок свыше четверти своих доходов — высокая цифра по западным меркам. В континентальном Китае, несмотря на бедность, норма сбережений во многих городах еще выше. На автостраде машина еле плетется в бесконечной пробке, и я, пользуясь моментом, расспрашиваю Кун Дэлиня про местный бизнес. — Скажите, господин Кун, в чем причина экономических успехов Тайваня? — Тайвань — страна бедная природными ресурсами, и мы знаем, что должны упорно трудиться и дружно жить, чтобы выжить. К тому же тайваньцы — народ простой, демократичный, а демократия благоприятствует свободному рынку и предпринимательству. — А правительство не мешает бизнесу? — Нет, оно даже старается помогать, хотя толку от него мало. Правда, взяток чиновники давно не берут. — Ну а чем манера ведения бизнеса на Тайване отличается от соседних стран? Кун Дэлинь — знаток бизнес-культуры и отвечает без запинки, как выученный урок: "Японцы — те преданы коллективу и начальству, у них все служащие компании как один человек. Ну а тайваньцы — как сыпучий песок, что бы ты тайваньцу ни говорил, он будет по-своему думать, хотя виду не покажет. Опять же среди нас есть большие различия. Выходцы с юга Фуцзяни преданы друзьям, крепко держат свое слово. Люди хакка — те очень бережливы, рачительны. Гуандунцы — шустрые, пронырливые..." Оказывается, китайский мир — на взгляд европейцев монолитный — в действительности очень разнообразен. Он весь, как китайская пейзажная картина, состоит из бесчисленного множества нюансов. А отличия китайцев от соседних народов легко заметит даже дилетант. Взять хотя бы семью. У китайцев семейное имущество делится поровну между всеми наследниками со всеми сопутствующими такой практике семейными конфликтами. Усыновлять чужих детей не принято. Может быть, поэтому китайцы предпочитают быть хозяином пусть маленького, но собственного дела, и если фирма разрастается, она выделяет из себя несколько самостоятельных, но все же тесно связанных между собой семейных компаний. Еще и сегодня 98 из 100 богатейших компаний Тайваня являются семейным бизнесом. Компания Кун Дэлиня, кстати, тоже семейное предприятие, никто из посторонних к управлению не допускается. В целом же китайский бизнес — это густая и очень живучая паутина небольших специализированных компаний, связанных родственными и личными узами. В Японии все имущество наследует старший сын, причем он может быть приемным. Поэтому в Японии могли сложиться крупные концерны (так называемые кэйрэцу), которые имеют многоступенчатую иерархию и скреплены беззаветной преданностью всех служащих хозяину и коллективу. Если китайский бизнес полагается на гибкость своей стратегии в рамках общей "паутины" своего делового сообщества, то главное оружие японских предпринимателей — железная воля руководства. В Корее все опять-таки устроено по-другому. Брать приемных детей здесь тоже не принято, но большая часть имущества семей — до двух третей — передается старшему наследнику. Есть в Корее и свои крупные конгломераты компаний, так называемые чёболы, но они значительно меньше японских гигантов бизнеса. Что же касается континентального Китая, то между его отдельными регионами и даже местностями тоже существуют глубокие этнокультурные различия, и недаром китайцы в диаспоре группируются по своим землячествам, существующим довольно обособленно. Выходит, на Дальнем Востоке нет единого культурного уклада, и успехи каждой страны или даже региона нужно объяснять, исходя из особенностей местных и исторических условий. Однако же нельзя не видеть и определенной преемственности мировоззрения китайцев и их соседей. Говоря коротко, это единство, обусловленное понятием пустоты, в которой выявляется бесконечное разнообразие мира. И вновь мы наталкиваемся на созвучие восточной метафизикой пустоты капиталистической системой: пустота желания соотносится с безграничной дифференциацией рынка. У этой связки есть и географическое измерение: капитализм на Дальнем Востоке и в Юго-Восточной Азии имеет локальный характер и усиливает неравномерность развития отдельных регионов подобно тому, как в обществе он создает экономическое неравенство.

Либеральный патернализм

Так существует ли "конфуцианский капитализм"? Да, но как совокупность нескольких имеющих специфическую культурную окраску разновидностей рыночной экономики в Восточной Азии. Его главной и самой загадочной особенностью является неизвестное или, по крайней мере, признаваемое аномалией на Западе — а в азиатских условиях прочное и эффективное — сочетание экономического либерализма с патерналистским типом организации и государственным регулированием общественной жизни. Если отвлечься от европейских штампов о "восточном авторитаризме" и приглядеться внимательнее к реальности, то мы увидим, что никакого жесткого и тем более централизованного контроля со стороны государства как раз нет и что политика государства вырастает, скорее, из толщи самого общества как результат взаимодействия множества разнородных факторов. Сила восточного "авторитаризма" в условиях относительной слабости администрации как раз объясняется тем, что он оформляет и санкционирует некий неформальный общественный консенсус. Речь идет о всеединстве "просветленного сердца", которое предстает как чистая сообщительность — предел всех сообщений. Не поддающаяся формализации, она постигается интуицией, которая воспитывается культурой. А власть, вырастающая из этих скрытых предпосылок общественного бытия, способна дать моральную и отчасти даже священную санкцию, казалось бы, аморальным принципам обмена и нерегулируемого потребления. Ее далеко не столь просчитанные и идеологизированные, как представляется европейцам, действия призваны не зажимать, а, наоборот, высвобождать человеческий потенциал через чуткую артикуляцию душевных побуждений. Подобное сочетание либерализма и культуртрегерского патернализма бросает вызов принятым на Западе ценностям и общественным теориям. Капитализм считается универсальной экономической системой, зиждущейся на абстрактном расчете. Но не нужно забывать, что рынок повсюду вырастает из исторических условий, а потребление, ставшее движущей силой современного капитализма, тем более определяется местным культурным своеобразием. "Азиатские модели" капитализма вовсе не оправдывают "духовную нищету" и "рабство", как утверждают некоторые западные ученые. Основа конфуцианской морали — не рабская покорность, а точное исполнение своей социальной роли, которое в конфуцианстве совпадает с естественными наклонностями человека и потому не ущемляет его свободы. Речь идет об артикуляции спонтанного чувства сообщительности с другими людьми, которое проявляется в человеке даже прежде, чем у него появляется собственное "я". Конфуцианские мужи старого Китая требовали от человека необычайно высокого уровня духовной чувствительности: просветленный человек, говорили они, должен устранять дурные мысли еще до того, как они проявятся в сознании! Итак, экономика высвобождения/сдерживания желания, на которой стоит капитализм, может иметь более глубокие корни, чем предполагали европейцы. Она восходит к самим "семенам" нашего жизненного опыта, к фактичности, предвосхищающей факт. Эта пустотная точка всеобщей эквивалентности, бездна самоподобия, Великий Ноль (выражение Ж.-Ф. Лиотара) есть сама "таковость" бытия — одновременно всеобщая и, как воплощение качественности переживания, утверждающая иерархию духовных состояний, сублимацию желания. Она есть отсутствующая глубина опыта, которая может быть выражена только столь же безыскусным, сколь и риторическим, иносказательным образом, как в чань-буддийском афоризме: "Не просветлившись, рубим дрова и носим воду. Просветлившись, рубим дрова и носим воду". Чистая актуальность практики неотличима от предметной деятельности. Благодаря прозрению пустоты, говорили те же чань-буддисты, "каждый исполняет свою роль на сцене жизни". К примеру, японская культура выкована произвольным отождествлением отсутствующего "пустотного" измерения духовного опыта и предметной практики. Японцы просто приняли для себя, что духовное просветление совпадает с физической работой. На этой основе сложился характер японцев с их поразительной исполнительностью, но и с огромным психическим напряжением (отсюда и снятие стресса через выпивку). Китайцы сохраняют внутреннюю отстраненность от внешнего делания, проигрывая в скоординированности усилий, но выигрывая во внутреннем покое. И поэтому почти не пьют. В общем, пустота бывает разная. Особенно в обществе конфуцианского капитализма.

Владимир Малявин — китаевед, философ, директор Института изучения России Тамкангского университета (Тайвань)

26 марта 2007 г.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-19 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования