Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Г.А. Лесскис. Религия и нравственность в творчестве позднего Пушкина. Трагедия гедонизма [Церковь и культура]


В богатом и удивительно разнообразном творчестве Болдинской осени особое и важнейшее значение для понимания религиозно-этических взглядов Пушкина имеют четыре "маленькие трагедии", которые можно по смыслу их философского содержания объединить под одним названием: "Трагедия гедонизма". В этих уникальных по жанру и трагической динамике пьесах Пушкин как бы подвергает нравственной анатомии гедонистический принцип, составлявший до того основу его отношения к жизни и к людям. Разумеется, он делает это как поэт, а не как философ-моралист или проповедник: он рассматривает этот принцип в системе жизненной поведения людей и их взаимоотношений, со стороны внутренней противоречивости этого принципа, обессмысливающей жизнь человека, его исповедующего, и со стороны внешней, когда обнаруживается тот или иной вид несовместимости гедониста с окружающими людьми.

То, что эти четыре трагедии созданы за очень короткий срок (между 2 октября и 6 ноября!), кажется, неоспоримо свидетельствует о том, что на самом деле работа над ними была начата задолго до того (может быть, еще Михайловском), да и такие вещи, как "Клеопатра" (1824 и 1828 гг.), "Дар напрасный, дар случайный" (1828 г.), послание "К вельможе" (1830 г.), бесспорно обнаруживают, что кризис гедонистического мироощущения не пришел внезапно, а подготавливался исподволь.

Первой в этом ряду была пьеса "Скупой рыцарь". В отличие от несколько загадочной внешней истории (мистификации с авторством, приписанным несуществующему английскому писателю Ченстону, задержка с публикацией), ее содержание и коллизия представляются более простыми, чем в других трех пьесах... Из пяти ее персонажей участниками! коллизии являются только Барон и его сын Альбер, причем трагическим героем является один Барон, тогда как двадцатилетний Альбер, видимо, и не подозревает, что в жизни существуют большие несчастья, чем пробитый шлем или проигранный турнир.

Представителем гедонистического принципа является Альбер, хотя сам он этого и не подозревает: он понятия не имеет ни о каких философски) принципах, да и вообще едва ли задумывался над жизнью. Он просто добрый малый и любит развлечения, приличествующие его возрасту и положению: он рыцарь, сын рыцаря и полагает, что назначение его - сражаться на войне или в турнирах, очаровывать своим мужеством и ловкостью прекрасных дам, тогда как обязанность отца - обеспечить его хотя бы минимальными средствами для поддержания его оружия и туалета. В этом своем единственном "деле" он, видимо, достиг успеха: мы узнаем, что на турнире он выбил из седла графа Делоржа и герольды славили сего удар, а "сама Клотильда", "закрыв лицо, невольно закричала" (VII, 102). Мы узнаем также, что он добр и великодушен: последнюю бутылку вина, присланного ему в подарок из Испании Ремоном, он отослал больному кузену (VII, 109). Он в высшей степени порядочен и благороден: с негодованием отвергает он предложение Жида ускорить смерть отца, подсыпав ему яду, и хочет повесить негодяя, осмелившегося ему такое предложить (VII; 108). Более того - он так добр, что не может повесить даже "проклятого жида", и даже денег брать его не хочет, чтобы не пятнать себя отношениями с таким человеком  ("Его червонцы будут пахнуть ядом, / Как сребренники пращура его". VII, 108).

В общем он - стихийный гедонист, живет как живется, без тяжких дум, без страха, без забот. И если отец клевещет на него, когда уверяет Герцога, что сын его "дикого и сумрачного нрава", что он хотел отца обокрасть и паже убить (VII, 116), то наедине с самим собой он верно оценивает поведение сына, когда тот вступит в права наследования после смерти барона:

Едва умру, он, он! сойдет сюда
Под эти мирные, немые своды
С  толпой ласкателей  придворных жадных.
Украв ключи у трупа моего.
Он сундуки со смехом отопрет.
И потекут сокровища мои
В атласные, диравые карманы.
Он разобъет  священные сосуды.
Он грязь елеем царским напоит -
Он pacточит.. (VII, 172-11.1)

Барон прав, и паже гнев его можно понять и оправдать с какой-то точки зрения: Альбер будет безоглядно тратить сокровища, накопленные его отцом, как бездумно берет он в долг (под будущее наследство) деньги у ростовщика Соломона (и, вероятно, под большой процент). И поступать так он будет потому, что он и не представляет себе иной жизни, чем жизнь рыцаря, т.е. жизнь праздная, избавленная  от забот о добывании средств существования, жизнь, протекающая в радостях и сражениях, пирах и турнирах, при герцогском дворе, среди прекрасных дам и таких же, как он, кавалеров. Именно о такой жизни, как единственно достойной молодого рыцаря, говорит Герцог старому Барону (VII, 116), В этом смысле Альбер  - представитель гедонистического принципа, точнее даже - героического гедонизма, получавшего не раз убедительное выражение в лирике самого Пушкина.

Противостоящий этому славному, но весьма недалекому молодому человеку с старый Барон - фигура подлинно трагическая, может быть, в этом и находится "ключ" к странному жанровому определению, какое дал этой своей пьесе Пушкин: "траги-комедия"? Ведь ничего комического нет ни в одной сцене, ни даже в реплике ее! Дело в том, что человеческие пороки тоже иерархизованы: пороки бывают "высокие" и "низкие". "Высокие" жажда власти, чувство мести и др. - составляют предмет трагедия ("Макбет", "Орест"), "низкие" (лицемерие, хвастовство и др.) - комедия ("Тартюф", "Ревизор"). Как и всегда в искусстве - возможна инверсия: стремление к подвигам смешно у Тартарена. Труднее "низкую" страсть представить как порок "высокий", который мог бы стать основанием трагедии. Именно это и сделал Пушкин в своей " траги-комедии".

Скупые у Плавта, Мольера, Гоголя смешны, отвратительны, не нисколько не трагичны. В образе Барона скупость раскрыта как трагический порок, как выражение всечеловеческой трагедии. Барон - глубокий мыслитель, хотя он знаком с философией не более, чем его сын. Он глубока постиг условия жизни, психологию людей, реальные стимулы их поведения, типологию человеческих характеров. В отличие от сына он-то знает, что жизнь - не праздничный турнир, где бьются не всерьез, а для потехи, а подлинно смертельная борьба, где радости ничтожны и скоропреходящи, а страдания безмерны. Он понял, что мир исполнен зла, что поведением людей управляют не благородные побуждения, не добрые чувства, не высшие истины, а корыстные интересы и нужда, заставляющие  людей продавать свои мысли и чувства, таланты и добродетели. Это-то знание и привело его к убеждению, что нужно не расточать, а копить богатства, дающие ему неограниченную власть над людьми:

Что не подвластно мне? как некий демон
Отселе править миром я могу;
Лишь захочу —  воздвигнутся чертоги;
 В великолепные мои сады
Сбегутся Нимфы резвою толпою;
И Музы дань свою мне принесут,
И вольный Гений мне поработится.
И Добродетель и бессонный Труд
Смиренно будут ждать моей награды.
Я свистну, и ко мне послушно, робко
Уползет окровавленное Злодейство
И руку будет мне лизать, и в очи
Смотреть, в них знак моей читая воли.
Мне вес послушно...(VII. 110-111)

Барон, конечно, преувеличивает власть золота над людьми: во все времена были исключения, и в исключениях были лучшие люди. Но если говорить о людях "средних", если иметь в виду большие массы, то представление Барона окажется верным если и не для всех времен, то для многих...

Кстати, время надо уточнить! Обычно говорят о времени действия пьесы и забывают о времени ее создания. Время действия - XVI-й век: в XVII веке турниры уже вышли из обычая, в XV-м - еще не было дублонов (то, что дублон, назван "старинным",- очевидный анахронизм). Но время создания пьесы - едва ли не важней для понимания ее социального смысла (хотя он и не является главным в трагедии Пушкина!): это время реставрации и Июльской революции, когда темы власти денег становится одной из основных в европейской литературе. Это было знамением времени - писателям и социологам показалось, что они нашли наконец природу и источник всех бед и зол, какие только были и могут быть на свете, - этим источником были объявлены деньги:

О золото! Кто назовет несчастным
Скупого? Он несказанно богат;
Все силы мира золоту подвластны,
Власть золота —  как якорный канат.

О золото! Кто возбуждает прессу?
Кто властвует на бирже? Кто царит
На всех великих сеймах и конгрессах?
Кто в Англии политику вершит?
Кто создает надежды, интересы?
Кто радости и горести дарит?
Вы  думаете -  дух Наполеона?
Нет! Ротшильда и Беринга мильоны!

писал "властитель дум" того времени лорд Байрон. Бальзак вывел галерею безвестных миллионеров, банкиров-преступников, безжалостных ростовщиков, некоронованных владык Франции Луи Филиппа, и сочинения его представлялись мыслителями того времени достоверным источником познания европейского мира того времени. Это представление было таким же романтичным, как и вся эпоха, т.е. односторонним и субъективным. Сейчас едва ли кто станет приписывать золоту такую всемогущую силу — и не только для нашего времени, но — ретроспективно - даже и для того, ибо очевидно, что те ученые и писатели, художники и мыслители, даже политические деятели и предприниматели, которые вошли в историю науки и литературы, искусства и философии и т.д., — вовсе не были "рабами золота".

Но пушкинский Барон, конечно, должен рассматриваться в связи с этой "темой времени", времени вытеснения героических идеалов предшествующей эпохи меркантилизмом, когда людям показалось, что" сукна г-на Шмидта" или "иголки  г-на Томпсона" определяют страдания современного человечества (см. "Путешествие из Москвы в Петербург", XI, 232).

Заметим, что пушкинский Скупой, может быть, отчасти потому, что он отнесен к рыцарским временам и лишен мелочных подробностей быта и времени, эстетически пережил всех этих бальзаковских Нюсинженов и ТайФеров и сохраняет для нас свое общечеловеческое значение, но главное здесь все-таки - в его противопоставленности Альберу, его ребяческому мелкомыслию, не потому, что скупость хороша, а потому, что мелкомыслие плохо, тогда как представление Барона о зле - заслуживает внимания.

Скупые Мольера и Гоголя комичны, так как их скупость идет им во вред, не она служит им, а они ей, она уродует чувства и поведение Гарпагона, она разоряет Плюшкина. Страсть пушкинского скупого продумана и мотивирована, она служит ему, так как он понял, что обладание золотом обеспечивает ему власть над людьми в мире, где он живет (опять-таки это вернее для первой трети XIX в., чем для XVI в., когда "булат" еще успешно соперничал со "златом"). А он стремится именно властвовать людьми миром, так что это - не только и не столько трагедия скупости, но трагедия властолюбия! Его сокровища в его глазах - это ключ к власти, вместе с тем -- это материализованное, овеществленное зло, творимой людьми во имя власти и ублажения своих прихотей и пороков, подлинных и воображаемых нужд и потребностей; это и материализованные человеческие страдания, их изнуряющий труд и слезы:

... А скольких человеческих забот.
Обманов, слез, молений и проклятий
Оно тяжеловесный представитель !

Да! если бы все слезы, кровь и пот.
Пролитые за все, что здесь хранится.
 Из недр земных вес выступили вдруг,
То был бы вновь потоп — я захлебнулся б
В моих подвалах верных (VII. Ill)

Всей этой страшной картины мира не видит, не знает, о ней не подозревает наследник Барона. И возмущение Бapoнa, что сын его легкомысленно промотает эти сокровища, стоившие людям стольких трудов и горя, израсходует попусту, на жадных ласкателей и развратниц эти огромную потенциальную силу, которая могла бы произвести огромные дела (благие или злые - это в данном случае не так, уж важно!), - совершенно понятно.

Но более того -- Барон не просто видит в своих сокровищах представителей людских пороков и страданий - он сам как бы пережил мысленно, в воображении своем, если не все, то хотя бы частично, то зло, которого его золото является "тяжеловесным представителем":

Иль скажет сын.
Что сердце у меня обросло мохом.
Что я не знал желаний, что меня
И совесть никогда не грызла, совесть.
Незваный гость, докучный собеседник,
Заимодавец грубый, эта ведьма,
От коей меркнет месяц и могилы
Смущаются и мертвых высылают?. ..(VII, 113)

И становится понятным, почему не торопится Барон реализовать ту необъятную власть, которой он себя ощущает распорядителем. Ему "приятно и страшно вместе" (VII, 112) - приятно сознание власти, и страшно ее реализовать - растратить зря, не на что-то самое главное, совершить непоправимую ошибку. Так возникает парадокс скупости. Не мелкий, плюшкинский парадокс выжившего из ума старика, гноящего зерно, холсты, продукты, а философской глубины парадокс: движение все, а цель -ничто. Накопление богатства означает накопление власти, но всякая реализация власти есть ее умаление, поскольку богатство будет расходоваться. Так возможность исполнения всех желаний оборачивается желанием ничего не желать (асп. "Шагреневую кожу" Бальзака).

Таким образом, в первой болдинской трагедии гедонизм, как будто ничего не проигрывая в своей гуманности, оказывается в сопоставлении с мировым Злом, воплощенном в жизненном опыте Барона, ребячески мелким отношением к жизни.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-19 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования