Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Г.А. Лесскис. Религия и нравственность в творчестве позднего Пушкина. Кризис 1823 года [Церковь и культура]


Влияние французского Просвещения можно обнаружить в творчестве Пушкина даже и в 30-е годы, но уже с середины 1820-го года бурное увлечение романтизмом существенно осложнило и изменило эстетические и философско-исторические представления Пушкина.

Романтизм был не только направлением в литературе или в искусстве в целом - это была эпоха в духовной жизни Европы, новая стадия кризиса европейско-христианской цивилизации: революция сменилась реставрацией, идеи Просвещения - утопиями графа Сен-Симона и Шарля Фурье, всечеловеческая альтернатива старому европейскому миру, казалось, определилась и вместе с тем оставалась неосуществимой  мечтой.  Bpeмя сознавало себя больным: "Болезнь нашего века происходит от двух причин: народ, прошедший через 1793 и 1814 годы, носит в сердце две раны. Все то что было, уже прошло. Все то, что будет, еще не наступило".

Романтизм был  болезнью  века. Недаром Гете как-то  заметил: "Мне пришло на ум новое обозначение /... / Классическое я называю здоровым, романтическое  больным. И  с этой  точки  зрения "Нибелунги" такая  же классика, как  Гомер, тут и  там  здоровье  и  ясный  разум. Большинстве новейших произведений романтично не потому, что они новы, а потому что слабы, хилы и болезненны, древнее же классично не потому, что старо, а потому, что оно сильно, свежо, радостно и здорово. Если мы станем по этим признакам различать классическое и романтическое, то вскоре все станет  свои места".

Религиозные темы, сюжеты и проблемы, быть может, со времен Мильтона не получали в европейской литературе такого распространения как в эпоху романтизма. Как никогда, прошлое и будущее осознавались терминах и образах христианства и богоборчества: европейский катаклизм осознавался как катаклизм не только всемирный,  но и  вселенский,  как катастрофа всего мироздания. Недаром  Байрон называет свои трагедии "мистериями", и недаром нравственные характеристики Бога и Сатаны у Байрона инвертированы! Глубинным смыслом романтического
богоборчества было отрицание разумности и благости всего Божьего творения, и прежде всего - человека, как существа смертного и нравственно негармоничного. "Творенье не годится никуда", -  эти слова Мефистофеля можно было бы поставить эпиграфом к главе о романтизме в духовной истории Европы.

Романтизм тоже оставил неизгладимый след в творчестве Пушкина, хотя собственно романтический период продолжался немногим более четырех лет: он начался "морской элегией" 1820-го года ("Погасло дневное светило...") и закончился яругой "морской элегией" 1824-го года ("К морю"). Пушкин, как и Гёте, был слишком здоровым, оба на уровне глубинном были чужды и даже враждебны этому направлению, которого оба в своих странах были едва ли не основоположниками.

Романтическое богоборочество Пушкину было совершенно чуждо, но мотивы разочарования в жизни, бегства от друзей и возлюбленных и даже творческого оскудения, тема "героя времени", утратившего веру в старую систему ценностей, бегущего от цивилизации, из "неволи душных городов", ищущего не то свободы, не то забвенья, надолго вошли в его творчество.

В 1823-м году романтическое напряжение, тоска, разочарованность, скепсис приобретают кризисный характер в таких вещах, как "Демон", "Свободы сеятель пустынный". "Кто, волны, вас остановил", "Дружба", "Телега жизни"...

Первопричиной кризиса 1823-го года на уровне внешнем, поверхностном была, невидимому, политическая ситуация внутри страны и в Европе в целом, не оправдавшая романтико-просветительских надежд Пушкина ни на быстрые успехи европейских революций (всп. "Но нет! - мы счастьем насладимся..."), ни на скорое мирное преобразование русского общественного и государственного устройства ("нынче же политическая наша свобода неразлучна с освобождением крестьян, желание лучшего соединяет все состояния противу общего зла, и твердое, мирное единодушие может скоро поставить нас на ряду с просвещенными народами Европы", из "Заметок по русской истории XVIII века", 1822 г.: XI, 15). Об этом писал сам Пушкин Л.И.Тургеневу 1 декабря 1823 г.: "...па днях я закаялся - и смотря на запад Европы и вокруг себя обратился к Еванг. источнику и произнес сию притчу в подражание басни Иисусовой" (XIII, 385). Далее идут стихи, выражающие глубокий политический пессимизм:

Свободы сеятель пустынный,
 Я вышел рано, до звезды;
Рукою чистой и безвинной
 В порабощенные бразды
Бросалживительное семя -
Благие мысли я труды...
Паситесь, мирные народы!
К чему стадам дары свободы ?
Их должно резать или стричь.
 Наследство их из рода в роды
Ярмо с гремушками да бич (ХIII, 79)

Кризис политического сознания отозвался на всех других уровням поэтического мышления Пушкина: в элегической интерпретации любовной  темы ("Все кончено, меж нами связи нет..."); в разочаровании в дружбе ("Коварство", "Дружба"), что для Пушкина можно считать признаком самого глубокого отчаяния; в философском скепсисе ("Демон"); в представлении жизни как бесцельной и не очень приятной поездки в тряской телеге ("Телега жизни").

Существо кризиса 1823 г. состояло в том, что Пушкин, видимо, впервые ощутил бездну, разделяющую его, образованного дворянина-либералиста, от народа. Ему вдруг открылось, что "народ" (т.е. простой народ, прежде всего - крестьянство, а также и другие сословия) вовсе не считает политическую свободу, а тем более — правовые основания европейских государств самой большой и безусловно необходимой ценностью, и этим отличается от "героя времени" и делает бессмысленным труды "сеятеля свободы". За два  года до восстания на Петровой площади своих "друзей, братьев, товарищей" Пушкин, быть может, предчувствовал обреченность этого восстания наступление длительной полосы политической реакции. Это угадывается в стихах "Кто, волны, вас остановил" и "Недвижный страж дремал на царственном пороге".

Из констатации очевидного факта почти всегда можно сделать самые разнообразные выводы. Можно было, например, отречься от своих вольнолюбивых и просвещенных идеалов, а можно было замкнуться горделивом сознании превосходства благородного "сеятеля свободы" над человеческим "стадом"; можно пытаться "осчастливить" народ против его воли и можно стремиться самому войти в "стадо" и т.п. В русской общественной мысли и в русском движении последующих лет мы найдем эти и многие другие разновидности решения проблемы, возникшей перс "сеятелем свободы".

У Пушкина на его дальнейшем пути в сущности не оказалось попутчиков и единомышленников. Отсюда и до конца дней своих он в каком-то смысле был обречен на одиночество - идти своим путем, никем не разделяемым, никем не понимаемым.

Пушкин навсегда покидает позицию своего романтического героя, который при всех других его качествах, хороших ли, дурных ли, слушал и слышал только себя самого и готов был враждовать с целым миром, если этот мир не походил на него самого. Автор еще сливался с этим героем первой романтической поэме ("Кавказском пленнике") и явно противостоял ему в последней ("Цыганах"). Далее Пушкин оставляет романтический жанр лиро-эпической поэмы и обращается к жизни действительной в романе из современности и в исторической трагедии.

Преодоление романтического субъективизма и постижение народного характера в его национальном своеобразии и в его историческом развитии – вот что составляет основную цель и результат двухлетней творческой боты Пушкина в Михайловской ссылке. Как будто испытывая свои силы и открытую им тайну постижения истории и народного характера, над которой так долго и так тщетно бились романтики, Пушкин создает лирические стихи в подражание арабскому и португальскому, древне¬еврейскому и простонародно-русскому, античному и испанскому - на фоне главной своей работы того времени над народной трагедией из древней русской истории. Теперь Пушкин как бы "объективирует" лирического героя, воспроизводя образ мыслей и строй чувств людей древнего мира ("Клеопатра", 1824 г.), фанатичного мусульманина ("Подражания Корану", 1824 г.), русского человека из времен Алексея Михайловича ("Песни о Стеньке Разине", 1826 г.) и т.д. Субъект лирического стихотворения объектирован, к нему как бы применен принцип построения героя драматического произведения, и его уже нельзя смешать с реальным автором.

Верит ли автор, что "земля недвижна", а "неба своды" "поддержаны" "Творцом"? Одобряет ли он поведение царицы древнего Египта и троих ее гостей, купивших ценою жизни ночь ее любви, и подходит ли вообще к такому торгу слово "любовь"? На поверхностном уровне стихов это не выражено, а потому возможна множественность интерпретаций - и критики, требующие определенности авторских оценок, недовольны "объективностью" Пушкина, упрекают его то в "безнравственности", то в "равнодушии"...

Стремясь постичь народный характер, Пушкин изучает исторические труды, летописи, народную поэзию и священные книги иудеев, христиан и мусульман: религия, наряду с фольклором, более всего выражает народный взгляд на вещи. Но вот что важно - главное в этом "взгляде на вещи" духовная, а не прагматическая сторона. "Плохая физика, но зато какая смелая поэзия!" - пишет Пушкин в одном из примечаний к своим "Подражаниям Корану" (II 358).

В отличие от физики, "смелая поэзия" всегда связана с духовным миром человека, в данном случае (поскольку речь идет о религии) - целого народа или даже всего человечества. И действительно в тех же "Подражаниях Корану" содержится как бы ответ романтическому "сеятелю", пожалевшему о напрасно предпринятых им усилиях:

Торгуя совестью пред бледной нищетою.
Не сыпь своих даров расчетливой рукою;
Щедрота полная угодна небесам.
В день грозного суда, подобно ниве тучной,
О сеятель благополучный/
Сторицею воздаст она твоим трудам.
Но если, пожалев трудов земных стяжанья,
Вручая нищему скупое подаянье,
Сжимаешь ты свою завистливую длань –
Знай: все твои дары, подобно горсти пыльной,
Что с камня моет дождь обильный,
Исчезнут — Господом отверженная дань
(II, 356)

Пушкин не был, разумеется, ни мусульманином, ни иудеем, а в эти годы он не был даже и ортодоксальным христианином. Но именно в священных книгах находит он те нравственные качества, которых недоставало романтическому герою, - глубину и силу чувства, quantum satis доброй воли, способность к героическому действию.

Стихотворение "Пророк" еще не свидетельствует о религиозных взглядах Пушкина, но, конечно, не случайно, что образ поэта-пророка соотносим с библейскими образами. Он носитель высшей мудрости, а стало быть, и правды. Так что религиозная детерминанта в произведениях Пушкина этого периода передает не только какие-то внешние национальные или исторические особенности того мира, который он изображает, а выражает глубинные и самые существенные нравственные стороны человеческого бытия. Даже чувственная любовная страсть, такая однообразная в "легкой поэзии", получает разный, прямо-таки противоположный смысл в переложениях из библейской "Песни песней" ("В крови горит огонь желанья" и "Ветроград моей сестры") и в первом поэтическом переложении "египетского анекдота", найденного Пушкиным у Аврелия Виктора (1824 г.), и различие это (жестокое сладострастие египетской царицы и безмятежная, доверчивая нежность библейских возлюбленных) связано с различием языческого и иудейского отношения к человеку (ср. также третий вариант чувственной любви, представленный в "Подражаниях Корану", отличный и от языческого, и от иудейского: "Храните верные сердца/ Для него законных и стыдливых..." (II, 353) — это о любви "законной", а о наложницах - "Ведите в плен младых рабынь, /Делите бранную добычу!"; И, 355).

Новый - взгляд на действительность, на соотношение искусства и действительности, субъекта и объекта повествования в художественном тексте — то, что сам Пушкин называл "истинным романтизмом", наиболее полно выразился в основных произведениях этих лет - в романе в стихах и в "Комедии о настоящей беде Московскому Государству, о царе Борисе и о Гришке Отрепьеве", как шутливо наименовал Пушкин свое любимое произведение в письме к кн. Н.А.Вяземскому.

Сравнение этих двух произведений показывает глубину пушкинского историзма: достаточно вспомнить Ксению Годунову (русскую девушку начала XVII столетия) и Татьяну Ларину (русскую девушку 10-х годов XIX столетия), чтобы убедиться в том, что Пушкин, в отличие от Озерова или Рылеева (в его "Думах"), не переодевает своих современниц в старинные одежды, а подлинно постиг историческую обусловленность и изменчивость национального характера. Точно так же сравнение русских и польских персонажей в "Борисе Годунове" убеждает нас (как отмстил еще П.В.Анненков), в том, что Пушкин сознательно сопоставил двух царей (Бориса и Самозванца), двух вельмож (Шуйского и Мнишка), двух священнослужителей (Варлаама и патера Черниковского), двух поэтов (Пимена и польского поэта), двух дворян (Рожнова и Собаньского), двух девушек (Ксению и Марину Мнишек), чтобы показать различие польского и русского национального характера, связанного с различием культур и религий.

Обращение Пушкина к великой Смуте начала XVII века - сигнал чрезвычайно важный: Пушкин как будто почувствовал, что время Государства Российского, о становлении которого написал так основательно и красноречиво его предшественник, истончается, что наступает время Смуты, историком которой и становится Пушкин: его занимали "вор и разбойник, изменник и крестопреступник Стенька Разин" м; царственный революционер Петр Великий, которого в народе считали антихристом, а Пушкин сравнивал с Робеспьером; "беглый казак Емельян Иванов сын Пугачев", который, "собрав шайку подобных себе воров и бродяг /.../ дерзнул принять имя покойного императора Петра III..."

Пушкин понял взаимообусловленность этих двух форм русского исторического бытия, и в этом он оказался дальновиднее едва ли не всех последующих русских историков XIX-го века. Он нашел в русской истории ее единственный трагический конфликт, заключающийся в ее фатальной зацикленности: самодержавие порождает Смуту, а Смута, в свою очередь, порождает самодержавие. И тогда-то ему открылась безысходная истинность парадоксов Карамзина, которые когда-то вызывали его просветительские эпиграммы. И потому теперь смиренно освящает он свою трагедию "драгоценной для россиян памяти Николая Михайловича Карамзина" как "труд", "гением его вдохновенный".

"Бориса Годунова" давно уже — и справедливо - называют трагедией социально-исторической и народной, потому что в ней представлены основные социальные силы, определившие развитие исторических событий в период восхождения и гибели династии Годуновых, названы материальные причины столкновения этих сил (вражда новой и старой знати, тяжелое положение народа и отмена Юрьева дня, соперничество Литвы и Москвы и Др.), а также потому, что народ и назван и показан как сила хотя и неразумная, но решающая в развитии всех исторических событий...

Но в трагедии нет и намека на пресловутый "договор", лежащий в основе государственного устройства, по представлению, весьма распространенному в XVIII- М веке (пародией на теорию "общественного договора" можно считать сцены избрания Бориса и провозглашения царем Самозванца); нет и намека на мнимое свободолюбие и "исконный республиканизм" русского народа, - на что уповали романтики-декабристы и что еще недавно обнаруживалось у самого Пушкина в набросках его замысла поэмы и трагедии о Вадиме Новгородском...

Зато есть в трагедии нравственная коллизия, которую исследователи то игнорировали, то приписывали влиянию Карамзина, причем влиянию "вредному" и т.п., а между  тем "суд мирской" совершается над Борисом именно потому, что он нарушил нравственный императив, убив царевича Димитрия и такой суд ожидает Самозванца, именем которого и для воцарения которого убивают Феодора Годунова. И более того — суд вершится и надо всем русским народом, который повинен в том, что терпел "царя-Ирода", так что Смута, охватившая страну, - это Божья кара, постигшая народ за его нравственную худость, за ложное и преступное с христианской точки зрения представление, будто "маленьким людям" можно и не знать и не отвечать за то, что делается их именем.

Таким образом, "Борис Годунов" - это прежде всего трагедия больной совести - и этой болезнью больны все действующие лица (кроме малолетних Ксении и Феодора) от беглых монахов, пропивающих деньги православных, отданные на храм и милосердие Бога ради, до лукавого царедворца, и в этом смысле все действующие лица трагедии - трагичны.

Именно здесь-то и раскрывается вполне роль Пимена как лирического героя трагедии - он осуждает цареубийство: необходимое Борису для захвата власти (как необходимо оно и Самозванцу), как тягчайшее преступление не только Бориса, но и всего русского народа (наказание ЭЙ греховную жизнь):

Прогневали мы Бога, согрешили:
Владыкою себе цареубийцу
 Мы нарекли
(VII, 21)

И такое же осуждение выражено другим глашатаем совести юродивым Николкой, который прямо в лицо Борису говорит:

"...нельзя молиться за царя Ирода — Богородица не велит"
(VII, 78).

Монах-летописец и юродивый - исторически достоверные персонажи московского Средневековья. Народность их религиозного взгляда на вещи сомнению не подлежит. Но вместе с тем признание нравственного императива той высшей позицией, с которой должно судить обо всех человеческих делах, принадлежало также и автору трагедии.
И в "Евгении Онегине" - та же общая с трагедией точка зрения "идеала" (который Пушкин признавал, как мы помним, "целью художества"), как позднее - в "Капитанской дочке", выразившаяся в торжестве нравственного чувства Татьяны, которая находит безошибочно тот единственный выход, в котором сохраняется ее нравственная личность, в поведении Петруши Гринева, который не может даже и под угрозой смерти поступить "противно" "чести" и "христианской совести" (VIII, 356)...

Повторяю, религиозный взгляд на мир принадлежит во всех этих произведениях еще не реальному автору, а тем, кого автор изображает, хотя бы это был и лирический герой "Подражаний Корану" и других произведений этого рода, но выражение в них авторского идеала делает не только возможным, но и почти неизбежным следующий сдвиг Пушкина в философско-религиозном осмыслении жизни.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-19 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования