Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Н. Ф. Каптерев. Патриарх Никон и царь Алексей Михайлович (продолжение) [история Церкви]


Приведенные нами потоки отборной ругани, все злобные, незнающие меры, выходки против никониан, проклятая их, признание их сынами и слугами самого сатаны, вызваны у Аввакума единственно тем, что со времени Никона православные стали креститься не двумя, как ранее, перстами, а тремя, стали называть Христа Иисус, вместо старого — Исус, стали употреблять четвероконечный крест, не отрицая в тоже время и восьмиконечного, стали трегубить, а. не сугубить аллилуию, служить на пяти, а не на семи просфорах, переменили форму монашеского клобука и т. под. И только единственно за эти незначительные обрядовые перемены, совершенно безразличные для веры и благочестия, Аввакум и признает православных самыми злыми еретиками, даже не христианами, а слугами антихриста и самого сатаны. Какое однако сказывается во всем этом убожество мысли, знания, понимания...

Считавший себя великим знатоком всего божественного, самых сокровенных божественных тайн, непонятных для других, но ему открытых, Аввакум в действительности не знал и не понимал, в, чем состоит и как устрояется на земле истинная церковь Христова, откуда и как произошли в ней те или другие обряды, какое они имеют в ней значение, как относятся к ее вероучению и т. под. Все эти вопросы лежали вне сферы знаний и понимания Аввакума, и даже совсем не возникали у него, хотя обряд и составлял сущность, все содержание его верований, всю душу его религиозной жизни. Нельзя не признать, что Аввакум, в этом отношении, был самым типичным и ярким выразителем тогдашнего общерусского понимания православия и правоверия: твердо и непоколебимо, не смотря на преследования и гонения, стоял он, защищая малейшую черточку самого незначительного и безразличного самого по себе обряда и даже просто поместного церковного обычая; готов был всячески пострадать и действительно страдал за эти безразличные обрядовые мелочи и черточки, не шел относительно изменения их ни на какие уступки и компромиссы.

Но, кичась тем, что он будто бы отлично знает, почему нам нужно обязательно употреблять восьмиконечный, а не четвероконечный крест, почему настоящую обедню нужно служить только на пяти, а никак не на семи просфорах и т. д., он, в тоже время, грубо-еретически учил об основном и главнейшем догмате христианства — о святой Троице, заблуждался относительно православного учения о сошествии Иисуса Христа во ад, встречая случайную опечатку в старопечатных книгах, верил и в печатку, не смотря на очевидную получавшуюся отсюда бессмыслицу, — так написано в святой книге, значить, к нужно и верить, не азсуждая. Конечно, еретическое учение Аввакума о Св. Троице, неправославное его учение о сошествии Иисуса Христа во ад, его защита самых опечаток в старопечатных книгах, не были следств1им его сознательной, еретичествующей мысли, желания иметь, по какому либо пункту церковного учения, свое собственное, несогласное с церковию мнение; все это было только выражением немощности и убожества его общего христианского развития и понимания, полного отсутствия у него высшего круга христианских знаний и идей, его неспособности и не уменья мыслить отвлеченно, о предметах выходящих из сферы его непосредственного наблюдения, стоящих вне обыденных, вседневных окружающих его житейских явлений. Относительно последних он всегда проявляет тонкую наблюдательность, почему постоянно и мыслить самыми реальными образами и картинами, выхваченными им из обиходной жизни. К этому нужно прибавить и то, что Аввакум был человек очень горячий, живой, увлекающийся, плохо знавший во всем меру, и потому особенно способный впадать .во всем в излишества и крайности: с никонианами он вовсе не может говорить спокойно, а только, по его собственному характерному выражению: „кричать", „лаять", „грысться".

Чтобы сильнее опорочить в глазах своих приверженцев и последователей никонианскую церковь и ее высших представителей, Аввакум старается в своих сочинениях, при всяком удобном случай, подчеркнуть то обстоятельство, что господствующая церковь проявляет крайнюю нетерпимость к сторонникам старины, относится к ним мучительски, всегда жестоко гонит их, преследуешь, всячески насильничает над ними, чем совершенно ниспровергается христианское учение, недопускающее и к разномыслящим в вере никаких внешних принуждений и насилий а тем более гонений и преследований. Так поступали только язычники, гнавшие и преследовавшие христиан, но так по-язычески невозможно поступать истинным служителя м Христа, истинным представителям Христовой церкви.

А между тем русские власти и духовный и светские, всячески гнали защитников русской церковной старины. Рассказывая о расстрижении Логгина, о вырезывании языков у некоторых защитников старообрядства, о том, как их „на Москве жарили, да пекли", Аввакум, по этому поводу говорить: „чудо, как в познание не хотят притти! Огнем, да кнутом, да виселицею хотят веру утвердить! Которые то апостоли научили так? — не знаю. Мой Христос не приказал нашим апостолам так учить, еже бы огнем, да кнутом, да виселицею в вру приводить. Но Господом реченное ко апостолом сице: шедше в мир весь проповедите евангелие всей твари. Иже веру имет и крестится, спасен будет, а иже не имет веры, осужден будет (Ев. от. Мар. зач. 71). Смотри, слышателю, — волею зовет Христос, а не приказал апостолом непокоряющихся огнем жжечь и на виселицах вешать. Татарский бог Магомет написал в своих книгах сице: непокоряющихся нашему преданию и закону повелеваем их главы мечем подклонити. А наш Христос ученикам своим никогда так не повелел.

И те учители явны я ко шиши антихристовы, которые, приводя в веру, губят и смерти предают; по вере своей и дела творят таковы же". В своем рассуждении о иноческом чине Аввакум говорить: „а никонияне пущи устремишася на зло, чают добро творят, еже пожигают Христовых людей". У никониан одно: „токмо жги, да пали, секи, да руби, да вешай единородных своих! Слыши небо и внуши земле! Вы будите свидетели нашей крови изливающейся". Или, например, Аввакум пишет: „ты, никониянин, чем похвалишся? — скажи-тко! Антихристом своим нагим разве, огнем, да топором, да виселицею? Богаты вы тем! — знаю я. У вас ныне: секи, да руби, жги, да пали, Да вешай"!.

Из приведенных заявлений Аввакума с очевидностию, по-видимому, следует, что он был горячим поклонником и проповедником полной широкой веротерпимости, врагом всяких внешних принуждений и насилий в делах веры, — поклонником и проповедником того тезиса, — что всякое прануждение и насилие в делах веры противно учению Христа и его апостолов, и что оно должно быть совершенно чуждо и несвойственно истинной Христовой церкви, и потому никогда и никаким истинным христианином не должно быть употребляемо. Но думать так об, Аввакуме было бы очень ошибочно.

В своей частной жизни, в своей: протопопской практике, Аввакум любил прибегать к внешним принуждениям, насилиям, побоям и даже истязаниям, и относительно себя за свой грех или проступок, и относительно всех так или иначе зависевших от него лиц, которыми он почему либо был недоволен. Однажды, рассказывает Аввакум, когда он был еще священником в Лопатицах, „прииде ко мне исповедатися девица, многими грехми обременена, блудному делу и малакии всякой повинна: нача мне, плакавшеся, подробну возвещати в церкви, перед евангелием стоя. Аз же, треокаянный врач, сам разболелся, внутрь жегом огнем блудным. И горько мне бысть. В той част, зажег три свещи и прилепил к налою, и возложил руку правую на пламя и держал, дондеже во мне угасло злое разжение". — Жена Аввакума, протопопица Настасья Марковна, такая же ревнительница по старом благочестию, такая же мужественная и непоколебимая при перенесении всех бед и лишений, как и ее муж, „со вдовою домочадицею Фотиниею меж собою побранились, — диавол ссорил ни за что.

И я, рассказывает Аввакум об этом прискорбном для него событии, пришед, бил их обеих, и оскорбил гораздо". Но потом скорый на руку протопоп одумался: „жену свою сыскал и пред нею стал прощатце со слезами, а сам ей, в землю кланяясь говорю: согрешил Настасья Марковна, — прости мя грешнаго! Она мне также кланяется. По сем и с Фотиниею тем же образом простился. Таже лег среди горницы и велел всякому человеку бить себя плетью по пяти ударов по окаянной спине: человек было 20, — и жена и дети все, плачучи, стегали. А я говорю: аще кто бить меня не станет, да не имать со мною части во царствии небеснем! И они, нехотя, бьют и плачут; а я ко всякому удару по молитве. Когда же все отбили, и я, воставше, сотворил пред ними прощение". — О своем отношении к провинившимся подчиненным Аввакум рассказывает: „егда время приспеет заутрени, не спрашиваю пономоря, сам пошел благовестить. Пономарь прибежит. Отдав колокол, пошед в церковь, и начну полунощницу: докамест сходятся крылошаня, а я проговорю в те поры. Прощаются — ино Бог простить; а которой дурует, тот на чеп добро — по жаловать: не раздувай уса — тово у меня." Сажанье на цепь, стеганье ремнем и четками виновных в чем либо, было самым обычным приемом исправления у Аввакума. Во время пребывания Аввакума в Тобольске дьяк тамошнего архиепископа, Иван Струна, „церкви моея, рассказывает Аввакум, дьяка Антония мучить напрасно захотел. Он же, Антон, утеча у него, и прибежал в церковь ко мни. Той же Струна Иван, собрався с людьми, во ин день прииде ко мне в церковь, — а я вечерню пою, — и вскочил в церковь, ухватил Антона на крылосе за бороду.

А я в то время двери церковные затворил и замкнул, и никого не пустил, — один он, Струна, в церкви вертится, что бес. И я, покиня вечерню, с Антоном посадил его среди церкви на полу и за церковный мятеж востегал его ремнем нарочито — таки; а прочии, человек с двадцать, вси побегоша, гоними Духом Святым". — У Аввакума как-то жил бесноватый, которого оп всегда заставлял молиться вместе с собою. Но тот „у правила стоять не за хочет, диявол сон ему наводить: и я постегаю четками, так и молитву творить станет и кланяется, за мною стоя." — Другой исцеленный им бесноватый, рассказывает Аввакум, „стал со мною на крылосе петь литургию: во время переноса и досадил мне. Аз в то время побил его на крылосе, и в притворе велел пономарю приковать ко стене".

Как иногда энергично и какими мерами воздействия исправлял Аввакум грешников и грешниц, это видно из следующих двух картинных его рассказов. „В Тобольске граде, повествует Аввакум, прииде ко мне в дом искуситель, чернец пьяной и кричит: учителю, учителю! дай мне скоро царство небесное! Часу в пятом или шестом нощи, аз с домочадцы кононы говорю: кричит чернец неотступно. Подумаю, — беда моя, что сотворю? Покинул правило говорить, взял его вызбу и рекох ему: чесо просиши? Он же отвещав: хощу царства небесного скоро, скоро! Аз же глаголю ему: можеши-ли пить чашу, ее же ти поднесу? Он же рече: могу! — давай в сий час не закосня! Аз же приказал пономарю стул посреди избы поставить и топор мясной на стул положить, вершить чернца хочу. Еще же канатной толстой шелеп приказал сделать. Взявше книгу, отходную стал ему говорить и со всеми прощаться. Он же задумался. Таже на стул велел ему главу возложить: и шелопом пономарь по шее. Он же закричал: государь, виноват, пощади, помилуй! И пиянство скочило. Ослабили ему. Пал пред мною. Аз же дал ему четки в руки, полтораста поклонов пред Богом он епитимию велел класть. Поставил его пономарь в одной свитке, — манатью и клобук снял и на гвозь повесил. Я, став пред образ Господень, вслух Исусову молитву говоря, на колени поклонюся, а он последуя, стоя за мною, также на колени; а пономарь шелепом по спине.

Да уже насилу дышать стал: так ево употчивал пономар-ет! Вижу я, яко довлеет благодати Господни: в сени его отпустили отдохнуть, и дверь не затворили. Бросился он из сеней, да и чрез забор, да и бегом. Пономарь кричит вослед: отче, отче! манатью и клобук возми! Он же отвеща: горите вы и совсем! Не до монатьи стало", замечает Аввакум. Другой случай. Аввакум как-то в Сибири неожиданно наткнулся на случай прелюбодеяния и, конечно, пустился на обличения. „И я говорю, рассказывает он: что се творите? Не по правилом грех содеваете! II он сопротивно мне: не осуждай! И аз паки им: не осуждаю, а не потакаю". И так как виновная не только не заявляла раскаяния, но еще стала и посмеиваться, то Аввакум свел их в приказ (участок) воеводы. Те (в приказе) к тому делу милостивы, — смехом делают: мужика, постегав маленко, и отпустил, а ее мне ж подначал и отдал, смеючись. Прислал. Я под пол ее спрятал. Дни с три во тме сидела на холоду, — заревела: государь батюшко Петрович! Согрешила пред Богом и пред тобою! Виновата, — небуду так впредь делать! Прости меня грешную! Кричит ночью в правило, — мешает говорить. Я су перестал правило говорить, велел ее вынять, и говорю ей: хочешь ли вина и пива? И она дрожит и говорить: нет, государь, не до пива стало! Дай, пожалуй, кусочек хлебца. И я ей говорю: разумей, чадо, — похотение то блудное пища и питие рождает в человеке, и ума недостаток, и к Богу презорство и бесстрашие: наедшися и напився пьяна, скачеш, яко юница быков желаеш, и яко кошка котов ищеш, смерть забывше.

Потом дал ей четки в руки, велел класть пред Богом поклоны. Кланялася, кланялася, — да и упала. Я пономарю шелепом приказал. Где—петь детца? Чорт плотной на шею навязался! И плачю пред Богом, а мучу. Помню, в правилех пишет: прелюбодей и на Пасху без милости мучится. Начала много дал, да и отпустил. Она, с досадой замечает Аввакум, и паки за тот же промысл, сосуд сатанин!".

Таким образом Аввакум в своей частной жизни и деятельности привержен был к кулачной расправе, к. физическим насильственным действиям относительно в чем либо погрешивших лиц. Недаром, конечно, и сам о себе заявляет: „всегда такой я, окаянной, сердит, дратца лихой". Вполне естественно было поэтому, что такой лихой на драку человек, считавший, для искупления всякого простого согрешения, обязательным физическое страдание, не мог быть веротерпимым, не мог, хотя бы сколько-нибудь снисходительно, относиться к иноверующим, — еретикам по его представлению. Если наших единоверных согрешающих следовало подвергать за грех физическим страданиям, то конечно еретиков, за их ересь, следовало всячески казнить и прямо истреблять без всякого сожаления и снисхождения. Так действительно и думал Аввакум, такие именно жестокие, беспощадные отношения он и желал установить ко всем столь ненавистным ему еретикам—никонианам.

Он, например, в одном месте говорить: „знаете ли, вернии? Никон пресквернейший, — от него беда-та на церковь-ту пришла. Как бы доброй царь, повесил бы ево на высокое дерево, яко древле Артаксеркс Амана, хотяща погубити Мардохея и род израилев искоренити. Миленькой царь Иван Васильлеевич скоро бы указ сделал такой собаке. А то чему быть! Ум отнял у милово, у нынешняго, как близь его быль". К царю Алексею Михайловичу Аввакум обращается с таким советом: „перестань-ко ты нас мучить-тово! Возми еретиков тех, погубивший, душу твою, и пережги их скверных собак, латынников и жидов а нас распусти природных своих. Право будет хорошо" В послании к царю Федору Алексеевичу Аввакум пишет: „а что, царь-государь, как бы ты мни дал волю, я бы их что Илья пророк, всех перепластал во един день. Не осквернил бы рук своих, но и освятил, чаю. Да воевода бы мне крепкоумный — князь Юрья Алексеевич Долгорукий! Перво бы Никона собаку и разсекли начетверо, а потом бы никониан. Князь Юрья Алексеевич! не согрешим, небось, во и венцы побдные приимем!" Но, к счастию, Аввакум не имел ни силы, ни власти привести в исполнение свои кровавые, беспощадные меры относительно никониан. Тогда Аввакум возложил свои кровавые мстительные надежды на турок и татар, которые, по его представлению, должны напасть на Русь и кровью и опустошениями отмстить всем никонианам за их преслдования защитников старины. „Надеюся, пишет он, Тита второго Иусписияновича на весь новый Иерусалим, идеже течет Истра река, и с пригородком, в немже Неглинна течет (т. е. Москва). Чаю, подвигнет Бог того же турка на отыщеше кровей мученических. Пускай любодеицу — ту потрясут, хмел-ят выгонять из бл…и! В другом месте он говорит: никонианам „быть прогнанным от Духа в степь ко Измаилу, еже есть предаст Бог, яко греков, туркам и крымским татаровям, а в будущий век в преисподней тартар всех с жидами заодно".

Но и эти надежды Аввакума на турок и татар не исполнялись. Тогда он, утешения и обещания своим последователям в их полном удовлетворении за земные страдания, переносит из здешней жизни в будущую, когда они уже несомненно и всецело восторжествуют над безбожными никонианами, когда Христос отдает последних в их руки, на их суд и усмотрение, и когда они, сами неизреченно блаженствуя, в тоже время будут наслаждаться зрелищем вечных адских мучений никониан. Вот, например, какие в этом отношении соблазнительные для своих последователей и приятные картины рисует Аввакум. Никонианин, говорит он, „не уйдет (от тебя) у праведного Христова суда, и тогда натешишся над ним, по писанному: святии мирови судити хотят. Вот, внимай: егда Христос тебе ево отдаст, кто может тогда отнять? Как захочешь, так осудишь ево о Христе". В другом месте Аввакум говорит, что Христос „никониянам не царь: у них антихрист царь. Дайте-ко срок. Во Апокалипсисе писано: выедет на коне белом и царя их со лжепророком в огнь всадить живых. Потом и диавола за ними же. Изменит же их, собак, во мгновение ока, сиречь убиет, да и паки оживить, да уж в огон-ет кинет. А прочих войско-то их побито будет на месте некоем Армагеддон. Те до общего воскресения не оживут; телеса их птицы небесные и звери земные есть станут: тушны гораздо, брюхаты, — есть над чем птицам и зверям прохлажаться. Пускай оне нынеча бранят Христа, а нас мучат и губят: отольются медведю коровьи слезы, — потерпим, братия, не поскучим. Господа ради". Или, например, Аввакум говорит: „ты (ннконианин), собака поешь: идеши, — антихриста ждет! А нас мучите, силою велите антихристу своему веровати. Возми — здорово, — будет по-вашему! Нет, друшки, не надейтеся! Жить нам со своим надежею — Христом, Сыном Божиим, и умрем с ним, и паки оживем с ним; а вас собак всех нам под начал отдаст. Дайте-ко срок, — я вам и лутчему тому ступлю на горло о Христе Исусе Господе нашем". Или, например, Аввакум злобно говорит: „дайте только срок, собаки, не уйдете у меня: надеюся на Хряста, яко будете у меня в руках! выдавлю я из вас сок-от".

Правда, в своем послании ко всем верным Аввакум лак будто учить своих последователей быть терпимыми и даже молиться за своих врагов. Он пишет: „молися за противного, яко и сам Господь о Иеросалиме плакаша, и Стефан первомученик о убивающих моляшеся, и Моисей: Господи, аще люди сия погубляеши, истреби и меня от книги животные. Тако и ты говори: Господи, накажи (т. е. просвети) сопротивляющихся и привлецы ко истинне твоей, имиже веси судьбами своими праведными". Но к этому он сейчас же прибавляете и следующее: „еще ли не лежит в них покаяние и несть места ко обращении, пресеки жизнь нечестиваго, да не протязается во гресех своих", т. е. и здесь Аввакум учить своих последователей молить Господа, чтобы Он „пресек" жизнь нечестивых, под которыми Аввакум разумет всех в чем либо несогласных с ним, и особенно никониан. Такое свое понимание этого дела более определенно он выясняет в другом месте. Приводя слова Господа: любите враги ваша, он рассуждает: „своего врага люби, а не Божия, сиречь еретика и наветника душевного уклонялся и ненавиди, отрицайся его душею и телом; а еще кто не богоборец и не еретик досаждает ти, такового любити подобает по заповеди Господни. Тому же подобно и мирное поставление. С еретиком какой мир? Бранися с ним и до смерти, и не повинуйся его уму развращенному... Беги от еретика и не говори ему ничего о правоверии; токмо плюй на него". Очевидно у Аввакума две меркн в отношениях: одна для своих, другая для иноверующих; одних — своих, нужно любить и прощать; других — иноверных, нужно ненавидеть, браниться с ними до смерти, не говорить с ними о правовой, плевать на них.

Нравственная истинно-христианская высота человека, нравственное христианское величие и святость, проявляются главным образом не просто только в спокойствии, в сдержанности, в доброжелательном постоянно отношении ко всем, особенно к людям с нами несогласным, к нам нерасположенным, но и в любви к самым врагам нашим, в полном их всепрощении, в желании им блага и добра, в заботе об их спасении. У святого страдальца, угодника Божия и мученика, протопопа Аввакума, ничего этого нет. Он любит только своих учеников и последователей, только всех верящих в него, преклоняющихся пред ним, безусловно признающих его высший авторитет и во всем с ним соглашающихся. В тоже время он искренно, от всей души ненавидит своих врагов и всех, в чем либо несогласных с ним и — особенно никониан; он всячески ругает и позорить их самих, их верований, всякую их святыню, он страстно желает им всякого зла и всяких бед, злорадно и с услаждением рисует картины их будущих вечных адских мучений; он готов бы был и сейчас, если бы только у него была сила л власть, всех их перевешать и перепластать, как бешеных собак. Но этого мало. Он всячески старается, в умах и сердцах своих последователей, сеять ту же неукротимую вражду и злобу ко всем никонианам, какую чувствует сам, желает навсегда прервать между ними в средства к взаимному общению, и тем закрыть им и в будущем возможные пути к примирению. Эта его проповедь необходимо действовала на его учеников и последователей развращающим образом, питая в них самые дурные и низкие чувства. И если последующая старообрядческая община не проявила тех отрицательных и позорных качеств, какие к ней старался привить Аввакум, то вина этого лежит не в Аввакуме.

Вместе с проповедию крайней нетерпимости и вражды к никониианам, Аввакум проявил еще и крайне отрицательное отношение к науке, научному знанию, к ученым и вообще образованным лицам, что опять было великим злом для всей последующей жизни старообрядчества.

В борьбе с старыми церковными порядками в первый раз у нас официальная правительственная Русь стала выдвигать, хотя нерешительно и несмело, на первый план в церковных вопросах науку, научное знание, авторитет научно образованных лиц; у нас теперь стали требовать признания церковной реформы между прочим и потому, обладающими высшими, только наукой даваемыми, сведениями; стали заявлять, что людям неученым, и совсем необразованным, следует подчиняться авторитету людей ученых, что без научного образования, без научных знаний, нельзя браться за решение разных богословских и церковных вопросов, как это делают необразованные, мало сведущие и плохо понимающие дело защитники старины.

В Москве теперь, по поводу борьбы с старообрядством, в первый раз многими понята и ясно сознана была несостоятельность старой русской образованности, основанной на простом, случайном и одностороннем начетничестве, сознано было, что старый русский начетчик, в большинства случаев, был в существе дела очень темный малосведущий человек, всегда узкий, ограниченный и нетерпимый, мало способный к усвоению высшего круга идей и знати, и вообще всего, что выходить из рамок его узкого, одностороннего миросозерцания и понимания. С своей стороны и защитники церковной старины увидели, что против них, и всей русской старины, выдвинута новая сила, сила могучая и очень привлекательная для многих, и потому очень опасная и лично для них и для всего защищаемого ими старинного уклада русской жизни, что эта сила грозить все переделать и перестроить на новый лад, грозить всю дальнейшую русскую жизнь двинуть на иной путь, нежели по какому она шла ранее. Тогда со всей силой и энергией они ополчились против науки; стараясь всячески ее дискредитировать в глазах всех благочестивых русских, выставить ее крайне вредною и опасною для веры и благочестия, изобразить ее как порождение самого дьявола, как причину неверия, ересей и всяких заблуждений в церкви Христовой. С пеной у рта они набрасывались на представителей и носителей науки, осыпая их потоком грубой брани, насмешек и издевательств, изображали их — „пьяных философов" — людьми безбожными, совершенно испорченными нравственно, годными только на лесть и пресмыкательство пред сильными мира сего. Во главе заклятых врагов науки, всяких научных знаний и научного образования вообще, стоял протопоп Аввакум, сам однако никогда незнавший и, потому совсем непонимавший науки.

Аввакум поставил своею задачею крепко-накрепко за крыть для своих последователей двери ко всякому научному знанию и образованию, он старался внушить им отвращение к науке, стремление бежать от нее как можно дальше, так как соприкосновение с ней, по его мнению, может только осквернить и развратить всякого истинно верующего и благочестивого человека.

В своем „житии" Аввакум пишет, что Дионисий Ареопагит, „прежде даже не приити в веру Христову, хитрость имый исчитати беги небесные; егда же верова Христови, вся сия вмених быти, яко уметы. К Тимофею пишет в книге своей, сице глаголя: дитя, али не разумеешь, яко вся сия внешняя бл..ь ничтоже суть, но токмо и прелесть и тля и пагуба... Исчитати беги небесные любят погибающии понеже любви истинные не прияша, воеже спастися им: и сего ради послет им Бог действо льсти, во еже веровати им лжи, да суд приимут не веровавшии истине, но благоволиша о неправде". В своем небольшом трактате "о внешней мудрости" Аввакум рассуждает: „алманашники и звездочетцы и вси зодейщики познали Бога внешнею хитростию, и не яко Бога почтоша и прославиша, но осуетишася своими умышленьми, уподоблятися Богу своему мудростию начинающе, якоже первый бл...ый Неврод, и по нем Зевес прелагатай, блудодей, и Ермис пияница, и Артемида любодеица, о нихже Гранограф и вси Кронники свидетельствуют, таже по них бывше Платон и Пифагор, Аристотель и Диоген, Иппократ и Галин: вси сии мудри быша и во ад угодиша. Достигоша с сатаною разумом своим небесных твердей и звездное течение поразумевше, и оттоле пошествие и движение смотряху небесного круга, гадающе к людской жизни века сего настоящаго, — или тщету, или гобзование, и тою мудростию своею уподобляхуся Богу, мнящеся вся знати... И взимахуся, бл....ы дети, выше облак, — слово в слово якои сатана древле. Сего ради отверже их Бог: благоизволил буйством апостолов спасти хотящих наследовати спасете. Вси христиане от апостол и от отец святых научени быша смирению, и кротости, и любви нелицемерной; с верою непорочною и постом, и со смиренною мудростию, живууще в трезвости, достизают не мудрости внешния поразумевати и лунного течения, но на самое небо восходят смирением, ко престолу царя славы, и со ангелы сподобляются славити Бога; души их во благих водворятся, а телеса их на земли нетленни быша и есть. Виждь, гордоусец и алманашник, где твой Платон и Пифогор! Тако их, яко свиней, вши сели и память их с шумом погибе, гордости их и уподобления ради к Богу... Виждь, безумной зодийщик, свою богопротивную гордость, каковы плоды приносите Богу и Творцу всех: токмо насыщатися и упиватися и баб блудить ваше дело". В токовании на книгу бытия Аввакум говорить: „ не все судьбы его (Божии) человеку надобно видать: полно и тово, что и на земли наделал и дал знать. И от тово человек что пузырь раздувается: а кабы небесная-то ведал, и он бы равен был диаволу. Аще волхвы и звездочетцы, и все алманашники, по звездам гадая, время назирают, дня и часа смотряют: а все блудят. Обманывает их диавол. Не сбывается на их коварства. Токмо Господу досаждают и от него, Бога, тем отступают. Увы о них бедных! Сию проклятую хитрость по потопе в пятьсотное лето, при столпотворении, Неврод исполин обрете, после людей потопных... И нынешния алманашники, слыхал я, мало покоя имеют себе: и ветхая испражнять пойдет, а в книжку поглядит, здорово ли испразднится. Бедные, бедные! Как вам не сором себя! Оставя промысл Творца своего, да диаволу работаете, невродяне безчинники!.. Свиньи и коровы болши вас знают — пред погодою вижжат, да ревут. да под повети бегут: и после того дождь бывает. А вы, разумные свиньи, лице небу и земли измеряете, а времени своего не искушаете, како умереть! Горе, да только с вами, с толстыми быками!"

Поучая своих последователей от лица ап. Павла и Златоуста Аввакум пишет: „внимайте речению и последуйте словесем их, не ищите риторики и философии, ни краснорчия, но здравым истинным глаголом последующе, поживите. Повеже ритор и философ не может быти христианин, — Григорий Ниский пишет. И Златоуст тому же согласует, сице глаголя: яко ни на праг церковный ритор и философ достоин внити. И Павел апостол глаголет: приидох бо не по превосходному словеси разума человеча, но в показании духа и силы. И в другой главизне пишет: погублю премудрость премудрнх, и разума разумных отвергуся. Да и вси святии нас научают, яко риторство и философство внешняя бл..ь, свойственна огню негасимому: от того бо рождается гордость, мати пагубе, и несть ми о семь радения. Аз есмь ни ритор, ни философ, дидаскальства и логофетства но искусен, простец человек и зело исполнен неведения.

Но, признавая себя человеком неученным и несмысленным, в то же время Аввакум признает, что он, „аще неучен словом, по аи разумом; неучен диалектики и риторики и философии, а разум Христов в себе имам, якоже апостол глаголет: аще и невежда словом, но не разумом". И этого для него — Аввакума вполне достаточно. Наука, затмевая и крайне надмевая ум человека, и тем отвращая его от Бога и низводя прямо в ад, не дает даже никаких внешних преимуществ изучающему ее пред человеком истинно верующим, так как „и кроме философии и кроме риторики и кроле грамматики мощно есть верну сущу препрети всех противящихся истине" Это потому, что „Христос не учил нас ни диалектике, ни красноречию", потому-то, конечно, „ритор и философ не могут быть христианами". Из науки никониан и всех вообще еретиков получается всегда нечто очень жалкое, поверхностное и очень зловредное для самих еретиков. „У еретиков—тех, говорить Аввакум, у всех вымысл: верхи у писания того хватают, что мыши углы у книг тех угрызают, а внутрь лежащаго праведне нимало разсудят; и иное знают, да ухищрением заминают, и всем хотящим спастися запинают"

Никониане, уверяет Аввакум, даже будто бы сознают, что защищают неправду, только по своей гордости и надменности не хотят признаться в своем заблуждении пред защитниками старины, которых они признают невежественными и ничего непонимающими. „Никониане, говорить Аввакум, забрели во глубину зол за стыд свой; а совестьми-теми бодоми, яко жидовя, ведают, что своровали над церковию. Бывает то, и неради тому; за совесть стало, — невозможно стало покинуть дондеже извод возмет". Гордость, питаемая наукой, совсем губить никониан. Аввакум пишет; „беда от гордых церкви Божией, — тот сяк, а ин инако. Я помышляю: недостаток ума большой в человек том, иже гордость содержит и, чается, ему мнится хорошо, а все развалилося. Якоже и дьявол сам за недуг сей извержен среди огня и отриновен от лица Божия, во тму осужден, а таки величается, — я-де велик, я обладаю всем! И над свиниями не имать власти. Тако и гордый мнится имя вся, а ничтоже сый, — во всем отрвсюду гнило и развалилося, и душевная и телесная".

Единственным источником всякого истинного и спасительного для человека знания, Аввакум признает только старопечатные до никоновские книги, причем он мало доверяет книгам рукописным, так как в последних можно найти всячину. „Мы так веруем, говорит он, как церковные (печатные) книги учат. А в писмяных — тех всячину найдешь". Заповедуя своим последователям бегать от еретиков и не говорить с ними о правоверии, он советует им: „взыщи христианина, который святых книг не уничижает, и с ним беседуй, рассуждая премудрость, писанную во святых старопечатные, книгах: и приложит приимати. Так обоим добро будет, от Христа Бога". „А я грешный, про себя говорит Аввакум, кроме писаново, не хощу собою затевать: как написано, так и верую: идеже что святые написали, мне так и добро". Значит, единственный источник всяких знаний, какой признает Аввакум, и какого обязаны держаться вое его последователи — это старопечатные церковные книги: только на их основ и в пределах заключающихся вних материала, дозволительны благочестивые беседы и рассуждения; всякий другой источник знания, каковы разным науки, совершенно недопустимы для истинно верующего и благочестивого человека в виду того, что он не дают верующему никаких спасительных знаний, а только надмевают и развращают его ум, отдаляют его от Бога и, в конце, ведут к вечной гибели.

Даже такие великие и добродетельные мужи древности, как Пифагор и Платон, и особенно послений, на изучении сочинений которого воспитывались величайшие святые отцы и учители церкви, все-таки, по уверению Аввакума, и сейчас мучается в аду за свою науку и за свой наукою надменный ум. Понятно, что вместе с внешнею мудростию, выражающеюся в разных науках, в обществ единственно истинно верующих недопустима никакая критика, никакое самостоятельное мышление и изыскание, так как нужно не изыскивать, а только крепко веровать в то, „что святые написали", веровать именно так, как написано, а не так, как говорит человеческое изыскание, надменный человеческий ум. На всякую самостоятельную, свободную мысль человека, на всякое его стремление к самостоятельному и независимому изучению и знанию, на всякую его попытку выбиться из тесного одностороннего круга раз установившихся понятий, наложена была Аввакумом прочная узда, которая должна была если не навсегда, то надолго затруднить возможность появления в среде старообрядческого общества людей высоко культурных, научно развитых и образованных, людей способных смело и самостоятельно вращаться в высшем круге идей и знаний, способных будить и двигать своих собрали по пути дальнейшего развития и расширения истинно христианской жизни, а не стоять вечно на одной и той же точке, как учил Аввакум. В этом и заключается крайне печальное последствие, для последующей старообрядческой общины, отрицательного, презрительно-враждебного отношения Аввакума к науке, которую он сам никогда не знал, не изучал и, как говорится, не видал и в глаза, а потому имел о ней самое неправильное и извращенное представление, идущее буквально вразрез со взглядами на науку таких великих святых отцев церкви, как Василий Великий и Григорий Богослов, которые нарочно отправлялась в Афины, чтобы слушать там языческих профессоров и изучать там системы языческих философов. Эти великие отцы церкви, ревностно изучавшие внешнюю языческую мудрость, как очень полезную для христиан, сделались потом великими учителями всей вселенской церкви, разъяснили и утвердили своим высоким учением важнейшие и величайшие истины христианского учения, сделались законоположниками истинно-христианской жизни.

Между тем протопоп Аввакум, так позоривший науку, цинично издевавшийся над ее древними и новыми представителями, так задорно кичившийся своими глубокими познаниями божественных истин н тайн, при своем полном невежестве, — грубо-ребячески впадает в еретичество в учении о Св. Троице, воплощении и пр. Очевидно наука жестоко посмялась над своим ненавистником и гонителем, и именно на самом Аввакуме ясно и для всех убедительно показала, что без науки и научного знания даже самому протопопу Аввакуму не следует браться за роль учителя церкви.

Из всего сказанного нами о личности и обстоятельствах жизни протопопа Аввакума следует, что оценка Аввакума как исторического общественного деятеля, может быть очень неодинакова, так как будет зависеть от того, с какой стороны мы станем смотреть на него. Аввакум, с одной стороны, выдающиеся, стойкий борец за свое дело - вся его жизнь есть несомненный, сплошной, тяжелый подвиг, возбуждающей наше удивление и почтение. Но, с другой стороны, у протопопа Аввакума нет никакого соответствия между внешним его подвигом и между ценностию и значимостью руководящей этим подвигом идеи. Внешний его подвиг велик, продолжителен, постоянен и крайне труден, да, к тому же, и закончился он мученическою смертию на костре; но внутреннее содержание этого подвига, — те идеи и идеалы, во имя которых подвиг совершался, были удивительно мизерны, ничтожны, неценны, даже фальшивы и вредны. Аввакум с своим подвигом, - это колосс на глиняных ногах. В самом деле: у Аввакума мы встречаем редкую постоянную готовность идти на страдания, всевозможные лишения и самую смерть; у него удивительно много силы воли, энергии, характера. " при этом, подвиг Аввакума какой-то внешний, какой-то материальный, почти чисто физический, совершающейся большей части только в пределах неядения, побоев, физических страданий, лишений и истязаний, и определявшие только крайнею узкостью и бедностию его внутренней духовной жизни, его религиозного понимания и всего миросозерцания.

Под его подвигом не лежит той почвы, которая создается высшим кругом идей и понимания, широким и глубоким знанием и развитием, утонченным нравственным чувством, высшей нравственной все покоряющей красотою. Его понимание самого христианства и православия низводится у него на упрямое, совершенно неосмысленное сохранение данного, ему известного обряда, на механическое, чисто внешнее соблюдение церковного устава, на деяния чисто внешнего благочестия, а не на выработку внутри высшей истинно-христианской настроенности, без которой невозможна сколько-нибудь плодотворная истинно-христианская жизнь и деятельность. У протопопа Аввакума слишком много узко-ограниченного самомнения, самообожания, преклонения пред своими подвигами и святостию, внушенными ему тем обстоятельством, что он без пропусков отбивает ежедневно по тысяче земных и поясных поклонов, выпевает и вычитывает положенные уставом службы, простаивает ночи на молитве, по нескольку дней совсем не принимает пищи, и таким усиленным постом и поклонами доводит себя до полного изнеможения, до появления разных необычайных видений, возникающих и развивающихся у него на почв глубокой уверенности, что в таком состоянии он находится в особой близости к Богу и ко всем небожителям, которые, являясь ему, наставляют и просвещают его. Но при такой его уверенности в своей святости и постоянной близости к Богу, нравственные воззрения Аввакума однако грубы, эгоистичны, проникнуты крайней нетерпимостию, злобой и ненавистничеством ко всем, кто не с ним, кто не подчиняется ему во всем и безусловно, он не хочет признать у своих противников даже и одной хорошей черты, всегда и во всем подкладывает под все их действия и поступки самые низкие, дурные и позорные мотивы, он только внушает к ним в своих последователях одну ненависть, презрение и отвращение. Но это, очевидно, не христианская нравственность, а нравственность узко сектантская, нравственность кружковщины, вносящая в общество не мир, не творчество, а разрушение.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-19 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования