Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Н. Ф. Каптерев. Патриарх Никон и царь Алексей Михайлович (продолжение) [история Церкви]


Глава VIII.
Протопоп Аввакум как противник церковной реформы патриарха Никона

Однако и на такого крепкого и несокрушимого поборника за истинное благочестие, каким был Аввакум, находили иногда минуты слабости, некоторой неуверенности в правоте защищаемого дела. Возвращаясь из Даур, рассказывает Аввакум, „в русские грады приплыл и уразумел о церкви, яко ничтоже успевает, но паче молва бывает. Опечалися, сидя рассуждаю: что сотворю? Проповедаю ли слово Божие, или скрыюся где? Понеже жена и дети связали меня. И видяменя печальна, протопопица моя приступи ко мне со опрятьством, и рече миг что господине, опечалился еси? Аз же ей подробну известих: жена! что сотворю? зима еретическая на дворе: говорить ли мне или молчать? — связали вы меня! Она же мне говорить: Господи помилуй! что ты, Петрович, говоришь! Слыхала я, — ты же читал, — апостольскую речь: привязался ecu жене, не ищи разрешения, егда отрешишися, тогда не ищи жены (Кор. гл. 7, ст. 27). Аз тя и с детми благословляю: дерзай проповедати слово Божие по-прежнему! А о нас не тужи: дондеже Бог изволит, живем вместе; а егда разлучать, тогда нас в молитвах своих не забывай! Силен Христос и нас не покинуть! Поди поди в церковь, Петрович, — обличай блудню еретическую! — Я су ей за то челом, и отрясши от себе печальную слепоту, начать по-прежнему слово Божие проповедати и учити и по градом и везде, еще же и ересь никонианскую со дерзновением обличал".

На этот раз Аввакума на подвиг воодушевила жена, делившая с ним все беды и лишения, вполне веровавшая в его великое и святое призвание, и отличавшаяся как и ее муж, выносливостию, мужеством и готовностию все перенести, всем пожертвовать ради торжества истинного благочестия. Но в других случаях дело не обходилось так просто, — по-домашнему. Когда Аввакум, возвращаясь из Даур, прибыл в Тобольск, то начал было ходить в соборную церковь, где службы совершались по новоисправленному служебнику.

Он уже стал было привыкать к службам, как особое, чрезвычайное видение удержало его от этого скользкого пути. „А се мне в Тобольске, раз сказывает Аввакум об этом случай, в тонце сне страшно возвещено: блюдися от мене, да не полма растесан будеши! Я вскочил, и пал пред иконою во ужасе велице, а сам говорю: Господи, не стану ходить, где по-новому поют! Боже мой! Был я у заутрени в соборной церкви на царевнины имянины, — шаловал с ними в церкви при воеводах; да с приезду смотрил у них просвиромисания дважды или трижды, в алтаре у жертвенника стоя, и сам им ругался; а как привык ходить, так и ругатца не стал, — что жалом, духом антихристовым и ужалило было. Так меня Христос — светь попужал, и рече ми: по толиком страдании погибнуть хочешь! блюдися, да не полма рассеку тя! Я и к обедни не пошел. И обе дать ко князю пришел, и вся подробну им возвестил: боярин миленькой, князь Иван Андреевич Хилков, плакать стал! А мне окаянному много столько Божие благодеяние забыть".

Но самым критическим моментом в жизни Аввакума, по его собственному сознанию, было его расстрижение. Аввакум придавал очень большое значение тому обстоятельству, что он был ни какой-нибудь рядовой священник, а протопоп; он очень гордился этим титулом, всегда старался прилагать его к своему имени, жену свою величает протопопицей, крепко держится за этот титул даже и тогда, когда, по соборному определению, его совсем лишили духовного сана и он юридически сделался уже простым мирянином. После растрижения Аввакум совсем было впал в отчаяние, от которого его спасло чрезвычайное явление. В послании к царю из Пустозерска Аввакум пишет: "егда мне темные твоя власти волосы и бороду остригли и проклявше за твоим караулом на Угреше в темнице держали, — о горе мне, не хочется говорить, да нужда влечет! — тогда нападе на мя печаль, и зело отяготихся от кручины и размышлях в себе, что се бысть, яко древле и еретиков так не ругали, яко же меня ныне, — волосы и бороду остригли, и прокляли, и в темнице затворили: никонианы пуще отца своего Никона надо мною бедным сотворили. И о том стужах Божеству, да явит ми, не туне ли мое бедное страдание? Ц в полунощи, всенощное чтущу ми наизусть святое евангелие утреннее, над ледником на соломе стоя, в одной рубашке, и без пояса, в день Вознесения Господня: и бысть в дусе весь, и ста близ мене по правую руку ангел мой хранитель, улыскаяся и приклонялся ко мне и мил ся дея. Мне же чтущу святое евангелие нескоро, ко ангелу радость имущу: а се потом из облака Госпожа Богородица яви ми ся, потом и Христос с силами многими, и рече мне: не бойся, Аз есмь с тобою! Mир к тому прочетшу к концу снятое евангелие и рекшу: Слава Тебе, Господи! и падшу на землю и лежащу на мног час. И егда отъиде слава Господня, востах и начах утреннюю кончати. Бысть же ми радость неизреченная, ее же невозможно исповедати ныне". В заключение этого рассказа о видении, Аввакум пишет государю: „за любовь тебе Господню, Михайловичу сказано cиe, понеже хощу умереть. Да и молю тя о Христе, не поведай врогом моим никонияном тайны сея, да не поругают Христа Исуса, Сына Божия и Бога. Глупы веть оне дураки, плюют и на самого Бога нечестивые глаголы. Горе им бедным будет!" После такого чудного, поразительного видения, все сомнения и колебания, конечно, отлетели от Аввакума, он уже окончательно и навсегда уверился в правоте избранного пути, в своей несомненной святости, и в своем собственном представлении, и в мнении своих последователей, навсегда остался действительным протопопом, a не расстригой.

Уверенно, много и охотно во всех своих писаниях, рассказывая о своих чудесах и видениях, о своей oчевидной большой угодности пред Господом Богом, Аввакум все-таки иногда приходить в такое настроение, при котором как будто начинает сознавать, что подобными рассказами он переходит всякие границы самой невзыскательной скромности и что, пожалуй, и самим верующим его ученикам, самовосхваляющие рассказы его о бывших с ним чудесах могут показаться маловероятными, созданными его одностороннею, болезненно настроенною фантазиею, везде видящий то, чего в действительности не было, да и не могло быть. В редкие минуты такой более спокойной и трезвой настроенности Аввакум, рассказав о каком-нибудь бывшем с ним чуде, сейчас же стремится всячески унизить себя в глазах своих почитателей — последователей, но делает это довольно своеобразно, рассказав, как он было за обедом подавился, как окружавшие его старшие домочадцы „колотили его много в спину, да и покинули, не вижу уж людей и памяти не стало", он затем сообщает, что его небольшая младшая дочь, неожиданно для всех, „росбежався лохтишками своими ударилась в мою спину и крови печенье из горла рыгнуло и дышать стал". Умиленный таким чудом протопоп вдается, поэтому поводу, в такие назидательные размышления: „чудно гораздо cиe, старец, — промысл Божий ребенка наставил, пророка от смерти избавил. Дни с три у меня зелень горькая из горла текла, не мог ни есть, ни говорить: cиe мне наказание за то, чтоб я не величался пред Богом совестно своею... Не величайся, дурак, тем, что Бог сотворил во славу свою чрез тебя какое дело, прославляя свое пресвятое имя... А ты су какой святой?.. И величаесся грязь худая: я су бесов изгонял, то, се делал, а себе не мог помощи, только бы не ребе нок. Ну помни же себя, что нет тебя ни сошто, аще не Господь что сотворить". В этом, кажущемся смиренном сознании своей личной немощности и недостоинства, однако так и сквозить, так, из за смиренных слов, и пробивается наружу самомнение ослепленного своею святостию человека.

Или, например, Аввакум говорить о себе: „не знаю дни коротать как! Слабоумием объят, и лицемерием и лжею покрыть есмь, братоненавидением и самолюбием одеян, во осуждении всех человек погибаю. И мняся нечто быти, а кал и гной есмь, окаянный, — прмое г...о! Отвсюду воняю, — душею и телом. Хорошо мне жить с собаками да со свиниями в конурах: так де и оне воняют, что и моя душа, злосмрадною вонею. Да свинии и псы по естеству; а я от грехов воняю, яко пес мертвой, повержен на улице граде. Спаси Бог властей тех, что землею меня закрыли! Себе уж хотя воняю, злая дела творяще, да иных не соблазняю. Ей, добро таки". Но эти смиренные излияния, о своей греховности и ничтожности пред Богом, делаются Аввакумом только из приличия, с плохо замаскированною целю внушить читателю ту мысль, что де протопоп чудотворец сам-то о себе думает невысоко, а наоборот, — очень смиренно и даже уничижительно, только дела его, помимо его воли, невольно являют его великим и славным угодником Божиим. Но если бы кто и после этого усумнился в уместности раз сказов Аввакума о своей святости, своих чудесах и видениях, то это сомнение окончательно уничтожалось тем соображением, что ведь он — протопоп Аввакум в этом случай только следует примеру самих апостолов и особенно апостола Павла, — деяние, поэтому, с его стороны вовсе непредосудительнее. Вот какую речь по этому поводу ведет о себе Аввакум: „Иное было, кажется, про житие-то мне и ненадобно говорить; да прочтох Деяния Апостолская и послания Павловы, — Апостоли о себе возвещали же, егда что Бог соделает в них. Не нам, Богу нашему слава. А я ничто же есмь. Рекох и паки реку: аз есмь человек грешник, блудник и хищник, тать и убийца, друг мытарем и грешником и всякому человеку, лице мер окаянный. Простите же и молитеся о мне; а я о вас должен, чтущих и послушающих. Болши того жить не умею; а что зделаю я, то людям и сказываю: пускай Богу молятся о мне! В день века вси же там познают соделанная мною, или благая, или злая".

И сейчас же к этому рассуждению о себе Аввакум присоединяет такое многозначительное замечание: „но аще и не учен словом, но не разумом; не учен диалектики и риторики и философии, а разум Христов в себе имам, яко же и Апостол глаголет: аще и невежда словом, но не разумом (2 Кор. гл. 11, ст. 6)", т. е. что хотя он, протопоп Аввакум, человек и неученый, но настоящую цену себе хорошо знает. Понятно также, что, приписывая себе небывалые с ним преступления:, убийство, воровство и пр., Аввакум прекрасно знал, что его почитатели ничему этому не поверят, а только еще более будут прославлять его за истинно христианское его смирение и самоуничижение.

По-видимому простые, безыскуственные, и часто очень наивные, рассказы Аввакума о своих похождениях и страданиях, о своих подвигах на защиту правой веры и истинного благочестия, все имели однако одну очень ясную, определенную практическую цель: показать и доказать читателям, что он — протопоп Аввакум есть несомненный избранник Божий, постоянно находящийся под высшим божественным водительством, что он человек высокой святой жизни, сподобившийся получить от Бога редкий великий дар чудотворений, и что его — протопопа Аввакума, живущего на земле, Господь Бог прославляет однако так, как он прославляет других угодников Божиих только после их смерти. Протопоп в своих рассказах о себе, если такможно выразиться, сам любуется на свою собственную необычайную святость, на свои необыкновенные сверхъестественные благодатные дарования, на свои подвиги и злострадания за правую веру. Трудно найти в истории другой пример такого .откровенного, беззастенчивого, публично заявляемого самомнения и самообожания на почве своей святости и угодности пред Богом, трудно встретить другого человека, находящегося в здравом уме, который бы, подобно протопопу Аввакуму, еще при жизни, публично, в слух всех сам себя, в своих собственных писаниях, смело и решительно, без всяких колебаний и сомнений, прославлял как великого чудо творца и несомненного великого угодника Божия, а в то же время считал бы себя истинным, настоящим христианином, для которого глубокое, постоянное и искреннее сознание своей немощности, своей полной греховности и недостоинства пред Богом, всегда и во всех положениях обязательно.

С другой стороны несомненно и то, что самовосхваление и самопрославление в рассказах Аввакума является у него не следствием его простоты и какой либо чисто детской наивности, как это можно было бы подумать, а сознательным хорошо обдуманным и рассчитанным приемом пропаганды. Всеми рассказами о своих чудесах, бывших ему необыкновенных знамениях и видениях, Аввакум преследуете одну определенную, ясно намеченную им цель: убедить всех своих читателей, что истина, правда на стороне его — протопопа Аввакума, так как за ним и всеми его действиями стоять: сам Господь Бог, пресвятая Богородица, ангелы и все святые; между тем как из за его противников-никониан обязательно, более или мение заметно, всегда и во всем виднеются: латиняне и другие всевозможные древние и новые еретики, антихрист и даже сам сатана. Понятно после этого, что верующим незачем было задумываться или колебаться при решении вопроса: где им и у кого следует искать святую спасающую человека истину, и где и у кого находятся только ложь, обман, погибель для души. Для них, из рассказов Аввакума, ясно становилось, за кем им следует идти: за святым ли угодником Божиим, так явственно и определенно запечатленным Божиим благоволением во всех его делах и поступках, или за его заклятыми врагами, — нечестивыми и прескверными никонианами? Выбор для вся кого настолько казался, и по мнению самого Аввакума, очевидным, что он сам всех несогласных с ним в чем либо представляет: или дураками, ничего незнающими и не понимающими в божественном, или крайними нечестивцами, которым их нечестие закрываете очевидную истину; или гнусными еретиками, непосредственными орудиями самого дьявола, который чрез них борется с верными. Таким образом, все рассказы Аввакума о своей святости и чудесах, были в высшей степени тенденциозны, явно преследовали определенную наперед намеченную цель: заставить своих читателей отвергнуть реформу Ни кона, как проявление высшего и гибельного нечестия, и следовать за ним — Аввакумом, так как только он именно ведет всех по истинному пути к спасению, и почему всякое несогласие в чем бы то ни было с Аввакумом, непризнание его высшего авторитета и руководительства в делах веры и благочестия, есть прямое, очевидное отступление от самой Божественной истины, есть величайшее нечестие. Конечно на нас, столь далеких от времени расскасчика. столь далеких от уровня понимания, взглядов ивосприимчивости к чудесному — сверхъестественному тогдашних читателей и почитателей Аввакума, его рассказы о своих чудесах и видениях производят такое же впечатление, как и всякие детское наивные рассказы, которые только детским живым воображением могут приниматься за реальную живую действительность. А если они и сейчас читаются и нами с большим интересом, то только как очень яркое, очень колоритное отражение понимания, воззрений и настроенности известной эпохи. Не такими они были в глазах тогдашних читателей Аввакума, проникнутых тем же житийным миросозерцанием, тою же предрасположенностию и восприимчивостию ко всему чудесному и сверхъестественному в сфере религиозных верований и убеждений, тою же верою, что весь мир, так сказать, кишит всякими бесами, которые постоянно вмешиваются в жизнь каждого человека, внося в неевсе дурное и нечистое, и что для борьбы с их тлетворным влиянием нужна особая благодатная чудодейственная сила, — на таких читателей рассказы Аввакума производили очень сильное впечатление, и сильно вооружали их против церковной реформы Никона. Когда, например, Аввакум, находясь в заключении в боровском Пафнутьеве монастыре, исцелил там бывшего своего оскорбителя келаря Никодима, явившись ему во сне, то слава об нем, как великом чудотворце и страдальце, быстро распространилась всюду. „Людие же, повествуетАввакум, бесстрашно и дерзновенно ко мне побрели, просяще благословения и молитвы от меня: аз их учу от писания и пользую словом Божиим. В те времена и врази кои были и те примирилися тут". А если бы кто усумнился в рассказах Аввакума о бывших с ним чудесах и знамениях, то его великие страдания, которые были уже вполне реальны и у всех на глазах, — эти страдания заглушали сомнения скептиков и привлекали к нему очень и очень многих. Таким образом, Аввакум сам считал себя человеком, призванным Богом на борьбу за правую веру, которая гибнет от никонианских реформ, и что Господь посылает ему особые знамения ивидения, творит ради его очевидный чудеса. Понятно само собою, что такой человек не может, во-первых, погрешать и заблуждаться в делах веры и благочестия, — Господь не допустить его до этого; во-вторых, такой человек не может и ослабевать в борьбе, оставлять ее под каким либо предлогом, не может из своих правых убеждений поступиться хотя бы самым невидимому малыми незначительным, не может идти ни на какие компромиссы со своими противниками, так как это бы означало изменить своему призванию, обмануть и оскорбить призвавшего его Господа, и на веки погубить великое святое дело и самого себя. В виду этого Аввакум должен быль идти всегда, без всяких сомнений и колебаний, только одним путем, пройти его, не останавливаясь, до конца, несмотря ни на какие скорби, лишения, страдания и казни; он постоянно должен был быть готовь отдать за свое дело самую свою жизнь, лишь бы только остаться во всем верным до конца своему великому и святому призванию. Понятно также и то, что разу будить этого человека в том, что он считал своим призванием, что он принимал за истину, заставить его в чем либо изменить раз усвоенные им воззрения и убеждения, было делом совсем безнадежным: это бы значило для Аввакума родиться вновь, а такое новое рождение было для него невозможно, так как ни в его прошлом, ни в его настоящем, ни в строе и характере всей его духовной натуры, не было к тому решительно ни каких данных. Основные принципы всей своей жизни и деятельности, которым он никогда не изменял, формулированы им ясно, твердо и определенно: „мучься за сложение перст, не рассуждай много!.. Держу до смерти якоже приях; не прелагаю предел вечных. До нас положено: лежи оно так во веки веком!.. Не передвигаем вещей церковных с места на место. Идеже святии положиша что, то тут и лежи. Иже что, хотя малое переменит, да будет проклят!.. Держи, христианин, церковная неизменно, и благословен будеши Богом и нами грешными Отдайте матери нашей (т. е. церкви) имение все, и аз — от, которой передвинули на иное место, положите на старом месте, где от святых отец положен был". Очевидно ни на какие новшества, ни на какое усвоение нового круга понятий, более широких воззрений и понимания церковности Аввакум не был способен, — Аввакум и новшества, это - два понятая совершенно несовместимые, как исключающая себя взаимно.

А между тем царь нарочно вызвал Аввакума из Сибири в Москву. Зачем его, противника церковной реформы, сюда вызвали?

Думать, что Аввакума вызвала в Москву боярская, враждебная Никону, придворная партия, чтобы усилить себя этим заклятым врагом Никона, нет ни каких серьезных оснований. Аввакум воротился в Москву только в 1664 году, когда о возвращении Никона на патриаршую кафедру нельзя было уже и думать, когда в Москве уже велись деятельные переговоры о приглашены самих восточных патриархов для суда над Никоном и когда, следовательно, судьба Никона, как патриарха, предрешена была окончательно и бесповоротно и он ничем не мог быть опасен для бояр. Присутствие Аввакума в Москве в связи с положением дела Никона, ничего нового и ценного не могло дать, и потому его вызов в Москву, по поводу дела Никона, являлся совершенно бесцельным. Нельзя думать и того, что Аввакума вызвали в Москву в целях вознаградить его за суровую расправу с ним Никона. Для этого незачем было вызывать Аввакума именно в Москву, а можно было оставить его соборным протопопом в Тобольск, чем он, по-видимому, был до своей ссылки в Дауры, тем более что Аввакум никогда не был московским протопопом, а проживал ране в Москве случайно, как безместный протопоп. Между тем, спустя уже не сколько летпосле оставления Никоном патриаршей кафедры, Аввакум, самим государем, был вызван в Москву и вызван, конечно, с особою целию.

Мы знаем, что царский духовник, протопоп Стефан Вонифатьевич, во все время своей жизни старался примиритьс Никоном его главного и влиятельнейшего тогда врага — Иоанна Неронова, но умер, не достигнув этой цели. Мы знаем, что миротворческая роль Стефана находила себе полную поддержку и одобрение со стороны царя, который, в интересах мира, даже прикрывал Неронова от розысков разгневанного Никона и, после смерти Стефана, стремился осуществить его всегдашнее желание: примирить Неронова с Никоном. К великому удовольствию царя и, конечно, при таком или ином его содействии, Неронов примирился если не лично с Никоном, то с церковию, тем более что до поры до времени ему разрешено было служить но старым служебникам. Это примирение Неронова имело в глазах царя очень важное значение. Неронов был, как мы знаем, очень видный и влиятельный человек, имевший за собою многочисленных учеников и последователей. Естественно было, что его примирение повело за собою и примирение с церковию многих его последователей, которые пошли в этом делепо следам своего главы и учителя. Острое противодействие церковной реформ начало в Москве понемногу затихать, сглаживаться, н впереди многим, и конечно царю, уже виделся полный мир церкви и, в конце, постепенное всеобщее признание совершенных церковных реформ. И вот в это время в Москве получаются вести, что в Сибири огнепальный ссыльный протопоп Аввакум всюду громит никонианские новшества, призывает всех стать на защиту родной поруган ной святой старины, что он находит себе всюду многочисленных последователей, и что его призыв к борьбе с новаторами и развратителями церкви встречает полное сочувствие у очень многих. Значит, с Нероновым дело уладили, а на его местоявился другой, может быть, более сильный и опасный борец. Царь ранее лично несколько знал Аввакума, знал его как человека строгой благочестивой жизни, всецело преданного церкви, готового всячески постоять, как тогда говорили, за церковные дои маты, или, что тоже, за церковные обряды, и потому увидел в нем человека очень опасного для мира всей церкви. Алексей Михайлович решил и Аввакума примирить с церковною реформою так же, как он ране примирил с нею Неронова, даже под условием сделать Аввакуму ту же уступку, какая была сделана Неронову, т. е. дозволить ему служить по старым служебникам. В этих именно вида царь и решил вызвать Аввакума в Москву. Это как нельзя более ясно видно из того приема, какой Аввакуму сделан был в Москве, и из многочисленных посылок царем разных лиц уговаривать Аввакума соединиться с церковию.

Аввакум, недогадывавшийся, зачем царь из Сибири вызвал его в Москву, рассказывает, как его приняли в Москве и как к нему здесь относились, следующее: „к Москве приехал, и яко ангела Божия прияша мя государь и бояра — все мене рады! К Федору Ртищеву зашел: он сам из полатки выходил ко мне, благословился от мене, н учали говорить с ним много, — три дни н три нощи домой меня не отпустил, и потом царю обо мне известил. Государь меня тотчас к руке велел поставить, и слова милостивые говорил: здорово ли де, протопоп, живешь? еще-де видатца Бог велел! И я сопротив руку его поцеловал и пожал, а сам говорю: жив Господь, жива душа моя, царь-государь; а впредь что изволит Бог! Он же, миленький, вздохнул, да и пошол куды надобе ему. И иное кое-что было, да что много говорить! Прошло уже то! Велел меня поставить на монастырском подворье в Кремли, и в походы мимо двора моего ходя, кланялся часто со мною низенко-таки, а сам говорил: благослови-де меня и помолися о мне! И шапку в иную пору мурманку, снимаючи с головы, уронил едучи верхом! Н из кореты высунется бывало ко мне. Таже и вси бояра, после его, челом; протопоп, благослови и молися о нас! Как мне су царя того и бояр тех не жалеть! Жаль о су! видишь, каковы были добры! Да и ныне он не лихи до мене; диавол лих до мене, а человеки вси до мене добры. Давали мне место, где бы я захотел, и в духовники звали, что б я си ними соединился в вере; аз же сия вся яко уметы вменил, да Христа приобрящу, и смерть поминая, яко вся сия мимо идет". Итак сам Аввакум признает, что в Москве, после его возвращения, к нему отнеслись — и царь и бояре — особенно внимательно и ласково, и что ему предлагали какое угодно место, даже место царского духовника, но только под одним непременным условием: „что б я с ними соединился в вере". Аввакум отказался. Но простым отказом он не ограничился, а вскоре подал государю особую челобитную, в которой выразил свой взгляд на тогдашнее положение церковных дел и свое отношение к ним.

В своей челобитной Аввакум обращается к царю: „Государь наш свет! что ти возглаголю, яко от гроба возстав из далняго заключения, от радости великия обливался многими слезами, — свое ли смертоносное житие возвещу тебе свету, или о церковном раздоре реку тебе — свету? Я чаял, живуча на востоке в смертех многих, тишину здесь в Москве быти; а ныне увидел церковь паче и прежняго смущенна... Воистинно, государь, смущенна церковь". И чтобы вернее повлиять на царя и заставить следовать за собою, Аввакум прибегает к обычному своему средству: рассказывает царю про одно видение, которое „показал ему Бог" еще в Тобольске и из которого царь ясно должен был увидеть, что церковные реформы Никона противны Богу, так как бесчестят Духа Святого и Христа: „неистинна глаголют Духа Святого быти и Христа Сына Божия на небеси не царя быти во исповдании своея веры." Желая затем подействовать на царя, как на правителя государства, заботящегося о благе, покое и мирной жизни своих подданных, Аввакум уверяет его, что именно ради реформ Никона государство подверглось в последнее время различным бедствиям. „Моровое поветрие, говорить он, немало нам знамение было от никоновых затеек, и агарянской меч стоит десять лет безпрестано, отнележе раздрал он церковь". И вспоминая старину, когда на царя имел особенно сильное влияние покровитель и благодетель Аввакума — царский духовник Стефан Вонифатьевич, он говорит: „добро было при протопопе Стефан, яко все быша тихо и немятежно ради его слез и рыдания и негордого учения: понеже не губил ни кого Стефан до смерти, якоже Никон, ниже поощрял на y6иение. Тебе — свету самому житие ево вестно". Снова обращаясь к современному положению церковных дел Аввакум решительно заявляет: „увы души моей бедной! Лучши бы мне в пустыни Даурской, со зверми живучи, конец прияти, нежели ныне слышу во церквах Христа моего глаголющей невоскресша. Вем, яко скорбно тебе, государю, от докуки нашей. Государь — свет, православный царь! Не сладко и нам, егда ребра наша ломают и, развязав нас, кнутьем мучат, и томят на морозе гладом. А все церкви ради Божия стражем. Изволи, государь, с долготерпением послушать, и ятебе — свету о своих бедах и напастех возвещу немного." Затем он коротко описывает те страдания, лишенияа истязания, какие он потерпел от других за разное время своей жизни, до своего последнего прибытия в Москву, и потом говорит царю: „а душа моя прияти ево (Никона) новых законов беззаконных не хощет. И во откровения ми от Бога бысть се, яко мерзок он пред Богом Никон. Аще и льстить тебе, государю—свету, яко Арий древнему Констянтину; но погубил в Руси все твои государевы люди душею и телом, и хотящии ево новые законы прияти на страшнем суде будут слыть никонияне, яко древние ариане. Христа он, Никон, не исповедует в плоть пришедша; Христа не исповедует ныне царя быти и воскресение ево, июдеи, скрывает; он же глаголет неистинна Духа и сложение креста в перстех разрушает; и истиное метание в поклонах отсекает, и многих ересей люди Божия и твоя наполнил; инде напечатано духу лукавому молимся." Высказавши главные обвинения против рефоорм Никона, показав их нечестие и еретичество, Аввакум подходить к конечной главной цели своей челобитной. „Ох души моей и горе! восклицает он. Говорить много не смею, тебя бы света не опечалить; а время отложить служебники новые и все его никоновы затейки дурные! Воистинно, государь, заблудил во всем, яко Фармос древней. Потщися, государь, иссторгнути злое ево и пагубное учение, дондеже конечная пагуба на нас не прииде, и огнь с небесе, или мор древний, и прочая злая нас не постигло. А когда сие злое корение исторгнем, тогда нам будет вся благая, и кротко и тихо все царство твое будет, яко и прежде никонова патриаршества было, и агарянский меч Бог уставит и сподобит нас получит" вечная благая". В заключение своей челобитной Аввакум выражает царю свое желание: „но желаю наедине, пишет он, светлоносное лице твое зрети и священнолепных уст твоих глагол некий слышати мне на пользу, как мне жити".

Эта челобитная показала государю, что Аввакум крепкий, убежденный сторонник русской церковной старины, и что он добивается собственно полной отмены произведенной церковной реформы и всецелого возвращения к старым церковным порядкам, при которых „никоновы затейки" не имели бы места. Само собою понятно, что если Аввакум в таком духе писал самому царю, то тем более решительно и настойчиво он проводил свои излюбленные идеи среди своих почитателей и всех вообще, кто только желал слушать его речи, а таких людей находилось в Москве очень много, даже в высшем московском боярском кругу, с которым Аввакум имел близкие и широкие связи. И вот в начинавшее было нисколько успокоиваться московское общество, пропагандой Аввакума снова внесена была смута, снова стали возникать горячие споры по разным церковным вопросам, снова разыгрывались страсти, снова начались усыпленные отпадения от церкви, — мир церкви, и в самой Москве, опять был нарушен. В виду этих обстоятельств царь послал от себя к Аввакуму Радиона Стрешнева уговаривать протопопа, чтобы он не говорил и не восставал против произведенной церковной реформы, или, как выражается сам Аввакум, „что б я молчал". На этот раз Аввакум как будто несколько поддался увещаниям. „И я, говорить он, по тешил его: царь то есть от Бога учинен, а се добренек до мене, — чаял либо помаленку исправится. А се посулили мне Симеонова дни сесть на Печатном Дворе книги править: и я рад силно — мне то надобно лутче и духовничества. Пожаловал (царь), ко Мне прислал 10 рублев денег, царица 10 же рублев денег, Лукиан духовник 10 рублев денег же, Родион Стрешнев 10 рублев же; а дружище наше старое Феодор Ртищев, тот и 60 рублев казначею своему велел в шапку мне сунуть; а про иных нечего и сказывать: всяк тащить, да несет всячиною! У света у Феодосьи Прокопьевны Морозовой не выходя жил во дворе: понеже дочь моя духовная, и сестра ее княгиня Евдокия Прокопьевна дочь же моя. Светы мои, мученицы Христовы! И у Анны Петровны Милославские покойницы всегда же в дому был. А к Федору Ртищеву бранитца со отступниками ходил. Да так то с полгода жил".

Но долго выдержать своего молчания Аввакум не мог. Кругом его шли горячие споры, происходили волнения, а он, главный виновник этих споров и волнений, молчит и спокойно смотрит, как осуждаемые им новые церковные порядки все более широко и прочно водворяются в московском обществе, а порядки старые все более исчезают из церковной жизни. При таких условиях, казалось ему, молчать невозможно, и Аввакум снова выступил в привычной ему роли неутомимого борца за старину против „никоновских затеек". „Вижу, говорить он, яко церковное ничтоже успевает, но паче молва бывает: паки заворчал, — написал царю многонко-таки, чтоб он старое благочестие взыскал, и мати нашу общую святую церковь от ересей оборонил, и на престол бы патриаршеский пастыря православного учинил, вместо волка и отступника Никона, злодее и еретика. И егда письмо изготовил, занемоглось мне гораздо, и я выслал царю на переезде с сыном своим духовным Феодором юродивым, что после отступники удавили его Феодора на Мезени, повеся на виселицу", Очень может быть, что к этой челобитной, которая не дошла до нас, Аввакум присоединил еще список тех лиц, которые, по его мнению, пригодны были быть архиереями на той или другой кафедрк. По крайней мере впоследствии у игумена Феоктиста взята была „Протопопова (Аввакума) к великому государю роспись — кто в которые владыки годятца", писанная Аввакумом за это время. Из челобитной и „росписи" царь ясно увидал, что Аввакум не только не мирится с новыми церковными порядками, не только стремится восстановить старое, но что он дерзко вмешивается в самое церковное управление, по своим целям и вкусам намечает в архиереи своих, преданных старин, лиц, что он думает и стремится верховодить всеми церковными делами, направлять их по своим вкусам и идеалам. Это было уже слишком, и царь снова охладевает к протопопу. Рассказав о подачи им царю второй челобитной, чрез юродивого Феодора, Аввакум говорить далее: и с тех мест царь на меня кручиновать стал. Не любо стало, как опять я стал говорить. Любо им, как молчу; да мни так не сошлось. А власти, яки козлы, пырскать стали на меня, и умыслили паки сослать меня с Москвы, понеже раби Христови многие приходили ко мне и, уразумевше истину, не стали к прелестной их службе ходить. И мне от царя выговор был: власти-де на тебя жалуются; церкви-де ты эапустошил; поедь-де в ссылку опять. Сказывал боярин Петр Михайлович Салтыков. Да и повезли на Мезень... А я по городам паки людей Божиих учил, а их пестробразных зверей обличала".

Попытка царя Алексее Михайловича примирить Аввакума с церковию, заставить его хотя бы в известной части признать совершенные Никоном церковные реформы, действуя в этом случае на Аввакума ласкою, особым вниманием к нему, своею царскою милостию и уговорами, не имела успеха. Аввакум остался тверд и непреклонен в своих убеждениях, не хотел и в чем либо малом поступиться ими.

Но и после этой неудачи, Алексей Михайлович все-таки еще не терял надежды повлиять на Аввакума в смысле примирения его с церковию. И по личным повуждениям, и уступая просьбам и ходатайствам московских друзей и почитателей Аввакума, оп согласился на его пребывание в Мезени, вместо Пустозерска, куда собственно Аввакум был сослал. Здесь Аввакум прожил полтора года и, 1-го марта 1665 года, был привезен в Москву для соборного суда над ними его единомышленниками, причем его скованным предварительно помнстили в боровском Пафнутьеве монастыре, где он прожил десять недель. Здесь, по его словам, по поручению царя, снова стали его уговаривать: „соединись с нами Аввакумушко! А я, говорить Аввакум, отрицаюся, что от бесов; а он лезут в глаза!" Увещевавший его ярославский дьякон Козьма, после явного увещания, втайне однако, поддерживал Аввакума. „Козма той, говорить Аввакум, не знаю коего духа человек: въяве уговаривает, а втай подкрепляет меня, сице говоря; протопоп! не отступай ты старого того благочестия! велик ты будешь у Христа человек, как до конца притерпишь! не гляди на нас, что погибаем мы! И я ему говорил сопротив, чтоб он паки приступать ко Христу. И он говорить: нельзя; Никон опутал меня! Просто молвит: отрекся пред Никоном Христа, так же уже, бедный не может встать. Я, заплакав, благословил его горюна: больши того нечего мне делать с ним, ведает то Бог, что будет с ним". Наконец решено было Аввакума расстричь, для чего его снова привезли в Москву, причем, замечает он, „в крестовой стязався власти со мною" т. е. тоже пытались его уговаривать, и только после неуспеха этих уговоров, его, вместе с дьяконом Федором, расстригли и прокляли. „А я, говорить Аввакум, их проклинал сопротив. Зло было мятежно в обедню ту тут". Когда Аввакума, после расстрижения, посадили на Угрешу, „царь, рассказывает он, приходил в монастырь: около темницы ходил и, постонав, опять пошел из монастыря. Кажется потому и жаль ему меня; да что, — воля Божия так лежит. Как стригли, в то время велико нестроение у них бысть с царицею покойницею; она за нас стояла тогда, миленькая, вапоследок и от казня отпросила меня". После осуждения Аввакума и восточными патриархами, когда его держали то на Угреше, то привозили в Москву, царь посылал к нему всевозможных лиц снова его уговаривать, чтобы он подчинился восточным патриархам и примирился с церковию: в числе посланных от царя для увещаний Аввакума были и архиепископ крутицкий митрополит Павел и рязанский архиепископ Иларион, и светские лица — дьяк Дементий Башмаков и боярин Артамон Матвеев. Все они уговаривали Аввакума „соединиться со вселенскими теми хотя небольшим чем". Но Аввакум отвечал на это посланным царя: „аще и умрети ми Бог изволить, со отступниками не соединяюся! Ты, реку, мой царь; а им до меня какое дело? Своего, реку, царя потеряли, да и тебя проглотить сюда приволоклися". Раз боярин Матвеев явился к Авва куму с знаменитым тогда у нас ученым старцем — Симеоном Полоцким, и между ним и Аввакумом, по словам последнего, „зело было стязание много: разошлися яко пьяни, не мог и поесть после крику. Старец (Полоцкий) мне говорил: острота, острота телесного ума! да лихо упрямство; а се не умеет науки!" В последний раз Матвеев, будучи у Аввакума, то уговорами, то угрозами, старался склонить его к примирению. Но все старания Матвеева были напрасны: Аввакум остался непреклонен и на уговоры Матвеева резко заявил: „мне кое общение, яко свету со тмою, или Христу с Велиаром?" Матвеев окончательно убедился, что никакое примирение с Аввакумом невозможно. Оставляя его, он „сквозь зубов молвил: нам-де с тобою не сообшно". После этого царь прекратил все дальнейшие попытки примирить с церковию Аввакума и уже никогда более не возобновлял их,—он теперь предоставил Аввакума его собственной судьбе.

Если Алексей Михайлович употреблял с своей стороны всевозможные усилия примирить Аввакума с церковию и тем заставить его бросить протест против новых церковных порядков, то он, так сказать, ухаживал в этом случае за Аввакумом, так дорожил его примирением с церковию, конечно не из личных только симпатии и расположения к Аввакуму, но и по мотивам более глубоким и широким, при которых личные его симпатии и антипатии совсем отодвигались на задний план. После удаления Никона с патриаршей кафедры царь Алексей Мпхайлович сделался фактическим, действительным патриархом, т. е. фактическим действительным главою и управителем русской церкви, судьбы которой теперь всецело находились только в его руках. Он охотно и со всею энергиею, на какую был только способен, принялся за устройство расшатавшихся после Никона церковных дел. Человек очень умный, осторожный и тактичный, не любивший действовать, подобно Никону, круто и напролом, пуская в ход только свою власть и внешние принуждения, Алексий Михайлович старался действовать на взволнованное никоновскими, реформами общество умиряющим и успокоивающим образом, постепенно приучая его и примиряя с новыми порядками. Поклонники старины не подвергались прежним беспощадным преследованиям и насилиям за их убеждения, они даже пользовались значительною свободою; но от них только обязательно требовалось, чтобы они открыто не восставали против новых церковных порядков и не хулили их. В московском обществе действительно началось было некоторое успокоение, особенно после примирения с церковию Неронова. Алексей Михайлович прекрасно понял, какую громадную, важную и влиятельную силу для общества представляет из себя горячий, энергичный, опытный и закаленный в борьбе протопоп Аввакум, и как важно было бы утилизировать эту крупную силу в интересах мира и спокойствия церкви. Он верно рассчитывал, что если бы ему удалось привлечь на свою сторону Аввакума, то протест против церковных реформ потерял бы в нем своего авторитетного главу, свою важнейшую силу и опору, а вместе и остроту; — тогда, при тактичном и мягком образе дальнейших действий, относительно приверженцев старины, можно было бы рассчитывать на их постепенное примирение с церковию, может быть и в недалеком будущем. В этих именно видах Алексей Михайлович вызвал Аввакума из Сибири и всячески старался в Москве сделать его безвредным для дела церковных реформ, конечно вовсе не раз считывая встретить в Аввакуме непреодолимое упорство, не способное ни на какие уступки. Думать так Алексей Михайлович имел все данные, так как в Москве, даже сами приверженцы и поклонники Аввакума, были очень недовольны его резким, вызывающим поведением, и выражали ему за это свое порицание. В письме с Мезени к игумену Феоктисту Аввакум пишет: „отче Феоктисто и вся братия! Я, протопоп Аввакум, пред Богом и пред вами согрешил и истину повредил: простите мя безумнаго и нерассуднаго, имущаго ревность Божию не по разуму. Глаголете ми, яко много вредится истина и лучше бы мне умереть в Даурах, а нежели бы мне быть у вас на Москве, И то, отче, не моею волею, но Божиею до сего времени живу. Я что я на Москве гной расшевелил и еретиков раздразнил своим приездом из Даур: и я в Москву приехал прошлого году не самозван, но призван благочестивым царем и привезен по грамотам. Уш то мне так Бог изволил быть у вас на Москве. Не кручинтеся на меня Господа ради, что моего ради приезда стражете. Аще Бог по нас, кто на ны? Кто поемлет на иабранныя Божия?". Значить, Аввакуму приходилось усиленно оправдываться в своем московском поведении даже пред своими собственными последователями и единомышленниками и, значит, Алексей Михайлович имел основания рассчитывать на успех, действуя относительно Аввакума мягким, примиряющим образом. И только после усиленных и настойчивых действий в этом направлении, убедившись в невозможности обратить Аввакума, царь прервал с ним всякие сношения и, на этот раз, уже навсегда.

В Москве от Аввакума требовали, чтобы он примирился с церковною реформою Никона. Но для Аввакума это бы значило отказаться от признания себя нарочитым избранником и посланником Божиим, человеком, находящимся под особым водительством неба; значило признать, что он обманывался в бывших ему божественных видениях и знамениях, что он постоянно обманывал, как человек самообольщенный, и всех своих учеников и последователей, когда, в подтверждение истины своей проповеди, ссылался на бывшие с ним знамения и чудеса; это бы значило признать себя неправым, заблудившимся при выборе пути для своего спасения, а своих противников столько лет всюду и всегда так горячо и настойчиво громил и бичевал, правыми, более его разумными и сведущими в делах благочестия, лучше его понимающими те пути и средства, который приводят человека ко спасению; это бы значило для Аввакума целые годы всевозможных лишений и страданий, не своих только, но и своей семьи, — свою многолетнюю, неустанную борьбу с никонианством, свои горячие проповеди к народу с призывом до смерти постоять за святую родную старину, признать роковою ошибкою, и тем собственными руками окончательно поставить крест на своей многолетней подвижнической и, казалось ему, столь славной и полезной для всех жизни и деятельности. Но это было выше сил Аввакума, — он не мог отказаться от самого себя. Более чем десятилетняя ссыльная жизнь в Сибири сделала для него такой поворот невозможным, и он смело и решительно пошел по своему прежнему пути, только сделавшись еще более неуступчивым, непримиримым и фанатичным.

Если царь Алексей Михайлович, вызывая Аввакума из Сибири в Москву, имел в виду примирить Аввакума с .церковною реформою Никона и тем сделать его, в известной степени, орудием для примирения всего общества с новыми церковными порядками и водворения всеобщего церковного мира; то и Аввакум, возвращаясь из Сибири в Москву, имел, с своей стороны, тоже особые виды на царя: он хотел убедить Алексея Михайловича отложить все „никоновы затейки" и заставить его всецело воротиться к старым до никоновским церковным порядкам.

На нуги в Москву из Сибири Аввакум, по его собственным словам, „по весям и по селам, во церквах и на торгах кричал, проповедуя слово Божие, и уча и обличая безбожную лесть", и думал, что новым никоновским порядкам теперь уже пришел конец. Но в Москве он нашел совсем другое: „увидел церковь паче и прежняго смущену". Очевидно в Москве не только не думали о восстановлении старины, но, как мы видели, и его Аввакума задумали было привлечь к никоновским новшествам и, во всяком случае, настаивали, чтобы он не порицал и не хулил их — этого требовал сам царь, возвративший его из ссылки. Аввакум на время дипломатично было замолчал, имея на то свои расчеты": „чаял либо помаленку (царь) исправится", замечает он. В видах исправления царя и возвращения его к старому благочестию, Аввакум подает государю челобитные, с целью разъяснить ему истинное положение церковных дел и сообщить ему на них свой правильный взгляд, затемненный в царе влиянием Никона. Но царь не только остается глух к его заявлениям, а все чаще и чаще присылает к нему разных лиц с настойчивым предложением подчиниться церкви. Аввакум решительно отказывается, но одному из посланных поручает передать царю: „я (т. е. Аввакум) не сведу рук с высоты небесные дондеже Бог тебя (т. е. царя) отдаст мне", т. в. Аввакум выражает твердую надежду, что он, с течением времени, все-таки обратить царя на истинный путь, с которого тот сошел благодаря Никону Этой надежды Аввакум не покинул совсем и после своего заточения в Пустозерске, как это видно из его особого, и уже пос лдняго, впрочем, послания к царю из Пустозерска. Оно начинается так: „Царь государь и великий князь Алексей Михайлович! Многажды писал тебе прежде и молихом тя, да примиришися Богу и умилишися в разделении твоем от церковного тела, и ныне последнее тебе плачевное моление приношу из темницы, яко из гроба, тебе глаголю аз грешный протопоп Аввакум: помилуй единородную душу свою и вниди паки в первое свое благочестие, в нем же ты порожден еси, с преже бывшими благочестивыми цари, родители своими и с прародители, и с нами богомольцы своими во единой святой купели ты освящен еси"... Призывая царя „внити паки в первое свое благочестие", Аввакум затем спрашивает его, за что он их гонит и оскорбляет? „Что есть ересь наша, пишет он, или кий раскол внесохом мы в церковь, яко же блядословят о нас никонианы, нарицают раскольниками и еретиками в лукавом и богомерзком Жезле, а инде и предотечами антихристовыми?.. Не вемы ни следу в себе ересей коих, — пощади нас Сын Божий от такова нечестия и впредь! — ниже раскольства: Бог свидетель! Пречистая Богородица и вси святии! Аще мы раскольники я еретики: то и вси святии отцы наши и прежние цари благочестивии и святейшия патриарси таковы суть... Кто бы смел рещи таковые хульные глаголы на святых, аще бы не твоя держава попустила тому быти? Вонми, государь, с коею правдою хощеши стати на страшном суде Христове пред тьмы ангельскими и пред всеми пленены язык верных и зловерных. Аще во православии нашем, отеческих святых книгах и в догматах их, хотя едина ересь и хула на Христа Бога обращется и церковь его: то рады мы за них прощатися пред всеми православными, паче же за то, аще мы от себе что внесохом соблазнов в церковь, или расколы. Но несть, несть! Вся бо церковная права суть разумевающим истину и здрава обретающим разум по Христе Иcycе, а не по стихиям сего мipa, за нюже мы страждем и умираем и крови своея проливаем". И считая царя как бы окончательно погибающим, Аввакум обращается к нему с такою речью: „пался еси велико, а не восстал, искривлением Никона богоотметника и еретика, а не исправлением; умер еси по души его учением, а не воскрес. И не прогневайся, что богоотметником его называем. Аще правдою спросишь, и мы скажем ти о том ясно, и усты к устом, с очей на очи возвестим ти велегласно. Аще ли же ни, то пустим до Христова суда. Там будет и тебе тошно; да тогда не пособишь себе нимало. Здесь ты нам праведного суда со отступниками не дал: и ты тамо отвещати будеши сам всем нам... Все в тебе, царю, дело затворися и о тебе едином стоить. Жаль нам твоея царския души и всего дому твоего, зело болезнуем о тебе; да пособить не можем: понеже сам ты пользы ко спасению своему не хощеши". Но такие речи к царю вовсе однако не значат, что он — Аввакум и другие гонимые, не любят царя. На оборот. „Елико, пишет Аввакум, ты нас оскорблявши болши, и мучишь и томишь: толико мы тебя болши любим, царя, и Бога молим до смерти твоей и своей о тебе и всех клянущих нас: спаси, Господи, и обрати к истине своей! Аще же не обратитеся, строго замечает Аввакум, то вси погибните вечно, а не временно". И желая показать как он усердно молится за него, и в то же время желая произвести на царя особое впечатление в пользу защищаемого им дела, он рассказывает ему о своем видеши, какое ему раз было, когда он молился о цари. „Некогда мне молящуся о тебе с горькими слезами, раз сказывает Аввакум царю, от вечера и до полунощи зело стужающу Божеству, да же бы тебе исцелитеся душею своею и живу быти пред ним, и от труда своего аз много грешный падох на лицы своем, плакахся и рыдах горко, и от туги великия забыхся, лежах на земли, и видех тя пред собою стояща, или ангела твоего, умиленна, подпершися под лице правою рукою. Аз же возрадовахся, и начах тя лобызати и обмывати со умиленными глаголы. И видел на брюхе твоем язву зело велику, исполнену гноя многа, и убоявся вострепетах душею своею, и положих взнак на войлок свой, на нем же молитвы и поклоны творю, и начах язву на брюхи твоем слезами моими покропляти, а руками сводити: и бысть цело брюхо и здраво, яко николиже боле. Душа же моя возрадовася о Господе и о здравии твоем зело. И паки поворотих тя вверх спиною твоею, и видех спину твою сгнившу паче брюха и язва больши первые явися. Мне же тако плакавшуся, рукама своима (сводящу) язву твою спинную, и мало мало посошлася, и не вся исцеле. И очутихся от видения того, не исцелих тя всего здрава до конца. Нет, государь, болши покинуть плакать о тебе: вижу, не исцелить тебя". Но не смотря на это последнее заявление, Аввакум однако опять обращается к царю с рассказами, которые ясно говорят, какой великий угодник пред Богом Аввакум, и что царю следует его во всем слушаться. Именно здесь он рассказывает, как Бог вместил в него, протопопа Аввакума, небо, землю и всю тварь и что власть его несравненно шире власти царя, который владеет только одною русскою землею, тогда как, говорить про себя Аввакум, „небо мое и земля моя, свить мой и вся тварь—Бог мне дал". Затем рассказывает царю и еще об одном не обыкновенном видении, которое случилось после его расстрижения, и когда ему из облака явилась госпожа Богородица и потом, с силами многими, сам Христос, рекший ему: „не бойся Аз есмь с тобою"! Понятно, что все три видения рассказаны были Аввакумом царю с единственною очевидною целию: заставить царя сделать тот шаг, благодаря которому молящийся за него, несомненный великий угодник Божий, Аввакум, исцелит его окончательно от того тяжкого недуга, в который он впал благодаря Никону. Но Алексей Михайлович не только не хотел сделать этого шага, на который так усиленно толкал его Аввакум, но и до конца своей жизни остался во всем верен никонианству, не обратив никакого внимания на послание Аввакума, и даже не заботился, хотя бы сколько-нибудь, облегчить тяжелое положение заключенного, который, по-видимому, на это сильно рассчитывал.

Ввиду полной неудачи послания к царю из Пустозерска, Аввакум окончательно разочаровался в Алексее Михайловиче, и с этого времени круто изменил к нему свои отношения, которые, впрочем, теперь приходилось ему проявлять только в своих письменных произведениях, обращавшихся между его почитателями, так как всякие непосредственные сношения с царем прекратились навсегда. Эта перемена в отношениях Аввакума к царю Алексею Михайловичу очень характерна и любопытна.

Ранее Аввакум питал особое, теплое расположение к Алексею Михайловичу, считал его человеком добрым и особенно расположенным к нему — Аввакуму. Везде он называет его: "светик-государь" или просто — „свет-государь", „благочестивейший и православнейший", а иногда — фамильярно: „миленький", „Михайлович" и даже — яАлексеюшко". Вся беда его миленького царя заключалась, по тогдашнему мнению Аввакума, в том, что он поддался влиянию нечестивого Никона, который вкрался в его довеpиe и обольстил его царскую благочестивую душу. „Завел его, говорить Аввакум, собака Никон-то за мыс, а то он доброй человек был. Знаю я ево"' „Ум отнял у милово (т. е. царя), у нынешняго, как близь его был. Я ведь тут тогда был, все ведаю", уверяет он. „Житие (царя) было и нарочито исперва, да расказил собака Никон еретик". "И царя — тово враг Божий (т. е. Никон) омрачил. Да к тому величает, льстя, на переносе: благочестивейшаго, тишайшаго, самодержавнейшаго государя нашего, такаго-сякаго, великаго, — больше всех святых от века! — да помянет Господь Бог во царствии своем, всегда и ныне и присно во веки веков... А царе-т, веть, иронически замечает Аввакум, в те поры чает и мнится быт-то и впрямь таков, святые его нет! А где пущи гордости той?" Даже в записки, которая была подана собору 1667 года, Аввакум обвиняет только Никона, а царя оправдывает. Он заявлял: „государь наш царь и великий князь Алексей Михайловичу всея Великия и Малыя и Белыя Росии самодержец, православен, но токмо простою своею душею принял от Никона, мнимого пастыря, внутренняго волка, книги, чая их православны, не рассмотря плевел еретических в книгах, внешних ради браней, понял тому веры, и вперед чаю по писанному: праведник аще падет. не разбиется, яко Господь подкрепляет руку его".

Свои доброжелательные отношения к царю Аввакум из мнил на резко-враждебные и оскорбительно-пренебрежительные, когда окончательно убедился, что царь ему, Аввакуму, совсем не подчиняется, не желает входить с ним ни в какие сношения, что он всецело и сознательно —убежденно предан реформе Никона, которую он будет вся чески поддерживать и укреплять. Тогда-то у Аввакума о царе, его отношении к Никону и реформе, послышались другие речи, нежели какие он говорил поэтому поводу ранее. Теперь Аввакум стал заявлять, что царь не был соблазнен и обмануть Никоном, а действовал за одно с ним вполне сознательно и добровольно, только сначала изподтишка, а потом уже явно и открыто, так что за церковные новшества отвечает уже не один Никон, но вместе с ним и в той же степени и царь. „Во 160 году, теперь повествует Аввакум, поставлен бысть Никон патриархом при царе Алексии: и начата оба, рпьотпох и царь, казити в Русии христианскую веру!.. И сперва царь, до соборища того, будто и не ево дело, а волю Никону всю дал, вору. Он же, со дияволом на складу, что захотел, то и делал: в седми летех своея власти вся превратил в церкви, и бысть вся горняя долу. Потом и соборище собра царь Алексий на подкрепление тоя бл…в лета та, яже Богослов назнаменует: число бо человеческое, и число его 666... Два рога у зверя — две власти знаменует: един победитель, Никита по алфавиту, или Никон, а другой пособитель, Алексей, пишется в книгах рожка круглинка в космах, яко у барашка, добродетель знаменует, льстя житием, являясь добрым, бодый церковь рогами и уставы ее стирая... Егда любленье сотвориша, яко Пилат и Ирод, тогда, и Христа распяша: Никон побеждать начал, а Алексей пособлять исподтиха. Тако бысть исперва. Аз само видец сему". В другом месте Аввакум говорить: „пьян ты, упился еси от жены любодеицы, седящия на водах многих и ездящия на звери червлене. 3ело пряно вино и пьяно питие у бл... Нарядна вор-бл..ь; в царской багрянице ездит и из золотой чаши подчивает. Упоила римское царство и польское и многие окрестные, да и в Русь нашу привхала во 160 году, да царя с царицею и напоила: так он (т. е. царь) и пьян стал; с тех мест не про спится; беспрестанно пьет кровь святых свидетелей Иcyсовых". Или, например, Аввакум рассуждает: „ныне у них (никониан) все накось, да поперег; жива человека в лицо святым называй, коли и пропадет. В помяннике напечатано сице: помолимся о державном святом государе царе. Вот, как не беда человеку! А во отечниках писано: егда-де в лице человека похвалишь, тогда сатане его словом предаешь. От века несть слыхано, кто бы себя велел в лице святым звать, разве Навходоносор вавилоньский! Да досталось ему безумному! Семь лет быком походил по дубраве, траву ядяше плачучи... А то приступу не было: Бог есмь аз! Кто мне равен? Разве, Небесный! Он владеет на небеси, а я на земли равен Ему! Так то и ныть блиско тово". Еще в одном месте Аввакум замечает о царе: „накудесил много, горюн, в жизни сей, яко козел скача по холмам, ветры гоня, облетая по аеру, яко пернат, ища стань святых, како бы их поглотити и во ад с собою свести".

Как скоро Аввакум признал царя наравне с Никоном одним из сознательных виновников произведенной церковной реформы, то ему вполне естественно было признать Алексея Михайловича, как и Никона, человеком нечестивым, заслуживающим всяких порицаний и кар. Прежний „благочестивейший, православнейший государь Алексей Михайлович, теперь, уверяет своих последователей Аввакум, находится, вместе со всеми властями уже в свите самого антихриста. Вот какую характерную картину изображаете перед нами Аввакум. „А я, братия моя, говорить он, видал антихриста — тоев, собаку бешеную, — право видал, да и сказать не знаю как. Никогда мне печалну бывшу и помышляющу, как приидет антихрист враг последний и коим образом, да сидя, молитвы говоря, и забыхся: понеже не могу стояти на ногах, — сидя молюся окаянный. А се на поле нечистом много множество людей вижу. И подле меня некто стоить. Я ему говорю: чего ради людей много в собрании? Он же отвеща: антихрист грядет, стой не ужасайся. Я подперся посохом своим двоерогим протопопским, стал бодро: ано ведут ко мне два в белых ризах нагово человека, — плоть-та у него вся смрадна, зело дурна, огнем дышит изо рта и из ноздрей, из ушей пламя смрадное выходить. За царь наш и власти со множеством народа. Егда ко мне привели его: я на него закричал и посохом хощу его бить. Он же мни отвещал: что ты, протопоп, на меня кричишь? Я нехотящих не могу обладати, но волею последующих ми, сих во области держу. Да изговоря, пал предо ивою, поклонился на землю. Я плюнул на него, да очнулся; а сам воздрогнулся и поклонился Господеви. И дурно мне силно стало и ужасно; да нечего на то глядеть".

(продолжение следует)


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-19 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования