Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Н. Ф. Каптерев. Патриарх Никон и царь Алексей Михайлович [история Церкви]


Начало главы здесь

Глава VII

Борьба протопопа Иоанна Неронова с патриархом Никоном

Из предъявленных к Неронову обвинений верно только то, что он крайне резко и очень пристрастно отзывался о патриархе Никоне и всей его патриаршей деятельности, всячески старался вредить ему в мнении царя, царицы и царского духовника, что он и в народ, вел усиленную пропаганду против Никона, изображая его во всех отношениях недостойным патриархом. Что же касается других обвинений против Неронова, то признать и доказать их справедливость мы не имеем возможности.

Неронов обвиняется в том, что он, „непреподобный, написа многая ложная и несведома о великом государе царе Алексее Михаиловиче. Ничего этого в действительности нет. Челобитные Неронова к царю из Спасокаменского монастыря находятся перед нами, и в них .решительно нет ничего, что можно было бы подвести под категорию „сложного и несведомого писания" о царе. Даже совершенно наоборот: в своих челобитных, письмах к царице и Стефану Вонифатьевичу, Неронов везде выражает самое глубокое и почтительное отношение к царю, прямо называет царей "воистину по Бозе бози", величает Алексея Михайловича равноапостольным, благочестивейшим, выражает готовность пострадать и умереть за божественную царскую власть, этому учит и всех других; царскую власть считает выше духовной, она, по его мнению, должна исправлять и вершить и все церковные дела. Неронов постоянно именно тем и гордился, что он всегда и везде безбоязненно стоял за царскую честь, которую стремился унизить Никон, и потому указанное обвинение против него решительно несправедливо и что подало к нему повод, мы не знаем.

Обвинение Неронова, что он многое ложное писал "о святых вселенских четырех патриарсех, отметаяся греческого православия, отнюдуже по благодати Святого Духа вера наша возрасте, и утвердися, и утверждается", — тоже совершенно несправедливо, о чем мы скажем несколько ниже.

Собор обвинял Неронова в том, что будто бы он "святые старые книги, писанные на хартиях лет за двести, я за триста, и за четыреста, и за пятьсот, и за шестьсот и множае укори, и не суть виновны нашему спасению нарече". Но само собою понятно, что со стороны Неронова ни чего такого не было и не могло быть, а было как раз обратное: Неронов стоял именно за старый книги, их только чтил и признавал, а укорял и отрицал книги новые, т. е. новоисправленные Никоном.

Наконец собор обвинял Неронова в том, что он „не испросив благословения и не примирився святей церкви и пострижеся от своего единомысленника из Переславля от даниловского архимандрита Тихона, имя себе нарек Григорий", т. е. собор обвиняет его в своевольном по стрижении в иночество. Но в действительности дело происходило так: Неронов постригся в монахи по настоянию н предписанию (записке) царского духовника Стефана Вонифатьевича, у которого он тайно и прожил несколько недель. Все это делалось с одобрения и разршения самого государя Алексее Михайловича, который ни слова об этом не сказал Никону и не выдал ему Неронова, которого Ни кон в это время всюду разыскивал, не подозревая, что он проживает рядом с ним, у царского духовника, и что об этом знает царь. Ясно, что Неронов в этом случай действовал несамочинно, а с одобрения царя, власть которого он всегда признавал выше духовной и имеющей право вершить и церковные дела, даже помимо патриарха.

На основании таких то обвинений, кроме двух указанных, явно несостоятельных, Никон добился торжественного осуждения и проклятия Неронова и его друзей, причем это проклятие произнес не Никон, а сторонний иерарх — сам вселенский антиохийский патриарх Макарий.

Нельзя не сознаться, что антиохийский патриарх сыграл в этом деле очень жалкую роль: он в Успенском со боре, торжественно и всенародно, по желанию Никона, на звал Неронова вторым Арием потому, „что как тот (Арий) был протопопом в Александрии, так этот (Неронов) был протопопом в Москве". При этом свидетель и рассказчик о событии Павел Алепский замечает, что Неронов уподобился Арию потому, что он порицал четырех вселенских патриархов и что будто бы он „произносил хулу на Духа Святого". Очевидно патриарх Макарий, произнося анафему на Неронова и уподобляя его Арию, плохо понимал, что он делал, и совсем не знал человека, которого он так торжественно и всенародно анафематствовал. Макарий выслуживался в данном случай пред всемогущим тогда Никоном и с спокойною совестию проделывал все, чтобы тот ни потребовал от него, так как ему нужно было получить от русского правительства воз можно щедрую и богатую милостыню, ради которой он приехал в Москву.

Между тем Неронов, после своего тайного пострижения в монахи, скрывавшийся в разных местах от разыскивавшего его Никона, решил отправиться в Москву, чтобы проститься с своим умершим другом и братом — протопопом Стефаном Вонифатьевичем и поплакать на его гроб. Когда Неронов прибыл в Москву, то близкие его стали умолять его, чтобы он показался патриарху, но другие были против этого и настаивали — „яко да хранит себе" Тогда Неронов заявил спорившим между собою друзьям своим: „иду, смотрите, — и благодать Божия со мною: вашея ради пользы не прекоснется зло". Неронов отправился к патриарху, с целию примириться с ним. К этому его располагали разные обстоятельства. Со смертию Стефана Вонифатьевича он лишился своей главной опоры, защиты и ходатая за него пред царем. Он знал, что Стефан умер в мир с Никоном и всегда усиленно хлопотал, с согласия царя, его, Неронова, примирить с патриархом. Неронов решил теперь исполнить всегдашнее желание своего умершего друга и брата, хорошо, конечно, зная, что таково же всегда было и желание самого государя. Прибыв в Москву, Неронов от своих друзей узнал, что его дйло вновь пересматривалось на соборй, на котором присутствовал сам антиохийский патриарх, и что этот собор стал на сторону Никона, а его окончательно отлучил от Церкви и всенародно предал анафем. Это известие должно было произвести на Неронова самое тяжелое и удручающее впечатлите, должно было сильно поколебать его прежнюю уверенность в своей правоте и не в правоте и беззаконии Никона. Доселе Неронов был искренно и твердо убежден, что Никон осудил его незаконно и несправедливо, почему он упорно н боролся с ним. Но теперь оказалось, что совсем сторонний человек, — сам вселенский антиохийский патриарх нашел его осуждение Никоном правильным и не только подтвердил это осуждение, но еще усилил его. А Неронов, как сейчас увидим, с уважением относился к восточным патриархам и признавал их авторитет и в наших церковных делах. Но этого мало. Неронов восставал на Никона не только как на человека несправедливая, жестокого, действующего по страсти, но и как на человека, окружившего себя очень сомнительными во всех отношениях, и особенно в вероисповедном, иностранными иноками, под влиянием и по совету которых он самочинно и стал ломать русскую заветную святую церковную старину и заменять ее сомнительным новым, что грозит русской церкви всякими бедами и опасностями. Именно поэтому Неронов и считал себя обязанным неустанно бороться с Никоном, как самочинным нововводителем и презрителем родной святой старины. Но прибыв в Москву, Неронов познакомился здесь с новой, недавно напечатанной, книгой Скрижаль, в которой преписывалось креститься тремя, а не двумя перстами, как этого ране требовал Никон. Самая книга Скрижаль, делающая такие предписания о перстосложении, оказалась свидетельствованною и одобренною четырьмя восточными патриархами. Значит, и в вопрос о перстосложении для крестного знамения Никон оказался не самочинником и новатором, а только проводником и исполнителем воли четырех вселенских патриархов, предающих клятве всех непокоряющихся их распоряжениям. Это окончательно убило в Неронове его прежнюю столь непоколебимую уверенность, что Никон, изменяя русскую церковную старину, действует самочинно, по совету и указаниям очень сомнительных иностранных иноков, и Неронов теперь пошел на примирение, на которое так настойчиво звал его ране друг его и покровитель Стефан Вонифатьевич. „Кто есмь окаянный аз? стал размышлять смущенный Неронов; со вселенскими патриархи раздор творити не хощу, ниже противен буду: что же ради и под клятвою у них буду? Есть аще угодно будет кое дело Богу, всяко явится, лесть же потребится".

Наши исследователи, как нечто не подлежащее сомнению, считают обыкновенно Неронова принципиальным против ни ком греков, признающим, что тогдашние греки уже потеряли православие; и есть исследователи, которые утверждают, что именно „участие греческой церкви (в новшествах, вводимых Никоном) вполне убедило Неронова в еретичности этих новшеств". Приведенные выше слова Неронова, что он не хочет противиться вселенским патриархам и быть под их клятвою, будто бы „сказаны были неискренно", что он „и теперь продолжал считать вселенских патриархов впавшими в ересь, вследствие порабощения их неверными, а видимым наружным примирением с церковию хотел только снять с себя соборное проклятие, оставаясь в душ таким же противником пре образований и греческой церкви, как и прежде".

Указанный взгляд на отношение Неронова к греческой церкви и к вселенски м восточным патриархам, уверение, что он будто бы быль неискренен, лицемерил, когда заявлял, что не хочет противиться вселенским патриархам и быть под их клятвою, совершенно неверен, так как на самом деле Неронов всегда признавал греческую церковь а вселенских патриархов православными, и вовсе не думал, и даже не допускал мысли, чтобы он, восставая против первоначальных исправлений Никона, в существе дела восставал против самих восточных патриархов. Это потому, что Неронов из всех провинциальных членов кружка ревнителей представлял из себя в этом отношении прямое исключение. Благодаря особым обстоятельствам своей жизни он, так сказать, воспитался на том представлении, тогда у нас сравнительно редком, что греческая церковь и восточные патриархи православны, и что им принадлежит, в известных случаях, высшее право верховного руководства и в русских церковных делах.

Неронов происходил из крестьянской семьи, жившей недалеко от Вологды. Еще будучи юношей, Неронов оста вил родное село и пришел в Вологду, где сразу заявил себя горя ч им и смелым ревнителем благочестия. Он пришел в город на святках, „когда неразумнии люди обыкоша собиратися на бесовские игралища паче прочих дней, налагающе на лица свои личины разиня страшные, по подобно демонских зраков". Увидев ряженых, выходящих притом из архиерейского дома, молодой Иоанн „раз жегся духом, нача обличати их с дерзновением", за что очень жестоко и был избить ряжеными. Этот первый, не особенно удачный опыт публичной обличительной деятельности, не охладил однако ревности Иоанна. Оставив негостеприимную Вологду, он удалился в пределы града Устюга, где „в некоей веси" решился обучиться у одного благочестивого мастера грамоте, без которой для него не возможно было проходить с успехом служение общественного обличителя и наставника благочестия. Медленно давалась Иоанну грамота, „един букварь учаше лето и месяцев шесть", учитель даже опасался за целость его зрения, так как Иоанн „прилежно очима зря в букварь, непрестанно слезы испущаше". Но энергия и усидчивость преодолели все, разум Иоанна наконец отверзся и он стал разуметь (читать) писания лучше всех своих сверстников. Оставив пределы Устюга, Иоанн перешел в пределы града Юрьевца Повольского, в село Никольское, где и женился на дочери тамошнего священника. Живя у тестя священника, Неронов ревностно занимался чтением и пением в церкви, и в тоже время „видев иереев веси тоя, развращенное житие имущия, непрестанно обличаше их пианства ради и многого безчинства". И на зтот раз обличения не прошли для него даром. Священники написали на него донос патриарху Филарету Никитичу, причем на доносе подписались не только некоторые мирские люди, но и сам тесть Иоанна. Тогда Неронов тихонько ночью оста вил село и отправился в Троице-Сергиев монастырь, от которого зависало Никольское. У Троицы один инок, которому Неронов все рассказал о себе, принял в нем участие и свел его в келью тогдашнего знаменитого троицкого архимандрита преп. Дионисия,который приказал ему жить в своей кельи. „И живяше Иоанн в келии не мало время с преподобным архимандритом, непрестанно читая книги божественного писания, и в правиле келейноми во всенощных бдениях с ним трудяся. И повода тому о себе вся подробну". Близко познакомившись с Нероновым, преп. Дионисий написал об нем особое рекомендательное письмо к патриарху Филарету Никитичу, в котором не только вскрыл всю ложь доноса на Иоанна со стороны никольских священников, но и просил патриарха посвятить Иоанна, как вполне достойного, во диаконы. С этим рекомендательным письмом преп. Дионисия Неронов лично явился к Филарету Никитичу, который немедленно посвятил его в диаконы и отправил в Никольское с особою грамотою и приказанием местному начальству сделать розыск и наказать лживых доносчиков на Неронова. Чрез год последний отправился в Москву и Филарет Никитич посвятил его в иерее. С течением времени Неронов стал известен в Москве не только Филарету Никитичу, но и самому царю, многим знатным боярам, которых он, будучи в Москве, ретиво обличал за не который иноземный и варварский обычай. С своей стороны патриарх Филарет Никитич стал так высоко ценить ревностного по благочестию Иоанна, что нарочно приглашал его к себе в патриархию и даже к своему столу. Так началась и создалась вся начальная карьера и широкая известность Неронова, создалась исключительно благодаря архимандриту Троице-Сергиева монастыря преп. Дионисию и патриарху Филарету Никитичу. Обе эти личности неизбежно должны были оставить глубокий след в воззрениях Неронова с интересующей нас стороны, т. е. со стороны его воззрений на православие восточных патриархов и всей греческой церкви вообще.

Архимандрит Троице-Сергиева монастыря преп. Дионисий был убежденным грекофилом и, в известной степени, проводником в тогдашнем русском обществе грекофильских идей. Как мы уже ране замечали, преп. Дионисий был горячим почитателем преп. Максима Грека, заботился о распространении исправленных им с греческих русских. церковных книг, и сам преп. Дионисий, при исправлении им Потребника, в некоторых случаях, прибегал к греческому тексту. Когда он за свои книжные исправления, и особенно за уничтожение в молитве при священии воды в Богоявление слова и огнем, подвергся заключению в темнице и истязаниям,.то его защитником ходатаем пред царем, а потом и Филаретом Никитичем, был иерусалимский патриарх Феофан, прибывший тогда в Москву и принявши в деле Дионисия, как редкого тогда в Москве грекофила, самое живое и близкое участие. После посетив Троице-Сергиев монастырь, Феофан оказал преп. Дионисию особую чрезвычайную честь: возложил на его главу свой патриарший, т. е. греческий клобук. Вот к какому человеку пришел молодой причетник Неронов, вот с кем он жил не малое время в одной келье, с км видеть молился, читал книги и беседовал. Естественно, что преподобный Дионисий внушил и передал Неровову свое высокое уважение и почте те к своему благодетелю, иерусалимскому патриарху, а также и к другим восточным патриархам; у него Неронов научился смотреть на них как на православных, как призванных, в известных случаях, содействовать приведению в порядок русских церковных дел, в чем либо отступивших от норм, признанных вселенскою греческою церковию; от преподобного же Дионисия Неронов научился высоко ставить и чтить сочинения преп. Максима Грека, с которыми он, конечно, хорошо познакомился, про живая у преп. Дионисия.

Если знакомство с преп. Дионисем, первым покровителем и благодетелем Неронова, спасшим его от рук способных на все клеветников, и открывшим ему широкий путь к дальнейшей почетной и влиятельной дятельности, необходимо приводило его к почтительному отношению к восточным патриархам и к признанию их вполне православными: то это убждение еще более укрепилось в нем благодаря его личному и довольно близкому знакомству с патриархом Филаретом Никитичем, который явился, после преп. Дионисия, вторым его благодетелем. Филарет Никитич, как мы знаем, был тоже убежденным грекофилом. Он поддерживал очень широта и разнообразные сношения с православным востоком, как ставленник иерусалимского патриарха Феофана, глубоко чтил не только его лично, но и других вселенских патриархов, кое что исправлял в русской церковной практике по указаниям восточных патриархов, окружал себя приезжавшимив Москву за милостынею греческими иерархами, которые иногда подолгу жили в Москве и пользовались особым расположением и доверием патриарха. Все это, конечно, хорошо видел и знал Неронов и у него естественно сложилось убеждение, что восточные патриархи, а также и все тогдашние греки, так же православны, как и русские.

Правда, у Неронова мы встречаем такие отзывы об иностранных, т. е. греческих собственно, иноках. В челобитной государю он пишет: „и паки молим тя, государя, иностранных иноков, кроме Богом избранных, истине не развратников, коих истине и благочестию ругателей, и ересем вводителей, в совет прияти не буди, дондеже, государь, искусными мужи искусиши житие их. Зрим бо в нех, государь, ни едину от добродетелей: Христова бо смирения не имут, но сатанинскую гордость, и вместо по ста многоядение и пиянство любят, вместо, еже Христе ради истаяти тело, мягкость и буйство любят, крестного же знамения на лицы истинны вообразити не хотят, и сложению персть блядословне противятся, яко врази истине и ругатели, на колни же поклонитися Господеви от покоя ради не хотят, и лжу сшивающи самосмышлением, разум божественного писания лукаво скрывающи, своеволнн блядуть на прелесть безумным человком". В приведенных словах Неронова, однако, вовсе не заключается той мысли, чтобы он сомневался в православии восточных патриархов и греков вообще, он только говорит, что царю, не испытав предварительно, не следует слушать иностранных (т. е. греческих) неизвестных иноков, так как между ними нередко встречаются татя лица, которые ведут очень предосудительную жизнь и очень подозрительны и ненадежны в вероисповедном отношении, и потому опасны для чистоты православия русских. И в этом случае Неронов ничего не выдумывал, так как к нам тогда с православного востока, под видом угнетаемых турками греков милостынесобирателей, являлось не мало лиц действительно во всех отношениях очень сомнительных и подозрительных. Неронов прямо и указывает Царю на одного такого крайне подозрительного иностранца, совнтов которого однако у нас слушают — на известного инока Арсения грека. И самому Никону Неронов прямо в глаза говорил, что Арсений человек крайне сомнительный, не раз менявший свою веру и что за это он сослан был в затечете на Соловки. „А ты, говорил Неронов Никону, ево взял из Соловецкого монастыря на смуту, и устроил того, яко учителя, паче же к тиснению печатному правителя. Свидетели Арсению много; что он порочный человек". На эти обличения Неронова Никон нашелся только ответить: „лгут-де на него (Арсения) старец Григорий, то- де на него солгал, по ненависти, троицкий старец Арсений Суханов, что в Сергиеве монастыре келарь, когда послан был по государеву указу и по благословению Иосифа патриарxа в Иерусалим и в прочия государства". Трудно понять этот ответ Никона об Арсении, как будто Никон действительно ничего не знал об Арсении, хотя подлинное следственное дело о нем, во время которого сам Арсений чистосердечно признался, что он действительно не раз менял веру, дошло даже до нас, и Никону должно бы быть хорошо известно. Во всяком случае указанны" нападки Неронова на иностранных сомнительных иноков. и, в частности, на Арсения грека, никак нельзя понимать в смысле выражения Нероновым недоверия к православию всех греков вообще, а тем более самих восточных патриархов.

Неронов говорил Никону патриарху: „святитель! иноземцев (т. е. греков) ты законоположение хвалишь и обычаи тех приемлешь, благоверны и благочестнии тех родители нарицаешь; а мы прежде сего у тебя же слыхали, что многажды ты говаривал нам: гречане-де и малые россии (малороссы) потеряли веру и крепости и добрых нравов нет у них, покой-де и честь тех прельстила, и своим де нравом работают, а постоянства в них не объявилося и благочестия не мало. А ныне у тебя то и святые люди и закона учители". И в данном случае Неронов ни слова не говорит о том, что бы он разделял или считал справедливым не раз до патриаршества высказываемо" Никоном его убеждение, что греки и малороссы „потеряли веру и крепости и добрых нравов нет у них". Неронов приводит, или вернее, напоминает Никону о его раннейших отзывах о греках и малороссах с тою единствен ною целию, чтобы в глаза уличить Никона в непостоянстве, в изменчивости, в том, что он ныне хвалит и превозносить то, что вчера сам же бранил. В данном случае речи Неронова к Никону имели ту же цель и значение, какое имели и другие его речи подобного же характера. Неронов, например, еще до своей ссылки, говорил Никону: „доселе ты протодиакона Григория и прочих, которые ныне у тебя в крестовой советники его, врагами Божиими и разорительми закона Господня сказывал; а ныне у тебя на соборе то и добрые люди. Прежде сего советь имел ты с протопопом Стефаном... а ныне у тебя те же люди недостойнии стали". Или, например, Неронов говорил Никону: „а се ты укоряешь новоуложенную книгу (Уложение царя Алексея Михайловича) и посохом ее попираешь и называешь ее недоброю; а ты и руку приложил, когда ее строили: се ты в те поры называл ее доброю". В этих случаях Неронов, очевидно, нарочно подчеркивает только непостоянство и изменчивость воззрений и отношений Никона, то обстоятельство, что он был одно до патриаршества и совсем иное, когда сделался патриархом.

Таким образом, Неронов, благодаря своему близкому знакомству и хотя временному, но тесному общению с преп. Дионисием, и благодаря своей относительной близости к патриарху Филарету Никитичу, никак не мог быть, да действительно и не был принципиальным противником греческих патриархов. В дошедших и до нас его челобитных, письмах и посланиях, он нигде и ни разу не за являл, чтобы восточные патриархи и тогдашние греки вообще были неправославны. Следовательно, когда он говорил: „кто есмь окаянный аз? Со вселенскими патриархи раздор творити не хощу, ниже противен буду: что же ради и под клятвою у них буду?", то говорил это не по лицемерю, а искренно и по убеждению.

Но если Неронов не был противником восточных патриархов, вполне признавал их авторитет в делах церковных, то, само собою понятно, он не мог быть и принципиальным противником церковных исправлений Никона, поскольку они совершались последним не по его личному усмотрению, или по совету и указаниям его сомнительных справщиков, а по совету, указаниям и по одобрению восточных патриархов. Против таких исправлений Неронов не думал восставать, и это он с особенною ясностию и определенностию выразил во время своего примирения с Никоном, или точнее: во время своего примирения с церковию. 4-го января 1657 года Неронов, доселе скрывавшийся, неожиданно явился пред Никоном, когда тот шел к обедни, и первым делом поспешил заявить Никону свою основную, руководящую всею его борьбою, мысль: что ты (Никон) един не затеваешь, то дело некрепко; по тебе иной патриарх будет, все твое дело переделывать будет: иная тогда тебе честь будет, святый владыко", т. е. Неронов думает, что многое Никоном в его церковных исправлениях сделано самочинно, только по его собственному умышлению, и что все это непрочно и будет переделано его преемником. В последующих затем препирательствах с Никоном, Неронов опять настойчиво заявляет: „со вселенскими же патриархи несмь противен, яко же глаголеши ты, но тебе единому не покорялся". И потом опять заявляет: „аще ты с ними (вселенскими патриархами) соглашался, аз сему непротивен: то чаю смотри, чтоб истинна была, — аз убо под клятвою вселенских патриарх быти не хощу". И действительно, как мы видели, когда Неронов уверился, что восточные патриархи одобряют не двоеперстие, а троеперстие, он стал, по выражению протопопа Аввакума, „в сложении перстов малодушествовать", т. е. стал креститься тремя перстами. Правда, Неронов, до самого собора 1667 года, служил по старым служебникам и не хотел признавать вновь исправленных Никоном, но на это, с своей точки зрения, он иммгь полное право, тем более, что он публично и открыто не хулил новых служебников. В челобитной царю об избрании преемника Никону, Неронов пишет, что вятский епископ Александр „в тиснении печатном книги ево, Никонова, мудрования ересей полны показа и блужения, рекше превратов". Этим заявлением Неронов хочет сказать царю, что сам он — Неронов ничего не говорит против ново исправленных Никоном служебников и сам их не порицает, но что другие, даже члены высшей церковной иерархии, каков вятский епископ Александр, находят в них ереси и превраты, почему он, Неронов, делом благоразумия и осторожности считает держаться старых служебников, не похуляя однако и новых. И действительно Неронов, до поры до времени, держался старых служебников, причем он это делал с разрешения самих церковных властей, а не своевольно. Так сам патриарх Никон, примирившись с Нероновым, дозволял ему служить, даже в московском Успенском соборе по старым служебникам, находя, что старые и новые служебники одинаково добры. В 1664 году Симон, архиепископ вологодский, показывал, что бил ему челом Неронов, „чтоб он, архиепископ, благословил ево, Григорья, служить по старым служебникам, которые печатаны при святейшем Иосифе патриархе, а по нынешним де служебником ему, Григорью, не служивать; а вины ему, архиепископу, он, Григорей, на нынешние служебники не сказал". Неронов, с своей стороны, на допросе заявил, что он действительно просил архиепископа Симона разрешить ему служить по старым служебникам, „и преосвященный де архиепискоиъ благословил меня потому старому служебнику служить, когда де ты новых служебников не хулишь и в люди таких речей не износишь". И хотя Симон заявлял, что он будто бы не давал Неронову подобного разрешения, но, в этом случае, вероятнее показание Неронова, так как архиепископ Симон, ставленник и строгий последователь Никона, по его примеру мог разрешить Неронову служить по старым служебникам, не видя в этом ничего зловредного, если только Неронов не хулил, и при том публично, новых служебников. „Преосвященные митрополиты (Иона ростовский и Павел сарский) старца Григорья допрашивали: впредь ему, Григорью, по новым служебникам служить ли? И старец Григорей преосвященным митрополитом сказал, что ему по новому служебнику не служить, а служить ему по старому служебнику". Не видать, чтобы митрополиты запретили Неронову служить по старому служебнику. И это понятно. Неронов не хотел служить по новым служебникам единственно потому, что не доверял книжным исправлениям Никона, поручившего вести книжные исправления такому крайне ненадежному человеку, каким был Арсений грек. Он не хулил новых книг, а только не принимал их и считал более благоразумным и верным держаться старых. Когда же он узнал, что вселенские патриархи, приехавшие в 1666 году в Москву для суда над Никоном, одобряют, однако, новоисправленный, а не старый служебник, то, каясь чистосердечно в своих прежних прегрешениях, Неронов заявлял вселенским патриархам, что впредь он уже ничего не будет иметь против новоисправленных книг, при чем к этому заявлению он делает такое пояснительное дополнение: „доселе держах прежния печатные книги, служебники и потребники, а новопечатных не хулих до сего собора, токмо не принимах.... И на соборе их о книгах никогда истязан не бых, и аз о том не прикослових".

Итак, Неронов не только признавал восточных патриархов вполне православными и их высший авторитет в русских церковных делах, но и не восставал принципиально против церковных исправлений Никона, если они одобрялись, как правые и законные, восточными патриархами, и в конце признал все новоисправленные книги, как одобренные восточными патриархами, вполне правыми и стал ими пользоваться, совсем оставив старые. Но, в таком случае, что же значить многолетняя борьба Неронова с Никоном, против чего же он собственно боролся?

Во всех своих челобитных, письмах и посланиях, как мы не раз замечали, Неронов изображает нам Ни кона человеком непостоянным и изменчивым во всем: и в дружбе, и в убеждениях, и в обычных, и в служебных отношениях, — что у Никона ныне хорошо, то завтра, при изменившихся обстоятельствах, может неожиданно оказаться худо, и наоборот. При этом Никон, живописует Неронов, был очень обидчив, нетерпим, при страстен, склонен слушать всяких недобросовестных доносчиков, был слишком скор и суров на расправу, действуя в этом случае не архипастырски и духовно, как бы следовало, а светски и мучительски. Кроме того Никон, по изображению Неронова, приближая к себе людей нехороших и особенно — крайне сомнительных и во всех отношениях неблагонадежных иностранных иноков, под влиянием этих последних, стал слишком увлекаться иноземным, стал пренебрежительно-легкомысленно относиться к родной святой старине, давая пред нею решительное преимущество иноземному; без всякой серьезной нужды и достаточных оснований, стал своевольно ломать старые русские установившиеся церковные обычаи и заменять их новыми, что смущает всех благочестивых нарушает мир церкви. Наконец Неронов изображает нам Никона человеком зараженным крайним самомнением и чрезвычайною гордостию. Никон, сделавшись патриархом, возомнил о себе чересчур много: стал думать, что его патриаршая власть стоит выше царской, почему он и старался совсем заслонить собою царя, которого действительно из-за патриарха, уверяет Неронов, стало уже совсем не слышно. Но в общем, в представлении Неронова, Никон вовсе не какой-нибудь сознательный еретик, вовсе не враг православия и церкви сознательно, не сосуд дьявола, не предтеча антихриста, каким он потом явился в представлении Аввакума и его единомышленников, а просто только во всех отношениях неустойчивый, увлекающийся, довольно легкомысленный и в общем нравственно несостоятельный человек, способный, благодаря своим отрицательным качествам, а в то же время громадной власти и доверию царя, принести своею деятельностию большой вред церкви и государству. Того легендарного Никона, какого мы находим потом у Аввакума и его последователей, у Неронова совсем нет, — Никон у него действительное и притом очень обыкновенное лицо, во многом довольно верное исторически. Неронов ведет, поэтому, энергичную борьбу с Никоном вовсе не как с еретиком, или сознательным врагом церкви и орудием дьявола, а только как с человеком во всех отношениях непригодным для патриаршей кафедры, и даже очень опасным по своим качествам и увлечениям для мира церкви. По этому он восстает и ведет борьбу только лично против Никона, которого поскорее нужно лишить патриаршей кафедры и передать ее другому лицу, которое и переделает все, что неподобающего сделал Никон. Такой характер борьбы Неронова только против личности Никона, ясно выражен во всех его челобитных, письмах и посланиях, этот же характер борьбы сказался и в момент его примирения с Никоном.

4 января 1657 года, как мы видели, Неронов явился к Никону, когда тот шел в Успенский собор к литургии, с целию примирения с ним. Но дело прпмиретя вел своеобразно, так, как будто он, Неронов, был и обвинителем и судьею Никона, который должен был и оправдаться пред ним и ответить на предъявленный к нему обвинения. Когда после литургии Неронов пришел в патриаршую крестовую, он говорил Никону: „что ты, святитель, приказал меня искать по всему российскому государству, и многих мене ради муками обложил и с детьми разлучил, и рыдати и плакати устроил, инии же в темницах и помроша, — иереи же и людины, — и что вина, ее же ради таково взыскание твороши о мне — дары убо многи обещеваеши обретшим мене, и чести и достоинства!И се аз есмь пред тобою: что хощеши творити о мне! Со вселенскими же патриархами несмь противен, якоже глаголиши ты, но тебе единому не покорялся". Никон промолчал. Тогда Неронов поднял тон: „Кая тебе честь, владыко святый, говорил он Никону, что всякому еси страшен и друг другу грозя глаголют: знаете ли кто ты? зверь ли лютый, лев, или медведь, или волк? И како отца детем непознавати! Дивлюся, — государевы царевы власти уже не слышат; от тебя всем страх и твои посланники паче царевых всем страшны, и кто же с ними смеет глаголати что, аще силою те озлобляеми теми. Затвержено у них: знаете ли патриарха! Не знаю, который образ или звание приял еси. Ваше убо святительское дело — Христово смирение подражати и Его, пре честного Владыки нашего, святую кротость". На эти резкие до крайности обличения Неронова патриарх ответил: „не могу, батюшко, терпеть". Тогда Неронов, с разрешения патриарха, продолжил свою обличительную речь: "Христос первее пострада по нас, нам оставль образ, да последуем святым его стопам. И кто за тебя будет терпеть? Сего ради вы святители, что всех немощи носити, а не бити, ни мучити; что ради и глава наречешися, яко да добре снабдиши уды своя, и присно геми печешися, и о благих да промышлявши. Аще убо утроба ти болит, всяко не дерзнеши сих ради тоя разрезати и вон испустити, но о здравии тоя множае прилежиши: сице подобает и о врученном ти стаде от Бога предразсуждати, аще бо зриши тех и во мнози неисправлении пребывающих, не мучити тех подобает, но учити и наказовати, и кротце о здравии душ тех промышляти: вси бо суть ти, утроба ти есть, резати и отметати тебе тех не достоит, но исцелити сокрушенные и исправити. А уже не можешь терпеть, почто я великий сей святительский сан прия!"... „Добро было, святитель, подражати тебе кроткого нашего учителя Спаса Христа, а не гордостию и мучением сан держати. Смирен убо сердцем Христос, учитель наш; а ты добре сердить". И патриарх рече: „прости, старец Григорий, не могу терпеть". И Григорий рече: „Кто убо имать терпети, аще не видит образа от тебе? Множае ученик отдел учителя уверитися имать; всегда бо дети обычай и нравы отца боголюбива притяжут, и, еже вилять того творяща, последуют ему. Зол нрав отчий, детем развратитися творит; не толико словом врачевати имать лутши послушающих, якоже делом... Тебе, кто каково слово ни молвить и о правде, и ты хочешь искоренить". И в последующее время, уже после примирения и снятия с Неронова соборного проклятия, между ним и Никоном происходили такие сцены: „Доколи тебе, святитель, говорил Неронов Никону, который арестовал было некоторых людей Неронова, мучить невинные? аз зде — еже хощеши, твори: людей Божиих страждущих разреши". Патриарх велел отпустить арестованных. Тогда Неронов говорил Никону: „Святитель, будет ли у тебя мучеником тем воздаяние, их же мучил еси туне?" И патриарх рек: „Изволи-де, старец, звати их с нами хлеба ясть". И старец ему рек: „Да где их, бедных, собрать? оне ради, от тебя ушодчи!" Или, например, в самом Успенском соборе между Никоном и Нерововым происходили такие сцены: Никон за всенощной приказывает четверить аллилуию. Этим возмущается Неронов, который начинает говорить патриарху: „До чего тебе, патриарх, домутить Росиею? С кем ты советывал, и какое свидетельство произносишь четверишь аллилуия? У нас, в Велицей Росии, преподобный Евфросин псковсий много трудився, сниская о сих, и у вселенских патриарх был, вопрошая о вещи сей, и яко же предаша ему тии, сице и той зде в Велицей Pocии нам предложи. Бог же забвению труды его не преда, но знаменьми и чудесы прослави его, якоже и прочих великих святых". И патриарх рече: „Вор-де, б... с... Евфросин!" И Григорий рече: „Как таковая дерзость, и как хулу на святых вещаешь? — услышит Бог и смирит тя".

Из приведенных речей Неронова, с какими он обращался к Никону во время и после примирения, с очевидностию следует, что Неронов в действительности примирялся вовсе не лично с Никоном, а с церковию. И ранее, восставая и борясь с Никоном, Неронов в то же время никогда не восставал против церкви, никогда не думал отделяться от нее ради Никона, никогда не допускал, чтобы ради неприемлемых церковных действий Никона русская церковь что либо потеряла в своем православии. Поэтому он, не смотря на все проклятияНикона, всегда считал себя истинным и действительным членом церкви. Примиряясь с Никоном, он только хотел, чтобы с него снята была та соборная клятва, какую на него положил вселенский антиохийский патриарх Макарий, которому Никон неверно представил Неронова, как врага и порицателя вселенских восточных патриархов. Когда Никон, воссоединяя с церковию Неронова и снимая с него соборную клятву, спросил его; „Старец Григорий, приобщаешилися святей, соборней и апостольской церкви?" то Неронов с негодованием ответил: „Не вем, яже глаголеши; аз убо никогда отлучен был от святые соборные и апостольския церкви, и собору на меня никакова не бывало, и прения моего, и раздору церковного, ни с кем нет. Прекословия же о святей Троице, или пресечения, или умаления есмь чужд; апостольских преданий несмь разоритель, но Отца и Сына и Святого Духа, в Троице единого Бога, исповедую и славлю, единосущна и нераздельна и несмесна. А что ты на меня клятву положил своею дерзостию, по страсти своей, гневаяся, что я тебе о той же святой, соборной и апостольской церкви правду говорил: так ты и черниговского протопопа Михаила проклял дерзостно, и скуфью с него снял... И патриарх старцу Григорию ничтоже от вещав, точию, плача зело, начат разрешительные молитвы говорить. Такоже и Григорий плака довольно, донележе скончаны быша молитвы. И по разрешении причастися старец святей доре от патриарховы руки". Что примирение Неронова было примирением только с церковию, а не лично с Никоном, что и непосредственно по примирении, и всегда после, Неронов по-прежнему относился лично к Никонувраждебно, по-прежнему желал и добивался его удаления с патриаршей кафедры, на это имеются неоспоримые данные. 12 января, значить непосредственно после примирения, государь и патриарх были у всенощной у Спаса вверху, здесь же был и Григорий. Государь увидев его подошел к нему и сказал: „не удаляйся от нас, старец Григорий". И старец ко царю рече: „доколе, государь, тебе терпеть такову Божию врагу (т. е. Никона)? Смутил всею рускою землею и твою царскую честь попрал, и уже твоей власти не слышать, — от него врага всем страхи" И государь, яко устыдевся, скоро от старца отыде, ничто же ему рече". Спустя два года после оставления Никоном патриаршей кафедры, когда он уже не управлял русскою церковию и лично для Неронова был совершенно безопасным человеком, Неронов все-таки хлопочет пред царем, чтобы он поспешил избрать на место Никона нового патриарха: человека кроткого, смиренного, рассудительного, добродетельного по жизни, "со всеми христолюбцы (с Нероновым, конечно, и его друзьями) единомудренного". И когда царь медлил исполнить совет Неронова и даже решил передать дело о Никоне на новый собор, на котором присутствовали бы и восточные патриархи, Неронов подает вторую челобитную царю (1664—1665 г.), в которой опять настаивает, чтобы государь, только собором одних русских иерархов, немедленно избрал на место Никона нового патриарха, причем о самом Никоне он по-прежнему говорит враждебно и резко. „Сице ли обругавшего (т. е. Никона) святительский престол, человека вне ума суща, еще щадиши, и о сем ли еще сомнишися?" — пишет он государю. „В толикое неистовство пришед (Никон), что по отречении паки архиерейская действует и рукополагает и истинных архиереев и мнихов проклинает!" „Престану, христолюбивый царю, ревнителя благочестия истинные свидетельства воспоминати, ихже изряднейше сам веси, о суеумном оном (т. е. Никоне), не реку чело веке, но звере". „И почто ты, христолюбивый царю, сомнишися, или мниши, яко утаилося во всех странах блужение Никоново, всей державе царствия твоего крайнее безчестию приносящее, и от Бога праведный гнев приводящее, и многих бед и скорбей все благочестивое ти царство исполняющее! Нужно, христолюбивый царю, собору быти а прелестном его мудровании и о исправлены церковном, а не о нем самом: он убо самоосужден и правильна и праведне всея области собором отставлен, яко ругатель царствующего града престолу".

Очевидно Неронов, примиряясь с Никоном, в действительности примирялся не с ним, а только с церковию, к самому же Никону он до самой своей смерти относился по-прежнему враждебно, а ко всей его патриаршей деятельности — отрицательно; и хотя потом, на соборе 1667 года, он и принял новоисправленные книги, но принял по тому, что они были одобрены вселенскими восточными патриархами, авторитет которых ручался ему, что ими можно пользоваться без вреда для благочестия и спасения.

В деле примирения Неронова с Никоном особого внимания заслуживает поведение Никона, который проявил здесь такую необычную для него сдержанность, снисходительность, терпимость и даже мягкость к своему задорному и неуступчивому противнику, которого он ранее беспощадно преследовал. Очевидно были какие-то очень серьезные причины, которая побуждали Никона действовать таким совершенно необычным для него образом. Нам представляется дело в таком виде. Уже несколько лет прошло, как Никон вел неустанную борьбу с враждебными ему членами прежнего кружка ревнителей благочестия, думая в конце уничтожить их и тем сломить всякую оппозицию своим церковным реформам. Все средства, какие только были в руках всемогущего патриарха, он употребил на борьбу с своими противниками: отдаленные ссылки, заточения, лишение сана, соборные осуждения и проклятия, — все это было пущено в ход, все это было испытано и все это, оказалось, ни к чему не повело, не достигало своей цели. Разгромленный, казалось, кружек ревнителей по-прежнему стоял против него полный сил и энергии, по-прежнему не он, Никон, а ревнители пользовались повсюду расположением и симпатиями. Никон гонит и всячески преследует их, но они повсюду находят себе сочувствие, друзей, последователей, их везде охотно и с почетом принимают, дают им, несмотря на грозные предписания патриарха, полную свободу видеться, сноситься с друзьями в самых местах заточения; в случае бегства, им помогают, дают надежный приют, укрывают от поисков патриарших сыщиков и даже сами идут в тюрьму, лишь бы только скрыть гонимых от патриарха и, что особенно замечательно, даже сам царь принимает в этом участие против своего „собинного" друга. Очевидно, кружек ревнителей обладал такою силою, для борьбы с которой ссылок, заточений и анафем было недостаточно, так как все эти усиленные репрессивный меры не только не умаляли и не ослабляли значения кружка, а наоборот: еще более усиливали его, повсюду завоевывали ему народные симпатии, окружали его членов ореолом мученичества, страдальцев за правду, за старое всеми чти мое русское благочестие, а Никону во всех слоях народонаселения создавали врагов. Как человек очень умный, Никон в конце должен был признать, что бороться с ревнителями одними внешними репрессивными мерами не возможно, и он тактично пошел было на уступки. На этот же путь толкали его и другие обстоятельства. В конце патриаршества у Никона заметно спадает его прежний реформаторский пыл и увлечете своею реформаторскою деятельностью; у него вырабатывается более трезвый и правильный взгляд на свои собственные реформы, и он постепенно приходить к убеждению, что и старые русские церковные обычаи и особенности сами по себе совершенно безвредны и безразличны в делах веры и благочестия, , как такие, допустимы в церковной практике, и потому из-за них, как его уже учили из Константинополя, рабу Господню не подобает сваритися, а следует относиться к ним терпимо и снисходительно. Это Никон от крыто и признал, заявив Неронову, что старые и новые служебники одинаково добры, что можно служить по тем и другим. Самое положение Никона во время примирения его с Нероновым во многом уже было не то, что ранее, не имел более поддержки в лице царского духовника, протопопа Стефана Вонифатьевича, который умер, и недаром, конечно, Никон ездил на могилу Стефана и там много плакал. В это время в Москве уже не было и антиохийского патриарха Макария, который подкреплял Никона своими советами, выдвигал, где нужно и в интересах Никона, свой авторитет вселенского патриарха, так что Никон теперь почувствовал себя совсем одиноким пред своими многочисленными и неуступчивыми врагами, силы которых все боле возрастали и крепли, тогда как к нему все относились только враждебно. Своим гордым, надменным обращением с сановитыми боярами, Никон вооружил против себя бояр; своим патриаршим деспотизмом — всех архиереев; своими строгостями и суровыми, доходившими до жестокости, расправами — все духовенство; своими грекофильскими реформами — всех сторонников род ной старины; борьбою против икон франского письма и против предметов западной культуры, начинавших тогда появляться в обстановка жизни некоторых знатных и богатых лиц, — всех тогдашних западников; — словом он вооружать против себя решительно всех и нигде не имел для себя прочной опоры. Даже греки, по советам и указаниям которых он производил свои церковные реформы, скоро изменили ему и перешли на сторону его врагов. Оставался один царь, который создал Никона патриарха, церковного реформатора и великого государя, и без которого сам по себе Никон ничего бы не значил и не мог бы сделать ни одного реформаторская шага, — расположение царя значило для Никона все и он мог бороться со всеми и против всех, лишь бы только царь неизменно оказывал ему, как и прежде, свое полное благоволение и доверие. Но и отношение царя к Никону за последнее время значительно изменилось. Эго как нельзя боле ясно сказалось в деле Неронова. Последний, с согласия и одобрения царя, но тайно от Никона, был пострижен в монахи, и в то время как Никон всюду разыскивал Неронова, тот спокойно целые сорок дней про живал у царского духовника протопопа Стефана Вонифатьевича, о чем хорошо знал царь, но ничего об этом не сказал Никону и не выдал ему Неронова. Но этого мало. Царь послал в Холмогоры указ освободить из тюрьмы двух работников Неронова, которые были пойманы агентами Никона и посажены в тюрьму. Из этого случая Никон увидал, что царь относится к нему, его „собинному другу", уже далеко не так, как прежде, что он, хотя и не явно, покровительствует его врагу Неронову, и не одобряет дальнейших его преследований Никоном. При таких-то обстоятельствах Никон и пошел на примирение с Нероновым, несмотря на всю заносчивость и даже грубость последнего: он хотел этим доставить удовольствие царю, который всегда был за такое примирение. Но улучшить этим свои отношения к царю Никону не удалось.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования