Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Татьяна Сенина. ПОСЛЕДНИХ ВРЕМЕН СТРАСТОТЕРПЕЦ. Священномученик Александр Жарков (+1997) ЧАСТЬ III: АГНЕЦ ПОСРЕДИ ВОЛКОВ. 7. Перед бурей.


7. Перед бурей

Путь жизни нашей подобен плаванию чрез обширное море. На этом море иногда бывает тихо, иногда дует попутный ветер; но всего чаще — на нем буря. Видя наступление бури, видя самую бурю, не должно смущаться... Успокойся: блажен человек, говорит Писание, иже претерпит искушение. Прошедшая буря пусть послужит для тебя предуготовительным, опытным учением к перенесению будущих бурь. А бури последуют непременно. Премудрый Господь установил так, чтоб многими скорбями входить нам в Царствие Небесное.
Св. Игнатий Брянчанинов

С 18 марта о. Стахий Савицкий был переведен в Собор Апостолов Петра и Павла в Петродворце, а в храм Св. Елисаветы был назначен молодой священник, студент Духовной Академии о. Богдан.

Татьяна Сенина: "Сначала Батюшка думал просить назначить в наш храм другого священника, о. Ивана Малинина, которого знал еще по Шувалово (тот когда-то служил там, еще диаконом). Я тоже немножко знала о. Ивана. Когда строительство Елисаветинского храма еще только начиналось, он попал в нашу больницу и заходил несколько раз к нам в часовню, даже пел один раз на литургии. Перед его выпиской я с ним немножко говорила. Он был по характеру спокойный, сказал мне, что не любит соваться в чужие дела и сплетничать, просто служит, и все. В общем, он произвел на меня хорошее впечатление. И когда у нас начались проблемы с Недайхлебовым, я вспомнила об о. Иване и спросила у Батюшки. Он сказал, что конечно, хорошо бы было, если б о. Иван у нас служил, и даже поручил мне ему позвонить и спросить об этом.
Отец Иван служил тогда в Князь-Владимирском соборе. Я позвонила в собор, и мы с ним поговорили. Он сказал, что в общем-то не против того, чтобы к нам перейти, но неизвестно, отпустит ли его настоятель собора. Говорил он со мной очень благожелательно. Сказал, что в любом случае найдет время приехать поговорить с Батюшкой. Это было на следующий день после того, как Недайхлебов перевелся от нас. Я пересказала Батюшке разговор, и он сказал, что будет просить в епархии, чтобы к нам прислали о. Ивана. Батюшка действительно написал прошение об этом митрополиту, и митрополит как будто бы отнесся к этой идее благосклонно и сказал, что поговорит с о. Иваном. Тогда Батюшка послал меня к о. Ивану просить его не отказываться, если митрополит заговорит с ним о его переводе к нам. К нам уже назначили о. Богдана, но Батюшка хотел еще и третьего священника иметь на приходе, ведь надо было и служить в храме, и отпевать, и в больнице возобновить регулярные службы; да и вообще, поле деятельности было большое.
Я поехала в Князь-Владимирский собор. Это было уже в Великом посту, в Неделю святителя Григория Паламы. На ранней литургии служил как раз о. Иван. После службы, когда весь народ приложился ко кресту, я после всех подошла к о. Ивану и сказала, что митрополит не против его перевода к нам, и что Батюшка просит его не отказываться. А он мне и сказал, как-то странно усмехнувшись: "А как мы там жить-то будем?" Этот вопрос меня очень смутил. Имел ли в виду о. Иван материальную сторону жизни или какие-то внешние обстоятельства (к тому времени Недайхлебов и о. Стахий уже могли распустить по епархии разные слухи про наш приход), а может быть и то, и другое, только мне сразу стало как-то неприятно. Отец Иван сразу заговорил о материальном, а я об этом и не думала даже. Он меня словно ударил этим своим вопросом. Мне стало очень неуютно и захотелось скорее уйти. Я вдруг как-то увидела всю эту картину со стороны: вот, о. Иван стоит передо мною в богатом облачении на амвоне старинного огромного собора, со множеством старинных икон, с чудотворной Казанской иконой Божией Матери, с позолоченным убранством, с массой прихожан и т. п., а я гляжу на него снизу вверх и прошу не отказываться перейти в наш бедный недостроенный храм, где почти нет икон и никакого убранства, где еще так много предстоит работы, а прихожан совсем не так много, как в Князь-Владимирском соборе... Я поняла, что мне здесь нечего делать. Отец Иван что-то еще говорил, а у меня уже было только одно желание: скорее уйти. Еще я заметила, что о. Иван говорил со мной уже другим тоном, чем в первый раз по телефону, — равнодушно-холодным, видно, ему хотелось отвязаться от меня. Под конец он сказал: "Ну, как Бог даст". И я скорее вышла из собора. Ничего мне уже не хотелось тут видеть — ни икон, ни благолепия этого внешнего. Как-то даже подумалось: больше не приду сюда. И так и вышло: действительно, с тех пор я ни разу не была в этом соборе.
Батюшка отнесся ко всему спокойно, и вопрос об о. Иване Малинине больше уже не поднимался".

Батюшке, еще не окрепшему после операции, пришлось почти сразу же приниматься за дела. Отец Богдан оказался очень хорошим, спокойным, смиренным, о деньгах и речи не заводил, все исполнял, что ему поручали, ходил и в больницу причащать и крестить больных, денег с людей не драл, а сколько давали — тем и был доволен. Служил спокойно, с благоговением, никуда не торопясь, и производил на народ хорошее впечатление; одна прихожанка даже раз спросила у свечницы, не иеромонах ли он. "Красивостей" не говорил; первое время он вообще не произносил проповедей после службы; потом он начал говорить небольшие проповеди, простые и непритязательные. Все в храме его любили, он был доволен, и Батюшке он тоже нравился. Все было вздохнули спокойно: все-таки, не все священники такие, как Недайхлебов и о. Стахий, есть и хорошие. И имя у нового священника было такое знаменательное — Богдан — "Богом данный"! Блаженная Ксения услышала молитвы: с Недайхлебовым и с о. Стахием мы распрощались, и вот — такой хороший новый священник. Думалось, что наконец в храме начнется нормальная жизнь.

Но тут на приходе начались искушения внутреннего порядка. Видимо, вся тяжелая обстановка предыдущих месяцев дала себя знать. Батюшка стал ко всем своим чадам и помощникам как-то очень строг, ни с кем не хотел ни о чем разговаривать, почти не отвечал на вопросы; иногда вдруг за какие-то мелкие проступки, которые раньше и в счет не шли, начинал сильно ругать... Никто не понимал, что случилось.

Ирина Спирова: "Атмосфера тогда у нас в храме была очень тяжелой. Мы не могли понять, что происходит. Когда были разные скорби — болезнь Батюшки, истории с Недайхлебовым и с о. Стахием, — мы как-то были все вместе, все любили друг друга, и Батюшка был добрый, и хотя и ругал нас за проступки, но по-доброму ругал. А тут — вроде все хорошо, все спокойно, о. Богдан хороший, а мира нет... Нас словно бы всех расшвыривало... Но мы настолько Батюшку любили, что особо не расстраивались, понимая что нагрузка на нем очень большая — стройка и много разных проблем, да он еще и только недавно после операции. Какие-то напряженные были отношения, и мне было как-то непривычно жить в таком состоянии, но я подумала, что Господь и мне, как и всем, посылает испытания, и как я его вынесу, зависит только от меня. Во всем промысл Божий. Я думала: не может же быть так, чтобы Батюшка был одним, а вдруг стал другим. Это просто искушения. И мне стало опять легко, как и прежде, хотя по немощи своей я думала: "Когда же это кончится!"
Потом, когда уже начались гонения на Батюшку, мы опять все сплотились, и все мы, как были вместе, так и остались — те, кто был с Батюшкой с первых дней строительства или знал его много лет еще по храму Св. Александра Невского. Тогда я как-то и спросила у него: почему это все так было тогда, почему Батюшка как-то отдалился от нас? Он сначала не понял и сказал устало: "Да не было ничего..." Но через какое-то время я опять заговорила с ним об этом и сказала, что все ждала, когда же кончится это напряжение. И он ответил спокойно и с улыбкой: "Вот оно и закончилось".
Вообще, меня поражало... когда я вот так говорила Батюшке о чем-то плохом, что видно было в его действиях или поведении (это бывала очень редко, всего несколько раз) — он задумывался и... соглашался! И мне после этого даже становилось как-то не по себе: словно бы я его поучала. А найдется ли еще такой священник, который бы вот так просто мог признать свою неправоту? — Не знаю...
А ведь мы не знаем, какие у него были искушения, мы видели только внешнюю часть — болезни, клевету, проблемы со священниками, — да и это само по себе было очень тяжело. Ну-ка, попробуй такое вынести! А ведь еще и внутренние искушения бывают, Батюшка ведь ничего не рассказывал... А ведь чем больше человек Богу угождает, тем сильнее лукавый нападает на него... Конечно, нехороший был тот период, но может быть, у Батюшки было предчувствие, и он как бы готовил нас к будущим скорбям..."

Татьяна Сенина: "Батюшка вдруг отказался меня исповедывать. Сказал ходить к о. Богдану, хотя никогда не ставил его на исповедь, а всегда исповедывал сам. Да я и не могла себе представить, как это я теперь должна менять духовника. Духовным отцом я при всем желании не могла бы назвать никого, кроме Батюшки. Я плакала, просилась обратно, но Батюшка был неумолим. Я понимала, что я виновата, плохо вела себя в последнее время, и наказание заслуженное. Но мне было очень тяжело. А Батюшка на меня не глядел и разговаривать не хотел, не отвечал ни на какие вопросы. Я была в отчаянии. Впрочем, душой я чувствовала, да это ясно было и из некоторых обстоятельств, что Батюшка меня не бросил. Просто, видно, была на все это воля Божия. Думаю, что не последней причиной этого "изгнания" было то, что я слишком уж Батюшку превозносила (а он этого никогда не одобрял), и моя привязанность к нему перешла в сильное пристрастие, а ведь любое пристрастие к кому-то или чему-то — грех. Видимо, Батюшка не видел никакого другого способа вразумить меня, кроме такого вот наказания.
Тигрий, наш алтарник, в те дни как-то сказал:
— Наш Батюшка вовсе и не такой уж строгий. Бывают знаете, какие настоятели... К примеру, уронит чтец богослужебную книгу на пол, — и настоятель его на поклоны ставит. Тысяча поклонов...
Бывшая при этом Галина Александровна, наша казначейша, так и ахнула:
— Тысяча?! Да это как же это? Да я бы уже где-нибудь на двухсотом поклоне — носом в землю, и больше не встала бы...
Мы посмеялись... Я тогда подумала: да, конечно, наш Батюшка, если уж ругает и наказывает, то действительно за дело. Никакого самодурства в нем не было — чтобы вот что-то приказывать только с целью показать свою "настоятельскую власть" или продемонстрировать "духовное руководство".
Это испытание пошло мне на пользу. Потом, когда начались бульшие скорби, я уже не так тяжело их воспринимала, как могла бы. Батюшка меня "закалил" заранее... Может быть, он что-то предчувствовал. Потому что, если бы не те "предварительные" испытания и скорби, я бы с ума сошла, наверное, когда случилось самое ужасное. В те дни я словно бы жила без Батюшки; я не знала, что скоро придет время, когда нам всем придется жить без него..."

Впрочем, в те дни подобным образом "пострадала" не одна я. Была у нас одна прихожанка, Света, девушка лет двадцати пяти; мы познакомились с ней, когда я ездила в Дивеево, и я ей всячески расхваливала о. Александра; в итоге она тоже стала ходить в наш храм и пошла под духовное руководство к Батюшке. Она все время приходила к нему с какими-то длинными списками духовных вопросов и вообще была довольно экзальтированно настроена — все время у нее были какие-то ахи, восторги, "знамения", "чудесные совпадения" и пр. Батюшка, как мог, пытался ее отрезвить, но не знаю, насколько это удалось. Потом она тоже работала при нашем храме. Когда после ухода от нас Недайхлебова наступил трудный период, и от Батюшки было не добиться никаких ответов и наставлений, Света не выдержала и решила искать наставника на стороне. Она поехала к какому-то "старцу" (имя его я не запомнила, равно как и то, где он живет), вернулась оттуда в полном восторге, подробно нам расписывала свою поездку и посоветовала мне тоже к нему съездить — мол, все проблемы разрешатся… Но я никуда не поехала. Я думала: если Батюшка решил таким вот способом меня научить чему-то, значит, это мне полезно для души; а у этого "старца" — неизвестно еще, что я там встречу… Вообще, сколько помню, я всегда к превозносимым современным "старцам" относилась достаточно прохладно, даже и тогда, когда не знала, какие тут существуют "подводные камни" и что вообще творится в РПЦ МП.[1]

Между тем строительство продолжалось. Весной начали строить колокольню. Начали совершать крещения в храме. После Пасхи состоялось и одно венчание. В храме всегда была святая вода. Литургии служились каждую субботу и воскресенье и по праздникам.

Тут с Тигрием случилось искушение, он возроптал, что тяжело ему одному справляться со своими обязанностями, чуть ли не уходить собрался. Всем было это очень горестно, т. к. Тигрий был очень старательный, аккуратный, в алтаре у него всегда все, можно сказать, сияло, в пономарке чистота была. Часто он до вечера задерживался в храме — все что-то мыл, убирал, чистил... А тут как раз к Батюшки обратился один человек по поводу работы. Оказалось, что раньше он служил уже где-то алтарником. И Батюшка его взял Тигрию в помощь. Новый алтарник, Андрей, сразу же всем не понравился. Он был очень любопытным, везде совал свой нос, все норовил заглянуть, сколько денег в кассе (пока Батюшка ему не запретил), все высматривал. Разговаривал он елейным голосом, любил побеседовать "о божественном", но доверия не внушал. К обязанностям своим он относился довольно прохладно. Бывало, после службы помашет слегка веником в алтаре, а потом глядишь — его уже и след простыл. А в пономарке песок под ногами скрипит... Но приходилось его терпеть, думалось: в каждом храме, должно быть, есть свои "искусительные личности", ну, и тут, верно, тоже, и надо потерпеть...

В середине Великого поста о. Богдан сильно простудился и ушел на больничный. Батюшка до самой Пасхи один и все службы проводил, и отпевал, и занимался строительными делами... К Пасхе он заболел и сам, в Великую Субботу с трудом отслужил литургию, весь день освящал куличи, которые приносили люди, а к вечеру у него совершенно пропал голос, и всю пасхальную службу вел как раз к тому времени выздоровевший о. Богдан. Так что первая Пасха в новом храме вышла не очень веселой. А для Батюшки она оказалась последней...

К концу весны Батюшка вроде бы стал смягчаться. Строили планы дальнейшего обустройства храма и приходской жизни. Уже был заказан красивый иконостас для храма. Батюшка благословил вести сбор вещей для неимущих старушек из дома престарелых, и люди приносили в храм разные свои ненужные вещи, в основном одежду, иногда маленькие простые иконки. Все это потом отправлялось старушкам. Думали также собирать вещи и для детского дома...

По весне, когда установилась хорошая погода, сделали уборку церковной территории внутри ограды, соорудили скамейки под деревьями рядом с храмом, и прихожане с удовольствием там отдыхали, особенно старушки и мамы с детьми. Сделали несколько клумб, посадили цветы. Когда делали первую, самую большую клумбу, какая-то старушка из прихожан спросила:
— А это что у вас тут — могилка будет?

В храм повадилась ходить одна женщина по имени Вера. Вела она себя очень странно. Ходила по храму, крестила углы, все трогала, говорила какие-то странные вещи, "крестила" с улицы и сам храм — но не тремя сложенными пальцами, а как-то всей ладонью, словно что-то "наводила". Как-то раз сказала: "У вас тут три могилки будет". Все решили, что она ненормальная. Иногда она вела себя вроде нормально, стояла и молилась. Но много странного было в ее поведении. Не то сумасшедшая, не то колдунья... Батюшка сказал: "И того, и этого немного есть". Но в общем, в храме старались не обращать особо на нее внимания: мало ли, какие искушения бывают!

Жизнь вроде шла своим чередом. Люди, приходившие в храм, говорили: "Как у вас здесь хорошо!"

Но как-то не было покоя на душе...

Может быть, искушение тех дней состояло в том, что над новым храмом нависла угроза превратиться в обычный патриархийный храм, с его обычной погоней за деньгами, с потоком крещений, молебнов и панихид, торговлей свечами и иконами; с подписями на витрине, что такая-то икона "защищает от колдунов", а такая-то — "помогает в опасности", а "охранный пояс" защищает "от сглаза и порчи"; с массой записок с именами людей хотя и крещеных, но совершенно не церковных и никогда в жизни не причащавшихся, — а таковые по церковным канонам считаются отпадшими от Церкви, и писать их имена в записках нельзя; однако нигде в храмах об этом обычно не говорится, потому что "дохода не будет". Хотя в храме появился хороший второй священник, но уже не было речи о службах по полному уставу, хор пел обычным партесным распевом, и все постепенно входило в обычную приходскую колею...

Пожалуй, самой показательной иллюстрацией к тому, во что грозила превратиться наша приходская жизнь в РПЦ МП, может послужить история с "охранными яйцами". Постепенно я стала в приходе, так сказать, главным специалистом по рекламе, поскольку заметила, что если на скучную с виду книжку прикрепить надпись, где рассказывается, что там внутри, то ее быстрее купят; то же — если писать, в каких случаях надо молиться тем или иным святым и т.п., и стала такие надписи делать для всего, что можно.

Тогда только входили в моду иконы "для автомашин", и их очень быстро раскупали. Вообще, очень быстро покупали все, что угодно, если на нем стояла подпись: "охранное" — "охранный пояс", напр., "икона охранная для автомашины".[2]

Как-то мы обнаружили, что у нас в одной коробке — целая куча неких произведений... конечно, не искусства, а скорее, наоборот. Это были по форме как бы половинки яиц, разрезанных повдоль, т.е. передняя часть выпуклая, а задняя плоская; на выпуклой части было очень грубое и неровное рельефное изображение Казанской иконы Богородицы, причем лик у Нее был почти коричневого цвета, а все остальное и вообще это "яйцо" — какого-то противного зеленого цвета, напоминающего плесень. И вот, мы стали гадать: что с этим делать? Выбросить вроде нехорошо — все-таки иконное изображение. А продать — ну, как такое продашь? "Никто же такой ужас не купит… И кто только его произвел?!"

Тут я и предложила: "А давайте напишем: "Яйцо охранное для автомашин".
Нашим прихрамовым работницам эта идея не очень понравилась, но что делать — "продать-то надо". "Все-таки икона, ведь если люди будут верить, то поможет, — рассуждали мы, — Ну и что, что такая некрасивая..." И вот, сделали мы такую рекламную надпись.

Вся эта коробка яиц разошлась так, что мы и не заметили! И даже, когда мы уже все продали, люди приходили и спрашивали, нет ли еще "охранных яиц"…

Это была, кажется, приходская реклама, которая имела самый сногсшибательный успех. И за которую — вполне справедливо, хотя я тогда не поняла, почему, и даже обиделась — меня некоторые православные знакомые стали обвинять в пропаганде оккультизма. Потом уже я в этом каялась — когда поняла, что такие вещи действительно не веру в народе воспитывают, а потакают всяким людским суевериям и способствуют укоренению понятия о Церкви как о какой-то фирме по оказанию ритуальных услуг и продаже разных "средств" для благоустроения земной жизни.

История эта для меня стала символом патриархийного приходского бизнеса, потому что очень хорошо отразила его суть. И вот, именно в такой жизни и могли мы увязнуть.

Когда храм строился, то как-то подразумевалось, что там будет по-другому, но что по-другому и как это сделать, в чем это по-другому должно состоять, как-то словно никто не мог понять, в том числе и Батюшка, хотя и чувствовалось что-то не то... Должно быть, Батюшке самому все это безотчетно не нравилось, но непонятно было, что же делать. Велик был соблазн смириться с этим: ведь везде так, да и стройку надо дальше вести! — и зажить так, как живут везде...

Василий Лурье: "Я видел, что все идет не так, как задумывалось тогда, когда строительство храма только начиналось. Мы с о. Александром тогда много говорили о том, как все будет в новом храме. Отец Александр говорил, что будем служить по уставу, что хор будет петь знаменным распевом, что не будем крестить и венчать всех подряд, не глядя на то, верующие они или нет; что вообще будет больше независимости от общей патриархийной "практики" — ведь в перспективе мы должны были отложиться от МП. Но вот, дошло до дела, и оказалось, что почти все на новом приходе остается по старому, и даже в чем-то хуже, т. к. Недайхлебов служил еще более "укороченным" чином, чем мы служили в Шувалово. Дело дошло до того, что я уже подумывал о том, чтобы покинуть приход. Но вскоре было временно найдено компромиссное решение: о. Александр благословил меня и еще нескольких "любителей" уставного богослужения служить иноческим чином (т. е. без священника, как это в древности служили почти во всех монастырях) в часовне при больнице. Однако про эти наши службы узнал случайно о. Стахий, когда был прислан в наш храм, и стал возмущаться, что это "неканонично", намекал, что напишет об этом рапорт в епархию. Нескольких прихожан наших беспоповских служб он даже один раз не допустил до причастия, сказав, что надо ходить на всенощные со священником. Ну, а если эти всенощные длятся полтора часа, если стихиры, кафизмы и каноны сокращаются и урезаются, так что от службы, практически, ничего не остается, кроме ектений и "краси­вого" концертного пения хора?.. Впоследствии о. Александр попытался кое-что изменить в сторону удлинения служб, но поскольку хор был концертного типа и не умел петь стихиры, то их приходилось читать чтецу, а это было тяжело для восприятия, да и певчие роптали... В общем, шло как будто к тому, чтобы оставить весь образ жизни без изменений. Я с тоской вспоминаю то время. И не знаю, чем бы все это кончилось, если бы Господь не прекратил этого".

Татьяна Сенина: "Должно быть, Господь, решив вывести Батюшку, а с ним и нас из патриархии, хотел показать нам, что так, как в патриархии, жить нельзя, что это ненормально, — потому и попустил Он на нас всех такое искушение..."

Когда сейчас вспоминаешь это время, то ясно видишь, как Господь нас буквально выгонял из РПЦ МП, и перед тем, как попустить на нас скорби, которые подвигли нас к правильному решению, Он как бы показал нам всю изнанку патриархийной жизни, дал почувствовать, что все это ненормально; в то время, хотя мы и не понимали еще, в чем дело, но внутренне ясно ощущали, что все не так, все неправильно. Наверное, было бы лучше, если бы мы вообще не открывали храм в МП, а сразу бы стали искать исхода; но к такому шагу в то время ни Батюшка, ни мы, были не готовы, — и понадобились все эти скорби и искушения, которые мы претерпели с начала открытия храма и до начала гонения на о. Александра со стороны епархиальной власти, чтобы мы поняли, чего от нас ждал Господь.


Предыдущая глава.

Следующая глава.

В начало книги.
 


[1] Дальнейшая судьба Светы уверила меня, что я хорошо сделала, не послушав ее совета. Отдалившись от о. Александра и от прихода, она не пошла с нами, когда мы покинули МП, стала ходить в какие-то другие храмы, и мы потеряли ее из виду. Столкнулись же мы с ней в 1998 году, когда представители РПЦ МП, в частности, о. Сергий Филимонов стали активно действовать против нашего прихода и попытались захватить нашу часовню в больнице Св. Елисаветы; под началом у о. Сергия было какое-то "сестричество", в которое к тому времени вступила и Света, таким образом, оказавшись в стане наших непосредственных врагов; "сестричество" это о. Сергий использовал в разных своих целях, в том числе коммерческих; и вот, он послал Свету выведывать какую-то информацию про наш приход. Она пришла с этой целью к Ирине, которая, конечно, никакой информации ей не дала, а сказала: "Света, ты что? Ты соображаешь, что ты делаешь? Ты понимаешь, на кого ты работаешь? Ведь ты же сейчас идешь против памяти Батюшки, против нашего прихода, да и вообще против Церкви…" Но Света не вразумилась; видимо, ее в этом "сестричестве" уже совершенно охмурили... И еще в придачу выяснилось, что она ходит и собирает подписи в защиту какой-то "православной целительницы" — мол, она хорошая, потому что ее на целительство "благословили"… Вот что случилось с ней в результате того, что она в свое время отделилась от прихода. Спустя некоторое время после этих событий Света попала под машину, три месяца пролежала в коме и умерла, не приходя в сознание. Ирина навещала ее в больнице; у постели Светы дежурили все время сестры из того самого "сестричества", и Ирина сказала, что они так себя там вели, что от таких сиделок больным могло бы разве что еще хуже стать. Собственно, Света умерла не столько из-за поражения мозга, сколько из-за плохого ухода — у нее начались пролежни и чуть ли не гангрена.

[2] Бывает, что еще пишут: "от сглаза и порчи", — но мы таких надписей избегали, потому что все же понимали, что это понятия нецерковные.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-17 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования