Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Прот. Лев Лебедев. Москва XVII века глазами Павла Алеппского (окончание) [история Церкви]


ГЛАВА IV. БОГОСЛУЖЕНИЕ И ЦЕРКОВНЫЕ ОБЫЧАИ

Большое место в записках архидиакона Павла, естественно, уделено описанию различных богослужений, церковных праздни­ков, крестных ходов, поминовения усопших, местных церковных обычаев, традиций и т. п. Постоянно участвовавший вместе со своим отцом патриархом Антиохийским Макарием в богослуже­ниях во время пребывания в России, архидиакон Павел сообщает такое множество подробностей по этому предмету, что они позволяют воссоздать почти все основные черты богослужений годичного цикла в середине XVII века. Поскольку многое в древних богослужениях делалось точно так же, как и в наши дни, то мы ставим себе целью в этой главе обратить особое внимание в основном лишь на те особенности служб и обычаев церковных, которые отличают их от сегодняшних.

В одном месте Павел Алеппский приводит краткое общее описание русского богослужебного Устава. Из него явствует, что в те времена всенощное бдение совершалось не так, как теперь. Вечерню служили вечером. Утреню — глубокой ночью, перед рассветом, затем делали перерыв и часов в 9—10 утра, по нашему времени, начинали литургию, длившуюся до 14—15 часов, а по особо большим праздникам - до захода солнца. К утрени, как и теперь, присоединялся 1-й час, 3-й и 6-й часы читали перед литургией. В приходских храмах литургия совершалась раньше, чтобы верующие могли успеть к ее служению и в собор­ную церковь.

Все богослужения священник начинал не иначе как в фелони и не снимал ее до конца службы. Перед предначинательным псал­мом вечерни непременно читалось полное начало — трисвятое и прочее. Накануне воскресных и праздничных дней предначинательный псалом пелся попеременно на обоих клиросах, и продол­жалось это очень долго, причем диакон одновременно канонаршил по Псалтири, стоя посреди церкви. В конце каждого стиха псалма непременно пели "Аллилуйа", трижды "Слава Тебе, Бо­же", как поют и на кафизмах. На "Господи, воззвах" соверша­лось обычное каждение всего храма, как и теперь. На "Слава, и ныне" все священники и певчие выходили, становясь полукругом, друг против друга, в хоросе. То же делалось и на утрени, на 9-й песни, во время Честнейшую и после канона, перед "Хвалите Господа с небес" и "Слава в вышних Богу". Пели все вместе. Сугубая и просительная ектении совершались чинно, диакон или священник ждал, пока певчие неспешно пропоют "Господи, по­милуй" или "Подай, Господи".

Перед воскресными и праздничными днями непременно чита­ли паримии и совершалась в западной части храма лития, чита­лась молитва на благословение хлебов, но без хлебов, так как хлебы полагались только накануне великих праздников.

Если служба совершалась соборне, протопоп (ныне протоие­рей; имеется в виду вообще старший священник, предстательству­ющий за богослужением) первенствовал на ней так же, как это принято и ныне. Если за службой присутствовал архиерей или патриарх, то на "Слава, и ныне", перед входом на вечерне, протопоп и остальные священники выходили из алтаря в хорос, где у правого столпа церкви, близ солеи, обычно бывало место для архиерея, брали у него благословение, возвращались в ал­тарь, облачались и шли на вход. Можно представить себе, насколько протяжно должны были петь стихиру!

По "Достойно есть" совершался обычный отпуст с поминове­нием святых храма и дня. После вечерни в течение всего года непременно читались молитвы на сон грядущим и канон повечерия.

На утрени, когда все среди ночи вновь собирались в церковь, сначала совершали полунощницу, а по окончании ее садились и слушали чтение поучений или житий святых. Затем вставали, и начинался звон к утрени. В полном молчании кадили весь храм, пока не возвращались к Царским вратам. Здесь диакон очень протяжно возглашал: "Благослови, владыко", священник: "Бла­гословен Бог наш", и начиналась утреня. После мирной (великой) ектений кафизму обычно пели попеременно на два клироса, "а не так, как мы просто читаем ее",— замечает архидиакон Павел. Трисвятое, как и вообще все, что читалось в церкви, приня­то было читать только по книге - - наизусть не дозволялось. При этом все читалось не спеша, "а не так, как мы спешно чи­таем".

Полиелей пелся и совершался торжественно, в основном так же, как и теперь. После Евангелия читался 50-й псалом, и диакон возглашал "Спаси, Боже, люди Твоя". Перед каноном соверша­лось каждение.

Каноны обычно просто читали, кроме ирмосов, без канонарха. На канонах утрени и на кафизмах полностью читались синак­сари святых или праздников или пространные поучения.

Во время ектании священника или диакона Царские врата обычно отверзались и по возгласе закрывались вновь. Ектений отличались особой длительностью. На сугубой ектений, при поминовании имени царя "Господи, помилуй" пелось 12 раз, при поминовении патриархов и родственников царя — по три раза, так что, по подсчетам архидиакона Павла, на этой ектений "Господи, помилуй" пелось около ста и более раз... Причем каждое "Господи, помилуй" пелось очень протяжно.

Павел Алеппский отмечает, что на литургии каждый день непременно читались два Апостола и два Евангелия - дню и святому, а иногда бывало и по три, то есть память святого никогда не пропускалась, даже по случаю больших праздников. Непременно возглашался прокимен пред Апостолом, а после него "Аллилуйа", со стихами. "Чтец, хотя бы он и был маленький мальчик, читает Апостол не иначе как весьма речисто и заканчивает его очень протяжно и громким голосом нараспев",— замечает архидиакон Павел. При "выходе с Дарами (имеется в виду великий вход) все кланяются до земли, с великим страхом и благоговением, ибо христиане этой страны весьма набожны; непрестанно, с начала службы до конца, делают коленопреклонения и земные поклоны, особливо при "Достойно есть" и упоми­нании имени Богородицы все они повергаются челом на землю, будь это даже воскресный день".

После "Достойно есть" тушили большую часть свечей, а на причастном погашали все свечи.

После литургии непременно во всех церквах всегда читался 9-й час.

"Литургия у них,— пишет Павел Алеппский,— совершается чрезвычайно продолжительно, со всяким страхом и смирением". "А что касается нас, то... мы выходили не иначе как с разбитыми ногами и с болью в спине, точно нас распинали. Но да совершит­ся воля Божия!"

Архидиакон Павел отмечает, что строго соблюдалось разде­ление в церкви: женщины стояли слева от входа, мужчины - справа.Вовсехбольших церквахставилисьвсередине два накрытых аналоя. На одном постоянно находилась икона храмо­вого праздника, на другом — святого дня или праздника, которая

менялась.

Таковы самые общие замечания архидиакона Павла Алеппского о русском богослужебном Уставе.

На Украине чинопоследование богослужений почти не отли­чалось от московского. Павел Алеппский отмечает лишь не­сколько особенностей. "Сподоби, Господи" даже на праздничных службах читалось. После литургии непременно раздавался всему народу, даже младенцам, антидор.

Не находит слов архидиакон Павел, чтобы воздать хвалу украинскому церковному пению! Это пение очень нравилось восточному гостю, и он всегда предпочитал его московскому, о чем еще будет речь впереди.

На Украине под большие праздники вечером служили великое и малое повечерия, затем с полуночи начинали всенощное бдение и выходили из церкви на рассвете. Рано утром в приходских церквах совершалась литургия, после которой все духовенство и многие прихожане спешили в соборную церковь, где литургия начиналась позднее, часов в 9—10 утра по нынешнему счету времени.

Накануне субботы в Киево-Печерском монастыре было при­нято совершать вечером, после вечерни, в темных облачениях, заупокойную службу по усопшим. При этом ставился столец с кутией. После этого читали молитвы на сон грядущим и расхо­дились. Так же как и в Московии, под воскресенье и празднич­ные дни, кроме великих праздников, лития совершалась без благословенных хлебов. В украинских монастырях кафизма на утрени пелась на два клироса с канонархом, стоявшим посредине церкви пред аналоем с лежавшей на нем Псалтирью.

Представители Антиохийской церкви въехали в пределы Мо­сковии в конце лета 1654 года, когда шла война с Польшей, и потому первое, что бросилось им в глаза, были особые молебны о победе, совершаемые в каждом городе собором всех городских священников по утрам каждого воскресенья до или после литур­гии, переходившие непременно в крестный ход вокруг всего города. Такой крестный ход в Коломне 23 августа 1654 года пришлось возглавить патриарху Макарию. При этом были со­единены два моления: о победе над врагами и "на моровое поветрие", так как губительная эпидемия началась уже в Колом­не. "Звонили во все колокола". Патриарх Макарий совершил освящение воды мощами угодников Божиих, окропил ею духо­венство и народ, и крестный ход двинулся из соборной церкви по городу. Впереди всех шли войска, за ними в строгом порядке попарно шло городское духовенство. Пред ними несли большой золоченый крест, фонари, копья, знамена и хоругви. Диаконы шли с кадильщицами, священники несли на блюдах кресты ("ибо в этой стране отнюдь не держат креста в руках, но носят его на блюде"). Несли чудотворную икону Богородицы, другие иконы, Евангелие. Позади духовенства шел воевода со своими прибли­женными и народ. Все были в самых дорогих облачениях. Па­триарха Макария поддерживали под руки. Он был в мантии, омофоре и епитрахили с посохом в левой руке. Рядом с ним несли сосуд со священной водой. Пока шли, пели песнопения молебнов. У каждой церкви крестный ход останавливался, антиохийский патриарх прикладывался к иконе и кресту, выносимым из этой церкви, благословлял крестом народ и окроплял святой водой церковь, улицу и людей. При этом в течение всего хода "все колокола гудели без умолку". В главных вратах крепости окроплялись святой водой иконы над вратами, проходы ворот и пушки, служили молебен, возглашали ектению и читали Еванге­лие на победу. Затем у вторых врат прочли сугубую ектению и Евангелие "на моровую язву" и Богородице. Так обошли весь кремль и вернулись в собор. Затем началась литургия, которую окончили к вечеру. "То был крестный ход, который останется памятным на всю жизнь",— записал Павел Алеппский.

26 августа, в день праздника в честь Владимирской иконы Божией Матери, на литургии Павел Алеппский обратил внима­ние на заупокойную ектению "Еще молимся о упокоении...", которой он раньше не слышал за литургией. Вероятно, она в древности читалась лишь в особых случаях. Таким случаем и была начавшаяся смертность от моровой язвы. Диакон на солее возглашал "... о упокоении братии наших, всех, скончавшихся в граде сем" и начинал поминать имена все, одно за другим, всего около четырех -пяти тысяч имен. Священник читал молитву Боже духов... тайно, а на возгласе "Яко Ты еси Воскресение..." поминал вновь имена всех усопших по спискам, которые диакон передал ему. Литургию окончили вечером.

Поначалу Павел Алеппский писал о церковном пении так: "Пение казаков радует душу и исцеляет от печалей, ибо их напев приятен, идет от сердца и исполняется как бы из одних уст; они страстно любят нотное пение, нежные и сладостные мелодии. У этих же (московитов) пение идет без обучения, как случится, все равно: они этим не стесняются. Лучший голос у них грубый, густой, басистый, который не доставляет удовольствия слушате­лям. Как у нас он считается недостатком, так у них высокий голос считается неприличным. Они насмехаются над казаками за их напевы, говоря, что это напевы франков и ляхов, которые им известны. Так же все они и читают". Однако впоследствии, побывав на богослужениях в Москве, архидиакон Павел вынужден был отдать должное особенностям московского пения и чтения, свидетельствуя: "Мы забывали усталость от долгого стояния на ногах в сильный холод, утешаясь радостью... от всего, что мы видели и слышали, а также способом чтения архидиако­на, который читал голосом низким, густым, мягким, сладо­стным, размягчающим сердце. Все они так читают... не так как мы — высоким голосом. Патриарх и священники также читают голосом низким, трогающим душу, так что их возгласы слышны бывают только стоящим в хоросе. Таков их обычай, и какой это прекрасный обычай!"

1 сентября начался новый, 1655 год. Торжество новолетия было большим, тем более что в этот день празднуется память Симеона Столпника. Архидиакон Павел отмечает, что праздно­вание Нового года в этот день бывает по всей стране подобным празднику Пасхи. Это же сравнение с Пасхой возникает у Павла Алеппского и спустя год, во время празднования 1 сен­тября 1656 года в Новгороде, где патриарх Макарий был вместе с сербским архиепископом.

С вечера совершалось малое повечерие. В полночь начинали всенощное бдение. Утром вновь сходились в храм, и соверша­лось торжественно освящение воды. Вот как описывает это водосвятие в храме Святой Софии в Новгороде Павел Алеппский. Утром при звоне колоколов патриарх Макарий и прочее духо­венство вошли в Софийский собор. Здесь в середине церкви патриарха и сербского архиерея облачили в полное архиерейское облачение. Патриарх Макарий сказал возглас, и все вышли на площадь перед храмом. Было великое стечение народа. "Все были одеты в лучшие свои платья, особенно женщины". Стрель­цы плотным строем образовали большой круг, внутри которого был поставлен трон для патриарха Макария, скамьи, кресла, в центре стоял аналой с крестом и Евангелием, рядом столец с водосвятой чашей, духовенство стояло кругом аналоя, лицом к западу, патриарх Макарий — лицом к востоку. По правую ру­ку от него стоял сербский архиепископ с архимандритами, по ле­вую - митрополит Новгородский, тоже с настоятелями мона­стырей. Вся площадь была устлана коврами. По окончании кано­на патриарх осенил народ крестом по три раза на четыре сторо­ны, причем архидиакон Павел в это время кадил, возглашая: "Господу помолимся". Затем патриарху поднесли воду для умовения, он омыл руки и окадил водосвятую чашу. После Апосто­ла и Евангелия патриарх Макарий освятил воду крестом с обыч­ным пением "Спаси, Господи, люди Твоя..." (трижды). Воду, стекавшую с креста, собирали в особый серебряный сосуд, куда затем добавляли воду из чаши. Патриарх Макарий погрузил в этот сосуд губку и отер ею лики икон и крест, выжал губку снова в освященную воду в сосуде. Затем читались молитвы за царя и его дом, пели им многолетия. После этих молитв выступил воевода и произнес своеобразную речь с благожеланиями и сла­вословием царю, всем его родственникам поименно, патриарху Макарию, митрополиту Новгородскому и сербскому архиепи­скопу, которых он поздравил с Новым годом. Произнесли позд­равления, подходя к патриарху, все архимандриты и священники, и все люди в великой радости начали поздравлять друг друга и желать всяческих благ в Новом году.

Затем все вошли в собор, и началась литургия. Павел Алепп­ский замечает, что на литургии при великом входе диаконы несли серебряные изображения Сионов наподобие храма Воскресения в Иерусалиме. Отмечается также, что на входе священники несли плащаницу Спасителя на главах. Интересно и то, что за литур­гией ответы на возгласы священников пели анагносты вне алтаря, а причастный стих пели на амвоне иподиаконы. Литургия окончилась только к вечеру. Все эти службы народ и духовенство стояли. "Какое терпение! восклицает архидиакон Павел.— Несомненно, что все эти люди святые: они превзошли подвижни­ков в пустынях!"

Так происходило на Руси празднование Нового года.

О праздниках Рождества Богородицы и Воздвижения Креста Господня Павел Алеппский упоминает лишь вскользь, так как они заставали их в период моровой язвы в Коломне или на другой год — в пути из Новгорода в Москву.

Празднование Покрова Божией Матери проходило очень торжественно. В Кремль собиралось с утра все городское духовенст­во. Один из митрополитов (патриарха Никона в тот раз не было в Москве) возглавил большой крестный ход из Кремля на Крас­ную площадь, к месту, "где совершают царские молебны". Там был отслужен праздничный молебен, а затем в Покровском соборе совершена была литургия.

При архиерейских служениях употреблялись орлецы из сукна, "прекрасно расшитые", с изображением нескольких орлов. Трисвятое за литургией архиерейским чином иногда пели анагно­сты, а прокимен Апостола возглашали священник и диакон попе­ременно. На великом входе за литургией "оба диакона одними устами возглашали: "Да помянет Господь Бог всех вас", также и священникитаков их обычай",— замечает архидиакон Павел.

Благолепно совершалось празднование памяти Святителя и Чудотворца Николая, "ибо московиты питают величайшую любовь к святому". Описывая это торжество 6 декабря 1654 года, Павел Алеппский отмечает, что с полуночи совершалось всенощ­ное бдение. На литии выносились хлебы. Здесь указывается, что великая вечерня в то время не соединялась с утреней, а начина­лась возгласом "Благословен Бог наш", и в конце ее делали отпуст, после чего начинали утреню. Это подтверждается и в других местах книги архидиакона Павла при описании богослу­жений. На утрени читали по седьмой песни канона синаксарь, по обычаю, так что вышли от бдения на заре. Литургия начиналась в соборных храмах в тот день в 11 часов утра и оканчивалась при закате солнца вечером.

В неделю праотцев пред Рождеством Христовым 1656 года патриаршее богослужение совпало с торжеством по случаю воз­вращения из военного похода Алексея Михайловича. В этот день впервые, послушав внушение патриарха Никона, царица присутствовала за службой в Успенском соборе, правда, место ее за столпами в левой, северной части собора было отгорожено занавесями, чтобы никто из народа не мог ее видеть. Очень впечатляющим был торжественный выход царицы в собор в окружении боярынь и служанок. Архидиакон Павел подробно описывает одежды и порядок шествия.

Следующим большим праздником был по всей России день памяти святителя московского Петра, который "московиты по их большой любви к этому святителю привыкли весьма благолепно праздновать... торжественнее, чем праздник Рождества Христо­ва". Патриарх в этот день устраивал обычную у себя большую трапезу для царя, вельмож и гостей. Вечером, как на большой праздник, служили повечерие, а ночью всенощное бдение, которое действительно длилось всю ночь и оканчивалось на рассвете, после чего через час начиналась литургия. Отмечая большую торжественность службы ночью, Павел очень образно живописует свои страдания от долгого стояния на железном полу в холоде. Он хотел было бежать из алтаря, но у южных дверей стоял царь, а у северных - царица. Пришлось терпеть! "Что это за всенощные бдения!" — восклицает бедный архидиакон, изумляясь при этом, что дети, даже самые маленькие, спокойно выдерживали всю службу. Жалобы Павла можно понять: он после этого проболел ногами два месяца. За литургией в этот день облачи­лись оба патриарха, три архиерея, десять архимандритов, двенад­цать иереев монашествующих и мирских, двадцать диаконов и более двадцати анагностов и иподиаконов, всего было более 70 человек, служащих в алтаре. На великом входе священники вынесли покров с мощей святителя Петра, "похожий на плащани­цу", весь расшитый золотом и жемчугом с изображением святого.

Выносы на великом входе по большим праздникам плащаниц и других священных реликвий, кроме богослужебных сосудов, являлись одной из интересных особенностей богослужений в древнее время.

В этот праздничный день за литургией произошел интересный случай. Дело в том, как пишет Павел Алеппский, что в России до того духовенство не знало камилавок, но только скуфии, а мона­шеские клобуки были вязанными из шерсти, стянутыми на голове шапками без кружка и твердой основы, но с меховой опушкой. Сидели они некрасиво, опускаясь глубоко на глаза, закрывая и уши. Патриарх Никон сделал себе клобук на твердой основе, по образцу греческих, с вышитыми золотом и жемчугом Херувима­ми. Затем он втайне переговорил об этом с патриархом Макарием и передал ему в алтаре свой новый клобук, прося антиохийского гостя о том, чтобы ему, патриарху Московскому, отныне носить такой клобук. Такая осторожность патриарха Никона имела серьезные основания, вызывалась боязнью ропота в наро­де и духовенстве. Патриарх Макарий взялся выполнить эту миссию. Подойдя к Алексею Михайловичу, он сказал: "Нас четыре патриарха в мире, и одеяние у всех нас одинаково, с нашего разрешения поставлен этот брат наш патриархом Мо­сковским в равном достоинстве с папой Римским, признак коего тот, что он отличается от нас белым одеянием. Если угодно твоему царскому величеству, я желал бы надеть на него эту камилавку и клобук, которые сделал для него вновь, чтобы он носил их, подобно нам". Царь обрадовался, ответив: "Батюшка, добро!" Затем взял от патриарха Макария новый клобук и сам надел его на голову патриарха Никона. "Но присутствовавшие архиереи, настоятели монастырей и миряне, видя это, сильно возроптали на Никона", но втайне, боясь царя. Роптали и в народе: "Как земля не поколеблется под ним!" Но очень быстро новые клобуки и камилавки понравились всем епископам и мона­хам. К патриарху Макарию и Никону стали обращаться с прось­бами подарить камилавку или клобук по новому образцу. "Если бы в это время у кого-нибудь из монахов Святой Горы,— пишет Павел,— были целые воза камилавок и клобуков, он распродал бы их по самой высокой цене". Одними из первых откликнулись на это нововведение монахи Троице-Сергиевой лавры: все они, "числом около пятисот", начали делать себе новые камилавки и клобуки". "Этот добрый обычай ввел ныне у них наш владыка патриарх",— пишет архидиакон Павел. Остается добавить, что эти новые головные уборы монашествующих сохраняются доныне.

После литургии в день памяти святителя Петра патриарх Никон устроил новоселье в своих новых палатах, где особенно поражала огромная зала со сводом без столпов - знаменитая Крестовая палата в Кремле. В ней накрыли столы, было большое Угощение; за трапезой было очень оживленно, ведь "в прошлую ночь и сегодня целых 24 часа стояли на ногах без пищи!" -замечает архидиакон Павел.

Рождественские праздники совершались также очень торжест­венно. Правда, холода стояли такие, что Святые Дары замерзали в чаше совершенно, становясь как камень. Оттаивали они только после влияния теплоты. Кстати, архидиакон Павел замечает, что всегда после вливания теплоты диакон покрывал Святую Чашу большим воздухом, и она оставалась покрытой до причащения.

На рождественскую службу царь и царица являлись в полном царском драгоценнейшем облачении, царь со скипетром, в "но­вой чудесной короне". Царское облачение в мельчайших подроб­ностях описано у архидиакона Павла. Не меньшей, если не большей пышностью отличалось в этот день облачение патриар­ха Никона. Саккос его, по свидетельству Павла Алеппского, стоил на деньги того времени 7000 золотых.

Литургию в приходских церквах отслужили в день Рождества Христова на заре, а в Успенском соборе в Кремле она началась, как обычно, позже. После литургии Патриарх Никон прочитал на амвоне праздничное поучение. Из этого и других мест книги архидиакона Павла явствует, что проповедь и поучения за литур­гией произносились в то время обычно после причастного стиха, а не после Евангелия. Здесь, кроме того, Павел Алеппский отме­чает, что после литургии раздавался антидор, чего раньше в московских обычаях не было. Все духовенство, кроме архиереев, во время литургии служило всегда с непокрытыми главами.

В течение трех дней праздника Рождества Христова, начиная с сочельника, патриаршие и архиерейские "диаконы большие и меньшие (анагносты-чтецы) вместе с певчими ходили по домам архиреев, настоятелей монастырей и городской знати с иконами и крестами и пели тропарь Рождества и другие праздничные песнопения и многолетия дому, получая от хозяев щедрую милостыню".

Затем наступал один из самых чтимых в России праздников Богоявление. По словам Павла Алеппского, самыми большими праздниками в России в то время были именно Богоявление (Крещение) и Вербное воскресенье (Вход Господень в Иеруса­лим), что, как мы постараемся далее показать, не совсем верно.

На Крещение, как это было и на Востоке, в России дважды совершали освящение воды: в навечерие праздника и в самый праздник. Будучи в Коломне зимой 1655 года, патриарх Макарий в навечерие Богоявления освятил воду в чаше в церкви, а наутро, перед литургией, как это было тогда у русских принято, с боль­шим крестным ходом, очень торжественно, вышел на реку и освятил воду в реке.

Но в 1655 году в этот праздник произошло недоразумение. Патриарх Никон вычитал в какой-то афонской книге свиде­тельство, из которого как будто выходило, что освящать воду полагается только один раз — в навечерие. Несмотря на возраже­ние патриарха Макария, патриарх Никон в тот раз решил насто­ять на своем и так и сделал — освятил воду один раз. Впоследст­вии это послужило поводом первой заметной ссоры между патриархом Никоном и Алексеем Михайловичем,о чем будет сказано в своем месте.

В канун Богоявления вечером все собрались к вечерне. Это было великое торжество. Царь вновь был в большом царском одеянии, предназначенном только для самых великих праздни­ков. После вечерни большим крестным ходом с множеством горящих свечей (ибо было уже темно) пошли всем миром на Москву-реку через Водяные ворота Кремля. На реке был заранее устроен большой деревянный помост, в середине которого нахо­дился ступенчатый спуск к воде в проруби. Один из стрельцов длинным шестом постоянно помешивал воду, чтобы она не успевала замерзнуть. На помосте, покрытом коврами, находился патриарх, а царь и прочее духовенство, вельможи стали кругом помоста. По обоим берегам реки плотным строем стояли стре­лецкие войска, образуя огромный круг, "а на стенах и башнях толпились мужчины и женщины из всех частей столицы и из деревень". Три человека с тремя скрученными втрое свечами стояли над водой. Начали чин великого освящения воды. На словах "Сам убо, Человеколюбче Царю, прииди и ныне наитием Святаго Твоего Духа и освяти воду сию..." патриарх два раза освящал воду перстами (трижды), а в третий раз трижды погру­зил в воду крест. Затем в воду опустили горевшие втрое скручен­ные свечи. Когда крест погрузили в третий раз, наступило общее ликование. Люди черпали воду из реки в заранее сделанных поодаль прорубях, пили ее сами, поили ею лошадей, кропили их. Иногда в этот день священники тут же крестили в реке тех, кто, готовясь ко святому крещению, специально ждал этого дня. Патриарх затем окропил освященной водой царя, духовенство и всех предстоявших. Затем так же чинно двинулись назад в собор, причем патриарх Никон нес на главе крест. В соборе всем раздали святую воду, был совершен отпуст. Затем в полночь зазвонили к утрени, после которой вновь разошлись и собрались утром к праздничной литургии.

В этот день было получено известие, что русские войска сумели с честью отстоять от нападения поляков взятый незадол­го перед тем город Вильну. По этому случаю пропели многолетие, в котором впервые прозвучал новый титул царя: "...Всея Великия и Малыя и Белыя России самодержец". Вильна счита­лась столицей Белоруссии. Царь тут же наименовал и патриарха Московским и Всея Великия и Малыя и Белыя России...

Ни перед литургией, ни после нее водоосвящения в тот день не было. Это вызвало ропот.

Вечером патриарх Никон уехал в Новгород через свой Иверский монастырь.

Следующим богослужением, привлекшим внимание Павла Алеппского, было торжество в неделю мясопустную 1655 года. Он пишет, что в тот день в России "имеют обыкновение" совершать большое празднество. Кроме высокого духовенства, архимандритов и священников, было по 10 человек диаконов, анагностов и иподиаконов. Каждый из этих чинов имел своего началь­ника, и каждый человек четко знал свои обязанности.

Когда закончилось архиерейское облачение на середине Успенского собора, все вышли крестным ходом на Соборную площадь Кремля в преднесении иконы Страшного суда. Па­триарх Никон взошел на высокий помост, устроенный в центре площади, и трижды благословил народ. Патриарший помост был весь покрыт коврами, царский помост, стоявший рядом,— соболями вдвое. Антиохийский патриарх стоял на коврах справа от помоста царя, причем ему было поставлено кресло с подуш­кой. Сербский архиепископ находился слева от царя. Все они были обращены лицом к востоку. У царского помоста в два ряда стояли бояре, у помоста патриарха Никона в чинном порядке стало духовенство, прочие присутствовавшие разместились боль­шим кругом поодаль. В восточной части круга стояли с крестами, хоругвями, иконами. В центре круга поставили три стола. На одном лежало Евангелие, на другом была Влахернская икона Божией Матери, на третьем - водосвятные сосуды. Гремели большие колокола, пока архидиакон не возгласил "Благослови, Владыко". Возгласом патриарха Никона началась служба во­доосвящения. Певчие пели канон, один из анагностов канонаршил. Перед чтением Апостола анагност прочитал три паримии о втором славном пришествии Христовом. Затем прочитали Апо­стол. Перед Евангелием патриарх Никон возгласил громким голосом, каждое слово отдельно: "Премудрость, прости, услы­шим Святого Евангелия..." С него сняли митру, архидиакон патриарха повторил тот же самый возглас. Патриарх Никон стал читать Евангелие о Страшном суде "протяжно и нараспев, осо­бенно перед точками". Через каждые семь-восемь слов он оста­навливался, и то же самое вслед за ним повторял архидиакон, стоя внизу у стола, где находилось Евангелие. Так прочли все, что положено. Патриарх, сойдя, поднес Евангелие царю прило­житься и, вернувшись, стал осенять народ крестом на все четыре стороны; архидиакон кадил ему, возглашая "Господу помолим­ся. Рцем вси". После молитвы водоосвящения патриарх Никон, взяв крест, "рукояткой его трижды провел над водой крестообра­зно и затем трижды погрузил его, поя: "Спаси, Господи, люди Твоя". Вода, стекавшая с креста, собиралась в серебряный сосуд. В него патриарх добавил воды из чаши водосвятой, погрузил в этот сосуд губку, сошел и отер губкой сначала Влахернскую икону, затем икону второго пришествия Христова и прочие иконы, после каждой из них возвращаясь и выжимая губку в тот же сосуд. Из серебряного сосуда он затем вылил воду в большую водосвятую чашу, перемешав ее содержимое, "чтобы вся вода освятилась". Архидиакон Павел замеча­ет, что "так же поступают и все священники". Затем па­триарх из большой чаши вновь налил воды в этот серебряный сосуд и стал кропить из него предстоящих. Затем патриарх Никон взял крест, а патриарх Макарий кропило, и весь народ подходил к ним, прикладываясь ко кресту и приемля окропление святой водой.

Потом все вошли в Успенский собор, и началась литургия. После последнего явления Даров и преподания благословения патриархами патриарх Никон вышел на амвон, окруженный всеми диаконами, и начал читать по книге поучения относящееся ко второму пришествию, при этом часто прерывая чтение толко­ванием отдельных мест и наставлениями. Служба закончилась вечером. "Не успели мы сесть за стол, как ударили к вечерне,— пишет Павел Алеппский.— ...Кто поверит этому? Они превзошли подвижников в пустынях".

В четверг сырной седмицы, рано поутру, обычно совершалась литургия в память "усопших митрополитов и патриархов Мо­сковских", после которой патриарх устраивал "большое угоще­ние в (своей) палате для настоятелей монастырей, семи соборных священников, диаконов и всех находящихся в городе архиереев, игуменов, монахов". Войдя утром в Успенский собор, патриархи обошли всю церковь, прикладываясь к мощам святых, иконам и другим святыням. Затем они вошли в алтарь, где патриарх Никон, взяв крест, благословлял подходящих к нему архиереев и прочее духовенство. Патриарх Макарий убедил его затем отме­нить этот обычай и установить принятый на Востоке обычай "кирона", то есть благословения духовенства патриархом, кото­рый, не входя в алтарь, стоит в это время на помосте среди церкви, а духовенство, подходя и принимая благословение, лобы­зает только его руку. Павел Алеппский подробно описывает чин облачения патриарха среди церкви, который в основном соответствует тому, как это совершается и сейчас. По окончании облачения диаконы творили поклон, подходили под благослове­ние к патриарху, а после часов то же делали архиереи и прочее духовенство, выходя из алтаря и становясь затем в два ряда по обеим сторонам от него. После сугубой ектений за литургией следовала принятая в Московии ектения за усопших в пяти прошениях, причем молитва "Боже духов" читалась тайно, а на возгласе "Яко Ты еси Воскресение" патриарх вновь по списку поминал всех усопших московских святителей, помянутых пред тем диаконами.

После литургии патриарх восшел на помост на середине храма, остальные разместились вокруг него по чину, и началась очень торжественная большая панихида. Судя по описанию архидиакона Павла, она совершалась так же, как и теперь. Перед патриархом стоял стол с кутией и сосудом вина. Эти два прино­шения всегда ставились в то время на поминовении усопших. "Блаженны" и канон пели с канонархом. Стол с кутией и вином кадили в обычное время службы. В конце пропели вечную память и закончили службу.

За большой патриаршей трапезой в тот день патриарх Никон расспрашивал сибирского воеводу об успехах русских казаков, покорявших земли на Дальнем Востоке, у границы с Китаем. В этой связи Павел Алеппский сообщает очень любопытную подробность. В стране "Хота и Хатай", которую русские называют "Китаске" (Китайская), в глубокой древности, в I веке по Рождестве Христо­вом, было проповедано христианство, черты которого сохранялись в быте народа той страны до XVII века, правда, к тому времени христианская вера оказалась там уже забытой. И "в древнем Типиконе (Уставе) антиохийского патриарха упоминается об одной из четырех кафолических стран в таких словах: "Третья кафоличе­ская страна есть Хота и Хатай", то есть это значит, что Китай "входил в состав области патриарха Антиохийского".

На сырной седмице патриарх обходил все московские мона­стыри, прося прощения у монахов и монахинь. Равным образом бояре и князья приходили просить прощения у патриархов и друг у друга. Простые люди также просили взаимно прощения, целуя по-русски друг друга в уста. Сыропустое (прощеное) воскресе­нье проходило в строгих службах, на которых непременно при­сутствовали и царь, и сановники государства.

С чистого понедельника (понедельник первой седмицы Вели­кого поста) люди прекращали все свои дела, кроме необходимых домашних, и предавались подвигу сугубой молитвы и поста. Архидиакон Павел Алеппский ничего не сообщает о том, как служилась у нас в древности литургия Преждеосвященных Да­ров. Но поскольку она не была им отмечена в записях, можно думать, что эта служба совершалась по общепринятому Уставу, не отличаясь никакими значительными особенностями.

Однако на первой седмице поста очень примечателен был обычай, чтобы все архимандриты-настоятели наиболее знамени­тых монастырей присылали и торжественно подносили патриар­ху и другим знатным людям "огромный ржаной черный хлеб", который несли 4—5 человек, словно большой жернов, как благо­словение обители и "часть от хлеба отцов" монастыря, а вместе с ним бочонок квасу и бочонок квашеной капусты. Здесь архидиа­кон Павел отмечает, что русские питали особую любовь к ржано­му хлебу, предпочитали его пшеничному, считали, что он "при­дает силу" и что от него "получается благословение". "Мы видели,— пишет он,— как возчики и другие простолюдины зав­тракали им, словно это была превосходная халва".

В чистую пятницу большинство людей исповедовалось, чтобы причаститься Святых Христовых Таин в субботу.

Устав великопостных служб, по свидетельству архидиакона Павла, во всех храмах был подобен монастырскому. Ежедневно полностью читали восемь кафизм: на рассвете, рано утром и на каждом часе — по кафизме.

При каждом чтении "Аллилуиа" совершались земные покло­ны, на молитве преподобного Ефрема Сирина "Господи и Владыко живота моего" делали все шестнадцать поклонов земных. Это свидетельство интересно тем более, что еще в 1653 году святейший патриарх Никон издал знаменитую "Память", в кото­рой повелевалось 12 поклонов на этой молитве творить "в по­яс". Малых поклонов в то время совсем не делали, но все большие (то есть земные).

В неделю православия в 1655 году было большое церковное торжество. Этот день "весьма почитался" у русских, как отмечает архидиакон Павел. Утром трижды ударяли во все колокола разом, в большие и малые, так что, казалось, "весь город поколе­блется". В Успенский собор собрались патриархи, архиереи, настоятели монастырей, настоятели московских храмов с икона­ми своих церквей, царь и бояре, гости, множество жителей "с женами, дочерьми и малыми детьми в лучшей одежде". Такое всенародное усердие объясняется тем, что в этот день, по приня­тому тогда обычаю, люди единственный раз в год прикладыва­лись к иконам и мощам святых. Впоследствии блаженнейший патриарх Макарий указал патриарху Никону на неправильность такого обычая, и обычай этот со временем исчез в нашей Церкви. Но в те времена с этим связано было особое торжество.

Служили в тот раз, не считая двух патриархов, пять архие­реев: митрополит Новгородский, архиепископы Рязанский, Воло­годский, Тверской и сербский Гавриил. Кроме того, как обычно на служениях патриарха Московского, ему сослужили четыре архимандрита в митрах — настоятели монастырей: Чудова, Но­воспасского, Симонова и Андрониева. Служили также протопо­пы Успенского и Архангельского соборов. Все эти лица были обязаны постоянно сослужить патриарху.

Павел Алеппский пишет здесь, что во всех больших русских храмах и монастырях хранятся ковчеги, наподобие книг, богато украшенные, в которых заключается 12 изящных икон на тонень­ких дщицах с изображениями святых каждого месяца (по дням). На обеих сторонах каждой изображены святые данного месяца. Ковчеги эти именовались "годовыми". В каждом храме было три-четыре ковчега. Каждый месяц соответствующая икона пола­галась на аналой среди церкви, причем перед ним всегда горела свеча. Кроме того, в каждом храме имелась большая икона на столпе, разделенная на 12 частей и содержащая также изображе­ния всех святых года. Перед ней ставился железный раздвижной вращающийся подсвечник, чтобы можно было, поставив в него свечу, сделать так, чтобы она оказалась перед тем образом святого, которому предназначалась. Против этого образа, на противоположном столпе храма, непременно должна была нахо­диться икона с изображением Акафиста, то есть 24 клейм в похвалу Божией Матери, соответствующих чтениям вечером в субботу пятой седмицы Великого поста.

Итак, в неделю православия при огромном стечении народа на литургии перед трисвятым архидиакон начал читать на амво­не синаксарь празднику "ровным и тихим гласом". Когда он дошел до имен отцов — участников Собора на иконоборцев, то после произнесения каждого имени все служащие в алтаре трижды пели вечную память, чему затем вторили певчие. При этом, когда возглашалось имя святого, соборный чередной свя­щенник с диаконами подходил с иконой этого святого к патриар­ху, который кланялся и прикладывался к ней. Затем подходили к царю, а потом икону подносили в алтаре всему духовенству. Закончив поминовение имен вселенских святых, стали поминать имена святых русских, так же поднося их иконы. Когда поминали имена новгородских святых, то с их иконами выходил к патриар­ху и царю митрополит Новгородский. Каждому святому возгла­шалась архидиаконом вечная память и пелась сначала в алтаре, затем на клиросах. Также возглашалась вечная память сначала святым царям греческим, потом — русским.

Архидиакон Павел отмечает, что за 700 лет среди русских правителей не было ни одного иконоборца или еретика. Поэтому, когда антиохийские гости смотрели на икону Семи Вселенских Соборов, где были изображены цари-еретики, низвергаемые во ад, им "становилось совестно перед московитами...". После воз­глашения вечной памяти Михаилу Феодоровичу стали поминать имена воевод и ратников, убиенных под Смоленском и в других сражениях, возглашая им также вечную память. В следующем, 1656 году в неделю православия поименно поминали всех убитых ратников, более 100 тысяч человек, что заняло три часа.

Затем возглашали имена еретиков-патриархов, царей и иных и каждому трижды пели "анафема", отрицая их со всеми франкскими и прочими неправыми исповеданиями.

После этого возглашали многолетия царю и всему его дому, причем патриархи поздравляли его и выражали ему всяческие благожелания.

Затем пели вечную память шести патриархам Московским - предшественникам патриарха Никона, а после этого — многоле­тие патриарху Никону и, по просьбе царя, патриарху Антиохийскому Макарию. Алексей Михайлович при этом подходил к ним, поздравляя каждого и брал у них благословение. Далее были пропеты многолетия всем служившим архиереям и всем поименно архиереям земли Русской. Служившие архиепископы выходи­ли, кланялись патриархам, и поздравляли друг друга. Затем возглашались имена присутствовавших настоятелей монастырей и поминались все настоятели, потом следовало общее многоле­тие всем пастырям Церкви Руси, сановникам, воинству и всем православным христианам.

Последовало пение Трисвятого, и продолжалась литургия до конца. Был прочитан со многими разъяснениями Сборник отече­ских бесед относительно икон, и состоялось описанное нами осуждение икон "франкского письма". Затем сразу последовало пространное поучение — разъяснение относительно образа совер­шения крестного знамения. Патриарх Антиохийский Макарий обратился к народу, подтвердив, что креститься следует не дву­мя, а тремя перстами, как это принято у всех христиан правосла­вного Востока. После этого совершили отпуст литургии и служба закончилась.

Во второе воскресенье Великого поста 1655 года Алексей Михайлович перед службой преподнес патриарху Макарию но­вый саккос, "изумительной по тонкости работы, яркости цвета и блеску в темноте".

Великим постом совершалось много различных богослуже­ний, о богослужебных особенностях которых Павел Алеппский не сообщает.

Очень скорбели антиохийские гости оттого, что еда оказыва­лась в дни поста очень скудна. Разнообразных растительных блюд, как на Востоке, в России не было, так что основу питания Великим постом составляли хлеб, квас, яблочные и другие фрук­товые напитки (не хмельные), очень вкусные, квашеная капуста да соленые огурцы.

Ввиду крайней нужды в духовенстве рукоположения во прес­витера и диакона совершались в Москве за каждой литургией в течение года и даже за литургией Преждеосвященных Даров.

На утрени субботы Акафиста, которая совершалась после полунощницы в полночь, порядок чтений был следующий: после первой кафизмы была прочитана часть из описания чудес от Влахернской иконы Божией Матери, после второй кафизмы - вторая часть описания. Затем патриарх Макарий читал первые шесть похвал Богородице, после чего все сели, и читалась третья часть описания, затем чередной священник читал еще шесть похвал, после чего читали следующую часть о чудесах от иконы. Затем начали канон. По третьей песни прошли еще шесть похвал и очередную часть описания чудес, по седьмой песни — послед­ние шесть похвал Акафиста. Затем все садились и слушали синаксарь дня. После этого окончили канон, остальную часть утрени и первый час.

Как свидетельствует архидиакон Павел, одним из самых больших вообще торжеств на Руси того времени было празд­нование Входа Господня в Иерусалим, сопровождавшееся большим крестным ходом и известным "шествием на осляти".

Накануне этого дня крестьяне возами привозили в Москву ветви вербы, священники покупали их для своих храмов, верую­щие также разбирали их, готовясь к торжеству.

С вечера служили великую вечерню, в полночь - утреню с освящением верб, которые патриарх раздавал народу. При этом все прикрепляли к веточкам свечи и зажигали их. По третьей песни канона свечи гасили и слушали синаксарь, также и по седьмой и по девятой песнях; вновь зажигали свечи после чтения синаксаря. Все уносили веточки вербы домой и сохраняли их до следующего года, как особенное благословение.

Рано утром в Вербное воскресенье под звон многих колоколов все собирались в Успенский собор в Кремле. Очень торжественно совершалось шествие в собор патриарха. К тому времени от Успенского собора через Спасские ворота до Покровского собора сооружались деревянные мостки для шествия патриарха, близ мостков расчищалась грязь от талого весеннего снега. А на Соборной площади Кремля целое дерево ветвистой вербы укра­шалось нитями изюма, леденцами, яблоками, развешанными на ветках. Древо это ставили на особую повозку...

Патриарх, облачась на середине храма, начинал службу, архи­диакон говорил великую ектению. Патриарх входил в алтарь, кадил престол, крест и малое Евангелие. Крест он отдавал на блюдо анагносту, Евангелие брал сам, и начинался крестный ход из западных дверей храма. Впереди несли хоругви и иконы, за ними следовали священники и настоятели монастырей, "которым несть числа". Колокола гремели так, что дрожала, казалось, земля. Перед духовенством везли "древо", вокруг которого на повозке стояли самые маленькие анагносты, певшие стихиры праздника. За древом шла особо обученная лошадь, украшенная дорогими покрывалами, вместо седла на ней было нечто вроде кресла. В него садился патриарх, ноги опустив на одну сторону и прислонясь к его спинке. В правой руке он держал крест, в ле­вой — Евангелие. Лошадь вел под уздцы обычно сам царь, за это он потом получал от патриарха денежную плату, как вознаграждение от Церкви за непосредственное участие в праздничном действе. Но в этот раз, в 1655 году, царь был в походе, и лошадь патриарха вел "царский наместник". Патриарх осенял крестом народ на обе стороны. С двух сторон мостков на всем протяже­нии пути стояли стрельцы. А стрелецкие дети (100 человек), мальчики 10—15 лет, руководимые сотником, снимая с себя бархатные дорогие кафтаны, которые им были выданы из царской казны для этого дня, постилали их под ноги патриаршей лошади. Когда лошадь проходила по ним, дети быстро подхва­тывали их и, забегая вперед, вновь постилали по всему пути шествия. Эти разноцветные кафтанчики потом отдавались им в награду за труды. Для детей участие в шествии в Вербное воскресенье было событием, памятным на всю жизнь, так как каждый год, по строгой очередности, на этот праздник отбирались сы­новья других московских стрельцов.

Патриарх Никон предлагал патриарху Макарию ехать на лошади, но тот отказался, потому что хотел видеть происходя­щее со стороны. Под немолчный звон колоколов крестный ход из Спасских ворот приблизился к Покровскому собору (собору Василия Блаженного), по словам архидиакона Павла, "единст­венному в мире зданию по красоте постройки и архитектуре и разноцветной окраске его куполов".

Здесь патриарх Никон сходил с лошади, входил в храм — в придел Входа Господня в Иерусалим, там читал Евангелие, осеняя крестом на все четыре стороны, прикладывался вместе с патриархом Макарием к иконе Входа Господня в Иерусалим, делая отпуст молебна, и, выйдя, вновь садился на лошадь. По­возка с "древом" и все шествие двигалось обратно в Кремль, к Успенскому собору. Там совершались затем часы и литургия. После поучения и отпуста патриарх Никон приказал отсечь две большие ветви от "древа" со всем, что висело на них, и послать их царской семье. Потом весь народ стремился получить веточку от этого "древа", которая хранилась в домах как святыня, по вере людей принося исцеления от многих болезней.

В великую среду, после чтения часов, патриарх Никон просил у всех прощения, что делали и все остальные, и вечером служи­лось великое повечерие.

Рано утром в великий четверток торжественно собирались в церковь во множестве духовенство и народ. Патриархи облача­лись на середине храма. Там уже стоял столик из разноцветного франкского мрамора, на нем слева были драгоценные сосуды с елеем, вином и пшеницей, в которую были поставлены семь свечей и семь стручцов с ватой. По углам стола стояли подсвеч­ники со свечами, в правой его половине лежало Евангелие. Патриарх Никон спросил патриарха Макария, все ли правильно соблюдено. Патриарх Макарий исправил только одно: из сосуда с вином налил вина в елей. Патриарх Никон принял эту поправку "и остался доволен".

Затем начали последование таинства елеосвящения. Чин был таким же, как и в наше время, с той особенностью, что по прочитании молитвы после каждого Евангелия елей крестообра­зно освящался стручцом, после чего стручец зажигался и встав­лялся вновь в пшеницу, а очередная свеча гасилась. В конце чина патриархи Никон и Макарий склонили главы вместе, и разверну­тое Евангелие над ними держали архиереи, читая положенную Молитву. Затем патриархи помазали друг друга. Потом елей Разлили в три сосуда, и из них помазывали служивших и весь народ. В молитвах на освящение елея поминался царь, его дом и все православные христиане.

После этого сразу начался чин омовения престола. Вошли в алтарь, сняли с престола облачения, при этом патриарх Макарий указал снять и срачицу, престол омыли губкой и вновь облачили. Затем вышли из алтаря и начали часы. Литургия закончилась, как всегда, рукоположением священника и диакона.

Непосредственно после литургии был совершен чин омовения ног. В хоросе, то есть у амвона, была поставлена покрытая ковром длинная скамья для тех, кто являл собою учеников Господа Иисуса Христа. На первом месте у скамьи поставили высокое сиденье с ковром для патриарха Макария, который олицетворял апостола Петра. У подсвечника поставили седалище для "Иуды предателя". Затем диаконы вывели из алтаря сначала "Иуду", а потом попарно выводили архиереев и архимандритов, которые, кланяясь патриархам, занимали места на скамье. Внизу, у патриаршей кафедры, архидиакон начал читать Евангелие на аналое. Когда он дошел до места "Воста от вечери и положи ризы", с патриарха Никона сняли митру и саккос. На словах "И приемь лентион, препоясася" на него возложили полотняный длинный плат, завязав его на груди крест-накрест, и на руки надели полотняные поручи. Затем на соответствующих словах Евангелия патриарху подали таз и кувшин, и он начал умывать ноги сначала "Иуде", потом - всем остальным. При этом он лобызал ноги каждого, начиная с "Иуды", и благословлял каждого, пока не дошел до патриарха Макария. Ему он сказал слова, которые в Евангелии Господь говорит Петру при умовении ног, и они были переведены толмачом на греческий язык. Потом патриарх Никон, вернувшись на свое место, продол­жал чтение Евангелия и окропил водой, которой умывал ноги, патриарха Макария, затем все духовенство и весь народ, теснив­шийся, дабы каждому быть окропленным. После этого патриарх Никон с амвона прочитал пространное поучение на этот день и совершил отпуст.

Очень интересным был чин омовения святых мощей в великий пяток. Патриархи и многочисленное духовенство под утро обла­чились в алтаре Успенского собора. Затем торжественным крест­ным ходом со множеством свечей пошли в Благовещенский собор Кремля, где находились мощи святых, частицы животворя­щего древа креста, животочное миро. Все эти святыни заранее были выложены на особых столах и аналоях вместе с иконами, в которые были помещены мощи. Во множестве интереснейших подробностей Павел Алеппский описывает этот удивительный обряд, существовавший, видимо, только на Руси. Все мощи и другие святыни из Благовещенского собора были перенесены в Успенский, где после чтения часов и поучений на каждый час совершили великое водоосвящение с пением тропаря „Во Иор­дане". При чтении тропарей тому святому, мощи которого пода­вались патриарху Никону, он погружал последовательно все мощи в освященную воду, вытирая их затем и снова вкладывая в ковчежцы. С частиц животворящего креста Господня и других святынь патриарх Никон сам вытирал пыль, омывая их в святой воде. С особой торжественностью износился несомый патриар­хом на главе ковчежец с ризой Господней. В это время звонили во все колокола. Ковчежец, полуоткрытым, также погрузился в воду. Затем вода эта в сосудах как великая святыня раздавалась архиереям, вельможам и другим знатным лицам, потом ею кропились все люди, подходившие поодиночке, сначала к па­триарху Никону, который давал им крест, затем — к патриарху Макарию, который окроплял каждого водой. Многотысячные толпы людей окружали собор, и каждый человек окроплялся этой святой водой. После этого был сразу совершен чин выноса плащаницы Спасителя, затем вечерня, и после нее торжественный крестный ход, в котором все мощи были вновь перенесены в Благовещенский собор. С вечера четверга служба шла непреры­вно и окончилась вечером под субботу.

В субботу рано утром, до восхода солнца, зазвонили в коло­кола, и все вновь собрались в Успенский собор.

Раздали всем свечи. Патриарх окадил лежавшие на аналое иконы праздника, изображавшие Распятие Господа и снятие Его со креста, затем окадил плащаницу, алтарь, предстоящих; войдя вновь на кафедру среди храма, окадил весь народ на все стороны. То же сделали патриарх Макарий и другие архиереи попарно, обходя с каждением каждую половину храма. Затем вошли в алтарь, разоблачились и вышли, став у столпов храма в хоросе. Продолжалась утреня до пения "Святый Боже". Тогда вошли в алтарь и вновь облачились. Патриарх Никон окадил престол, вторично раздал евечи, выйдя из алтаря, окадил плащаницу и, взяв Евангелие (малое), вместе с патриархом Макарием вынес плащаницу через северные двери алтаря. Начался большой крест­ный ход вокруг Успенского собора с пением "Святый Боже". Обошли один раз, плащаницу вновь положили перед алтарем на прежнее место. После этого все архиереи поочередно, начиная с патриарха Никона, кадили плащаницу, алтарь, весь храм и весь народ, как в начале службы. Затем прочитали паримии, Апостол и Евангелие (на престоле) и совершили отпуст. Служба закончи­лась при восходе солнца.

Спустя немного времени началась литургия, от которой выш­ли только к вечеру. И вскоре же ударили в колокола к молитве на сон грядущим.

Наконец, в полночь с 14 на 15 апреля 1655 года "раздался по городу колокольный звон во всех церквах так, что земля задро­жала и поколебалась. Народ, по обыкновению, шел в свои приходские храмы слушать пасхальную службу, которая была окон­чена задолго до рассвета". За три часа до восхода солнца началась служба в Успенском соборе. Патриархи и духовенство облачились в алтаре. Патриарх Никон раздал всем свечи, и все пошли крестным ходом вокруг престола, через северные двери алтаря, вышли в северные двери храма и, дойдя до западных, здесь совершили "чин Воскресения". Патриарх отворил двери, и вошли в храм. Патриарх Никон стоял на кафедре на середине храма, духовенство разместилось по чину по обе стороны. Затем, имея в руке крест, патриарх Никон кадил иконы на аналое, престол, алтарь, иконостас, предстоящий народ и обходил с каждением весь храм. То же сделал патриарх Макарий и за ним попарно архиереи. На седьмой песни был прочитан синаксарь. На девятой песни патриарх Никон опять кадил. Ексапостиларий пели хором все анагосты очень торжественным напевом.

Все вошли в алтарь. Патриарх Никон снял свой праздничный саккос, который не мог более носить из-за его крайней тяжести. По словам Павла Алеппского, в нем было около пуда одного жемчуга. Это был великолепный саккос из очень дорогой мате­рии, расшитый золотом и украшенный множеством драгоценных камней, не считая жемчуга. Патриарх Никон дал его подержать антиохийским гостям, и те не смогли удержать его в руках... "Говорят,— пишет архидиакон Павел,— этот саккос обошелся в 30000 динаров". Патриарх Никон облачился в саккос полегче. Начали христосоваться. Сначала патриарх Никон обошел все духовенство, приветствуя каждого словами "Христос воскресе!" и лобызаясь с каждым. То же сделали по очереди все остальные. Затем все вышли на середину храма. Патриарху Никону подали коробку с красными яйцами. Он дал три яйца патриарху Макарию, по два яйца — архиереям и архимандритам и по одному иереям, обходя каждого и снова христосуясь. Потом к нему подходил весь народ, некоторые давали красные яйца патриар­хам, которые их с благодарностью принимали, неимущим сами патриархи давали яйца. Вошли в алтарь, прочитали Евангелие пасхальной утрени. Патриарх Никон, как всегда, сказал пропо­ведь, и был совершен отпуст.

С удивлением Павел Алеппский отмечает, что русские в этот день и до Пятидесятницы продолжали творить земные поклоны, хотя это и не положено.

После недолгого отдыха началась литургия. Евангелие читали поочередно патриарх Никон (у престола) и архидиакон (на амвоне). По прочтении каждого стиха били один раз в большой колокол, по прочтении Евангелия зазвонили во все колокола. То же было и на великом входе.

Павел Алеппский свидетельствует, не давая объяснений, что на великом входе, помимо обычных в этом случае предметов, несли "модель города Иерусалима, в середине которой находится храм Воскресения и Гроба Господня, со всеми куполами и с крестами наверху, как он и есть на самом деле, но все это было из серебра". В конце литургии патриарх Никон прочитал на амво­не Слово святого Иоанна Златоуста и совершил отпуст с крестом в руке, что в течение светлой седмицы должны делать и все священники. За пасхальной литургией были совершены рукопо­ложения во пресвитера и во диакона.

В конце службы, по благословению патриарха Макария, всем людям был роздан антидор, после чего это вошло в обычай. Совершили освящение куличей и яиц и разоблачились. Очень торжественно потом совершалось шествие патриархов к трапезе и обратно после трапезы, ибо, по обычаю того времени, на светлой седмице после возвышения Панагии в конце трапезы шли благодарить Бога в церковь.

В описании пасхальных торжеств обращает на себя внимание то, что трисвещники, видимо, не были тогда в употреблении, крестный ход на Пасху даже не обошел вокруг всего храма. Но зато как замечателен обычай христосования со всем народом! Люди при христосовании прикладывались только к руке па­триарха. Лобызалось духовенство лишь между собой. А миряне, как пишет архидиакон Павел, вплоть до отдания пасхи постоян­но христосовались, целуя друг друга в уста и даря красные яйца (а они были только красного цвета в те времена).

Великая пасхальная радость верующего народа хорошо ото­бражена в записках Павла Алеппского. Следует признать, что он не прав, когда говорит, что Пасха, Рождество, Троица и другие праздники проходили в России менее торжественно, чем Новолетие и два "самых больших", по его мнению, праздника - Крещение и Вербное воскресенье. В последнем случае он, несом­ненно, имеет в виду внешнюю, "зрелищную" сторону праздни­ков. Великолепный крестный ход к реке на Крещение и очень красочный ход с "древом" и "шествием на осляти" в Вербное воскресенье представлялись ему, конечно, особенно замечатель­ными, ибо он никогда не видел таких обрядов.

По поводу пасхальной службы в Москве Павел Алеппский с явным разочарованием пишет: "Однако есть большая разница между этою службой и службой греков, тем блеском, шумом, радостью и ликованием, которые бывают при этом в нашей стране". В этой оценке проявилось различие душевного склада араба-южанина Павла Алеппского и душевного склада русских людей. Все описания пасхальной службы Павла Алеппского сви­детельствуют, насколько глубоко духовным было восприятие русским людьми великого смысла и значения Воскресения Хри­ста Спасителя как события, в котором они сами были как бы участниками, с изумительным благоговением и самоотвержен­ностью готовясь к нему. То, что для Павла Алеппского было утомительным обрядом, для православных русских людей было участием в тайне домостроительства спасения. Иначе никто из них не смог бы выдержать таких бдений, стояний и постов. Это была именно вера, жизнь со Христом и во Христе. И Павел Алеппский сам это чувствует, понимает, преклоняется перед этим, как мы уже видели много раз, воздает этой вере, этой глубокой духовности должные хвалы. Но его собственное вос­приятие продолжает оставаться более душевным, эмоциональ­ным, чувственным, чем духовным.

Весьма показательны в этом смысле его пространные записи при первом наблюдении особенностей духовной жизни русских людей в Коломне осенью 1654 года. Он не находит слов, чтобы описать свое изумление по поводу того, что русские погребают своих покойников спокойно и тихо, без воплей и рыданий. В то время страшная моровая язва уносила ежедневно сотни жизней, умирали (по нескольку человек сразу) служители епископии, жив­шие в нижних помещениях, под кельями патриарха Макария, а в городе было так тихо, что "как будто и не было моровой язвы". В Сирии, как говорит архидиакон Павел, если умирает человек, то "его семейные встревожат весь город своим воем и криками, издаваемыми самым высоким голосом".

Вот это различие духовного склада и восприятия жизни сле­дует иметь в виду при чтении записок архидиакона Павла Алеппского. Только чувственным, не духовным восприятием явлений можно объяснить ошибку Павла Алеппского, считавшего Рождество Христово, Пасху и Троицу праздниками менее чти­мыми в России, чем Новолетие, Богоявление и Вербное вос­кресенье.

На пасхальной седмице Павел Алеппский не отмечает в бого­служениях никаких особенностей. Вкратце он говорит о торжест­венном праздновании памяти святителя Ионы, митрополита Мо­сковского, которое пришлось на светлую пятницу. После тор­жественного богослужения в Успенском соборе была большая трапеза у патриарха Никона со столом для неимущих и увечных.

Как видно из этого и предыдущих заметок архидиакона Пав­ла, в России того времени память иже во святых отец наших, всея России чудотворцев совершалась с особым молитвенным усер­дием и благолепием.

В связи с празднованием памяти святителя Афанасия, па­триарха Александрийского, престольный праздник одного мона­стырского храма в Кремле, Павел Алеппский отмечает распространенный в России обычай. Все настоятели монастырей, а также храмов, которые являлись кафедрой епископа, в престоль­ные свои праздники совершали освящение воды и в особых сосудах отсылали святую воду вместе с просфорой и иконой своего святого или праздника патриарху и другим высокопостав­ленным лицам.

Большим праздником в Московии, как пишет Павел Алепп­ский, было Преполовение Пятидесятницы. На этот день в 1655 году пришлось также воспоминание перенесения мощей Святите­ля и Чудотворца Николая в Барград, этот праздник совершался только в России и на Украине. Из Успенского собора был большой крестный ход на Красную площадь, к "месту для молебствий". Там отслужили торжественный молебен, возврати­лись в собор и совершили литургию.

21 мая очень торжественно совершали праздник в честь Владимирской иконы Божией Матери. Также был крестный ход на плошадь и в монастырь (Владимирский), где служили литургию. При этом собралось почти все население города: москвичи очень чтили эту икону. В тот день, как и во всякий большой праздник, питейные дома в городе были закрыты.

В течение всей Пятидесятницы люди с усердием, удивлявшим Павла Алеппского, посещали богослужения, готовясь встретить праздник Святой Троицы и Сошествия Святого Духа. В этот праздник "было совершено весьма большое торжество". Перед литургией звонили в большой колокол, а после, на вечерне с чтением коленопреклонных молитв, зазвонили во все колокола. Люди украшали храмы зеленью и ветвями. Все приходили в храмы с ветвями "дерева, похожего на лавр" (береза), крестьяне возами привозили эти деревья в столицу. В тот день совершили рукоположение епископа в Коломну, на место заточенного епи­скопа Коломенского Павла. Чин рукоположения епископского будет описан далее.

1 июня царица прислала патриарху Макарию первую редиску как начатки плодов.

Начало богослужений летом изменилось. К вечерне благове­стили, по нашему времени, в 8 часов вечера, а к утрени - в полночь, к воскресной или праздничной утрени - в 8—9 часов вечера, вслед за вечерней.

В четверг по Пятидесятнице в Москве был обычай, по которо­му патриарх с царем и царицей, множеством духовенства и народа направлялся за город для поминовения всех несчастно умерших, убиенных, безродных, неимущих и т. п. При этом торговцы выносили за город и свою торговлю.

12 июня патриарх Никон прислал патриарху Макарию первые свежие огурцы, "ибо никто не ест новых огурцов ранее царя и патриарха". Московские огородники в великий четверток сеяли семена огурцов в гряды и прилагали много трудов, укрывая их от холода ночью и открывая при солнце. Тот, кто первым достав­лял царю и патриарху свежие огурцы, наделялся щедрой ми­лостью — деревней с крестьянами. Так бывало ежегодно. Огур­цы благословлялись патриархом как начатки овощей, так что эти первые плоды были как бы вестниками грядущего, по милости Божией, благоденствия страны в данном году.

Во второе воскресенье по Пятидесятнице при колокольном звоне патриарх Никон ходил большим крестным ходом через западные ворота Кремля за стену Белого города, к храму во имя пророка Илии (ныне в Обыденском переулке), близ Земляного вала. Здесь служили архиерейским собором и возвращались в Кремль.

23 июня также очень торжественно праздновали (второй раз) в честь Владимирской иконы. Сначала большим крестным ходом выходили через Спасские ворота к "круглому помосту для молебствий", служили праздничный молебен, затем шли через Красную площадь на Сретенку, в Сретенский монастырь, совер­шали там во дворе освящение воды, затем в храме — литургию. Присутствовали, кроме духовенства, и все сановные люди государства.

Вечером в субботу, перед неделей 3-й, третьим воскресеньем по Пятидесятнице, совершалась великая панихида по воинам, убиенным при взятии Смоленска 25 июня 1654 года. Всех погиб­ших поминали поименно.

Павел Алеппский отмечает также торжественные богослуже­ния в память первоверховных апостолов Петра и Павла и в воспоминание Положения Ризы Божией Матери во Влахерне.

Особыми молитвенными торжествами отмечалось 8 июля воспоминание явления чудотворной Казанской иконы Божией Матери. При звоне колоколов выходили из Кремля крестным ходом в "великолепную церковь" в честь этой иконы, которая находилась напротив Никольских ворот Кремля, где большим собором духовенства служилась литургия.

10 июля весьма торжественно совершали празднование в честь ризы (хитона) Господа Иисуса Христа, в память принесе­ния ее в Москву в этот день в 1622 году. Это был подарок шаха персидского Аббаса государю московскому. Аббас вывез хитон из Грузии, где он хранился с древних времен. Патриарх облачал­ся в этот день в свой самый дорогой саккос (как и на Пасху).

Отмечает архидиакон Павел Алеппский и празднование в честь Ржевской (Оковецкой) иконы Богоматери 11 июля, когда крестным ходом ходили из Успенского собора в храм в честь этой иконы, "что позади Кремля".

По случаю побед русских войск, известия о которых получали в Москве быстро, "не было ни стрельбы из пушек, ни барабанно­го боя, ни трубных звуков, ничего подобного, а только колоколь­ный звон и молебствия. Мы дивились этой набожности и вере", пишет архидиакон Павел.

Павел Алеппский отмечает также, что торжественно праздно­валась память равноапостольского князя Владимира 15 июля. При этом он сообщает совершенно искаженную историю его жизни, о которой он знал лишь понаслышке и, видимо, многого из услышанного не понял.

О празднике в честь пророка Илии архидиакон Павел упоми­нает без подробностей.

27 июля патриархи Никон и Макарий с собором духовенства служили в Новодевичьем монастыре, где в то время еще пребы­вали русские монахини из знатных княжеских и боярских родов. Позднее этих монахинь разместили в разных монастырях Моск­вы, а в Новодевичьем монастыре поселили православных мона­хинь из города Могилева и других городов Белоруссии и Украины.

1 августа начало Успенского поста отмечалось очень боль­шим торжеством с крестным ходом через Водяные ворота к Москве-реке, где на специально сооруженном помосте совершал­ся чин малого водоосвящения. Архидиакон Павел замечает, что после третьего погружения креста в воду с пением "Спаси, Госпо­ди, люди Твоя" патриарх Никон брал у стоявших у воды трех человек втрое скрученные свечи и опускал их, погашая в воде.

Праздник Успения Пресвятой Богородицы в 1655 году антиохийские гости провели не в Москве, где по случаю престольного дня главного храма всей России бывало, надо думать, особое торжество, а в Иверском Валдайском монастыре, куда они заез­жали по пути в Новгород (это было путешествие, предложенное патриархом Никоном). Об этом празднике Павел Алеппский не говорит ничего особенного, кроме похвальных слов "сладкому напеву" украинских и белорусских монахов — насельников этого монастыря.

В Новгородской земле восточные гости были в праздник в честь Владимирской иконы Божией Матери, 26 августа. В Сыр­ков монастырь, где в то время находился патриарх Макарий и где соборный храм освящен в честь Владимирской иконы, из Новгорода пришел большой крестный ход, со множеством наро­да, во главе с митрополитом Новгородским. Шли шесть верст, "и — о, удивление!— все пришли пешком",— восклицает Павел Алеппский.

Затем в двух словах говорится о празднике в воспоминание Усекновения главы Иоанна Предтечи. Следующим торжеством, которое обстоятельно описывает архидиакон Павел Алеппский, явилось церковное Новолетие 1 сентября. С него мы и начали настоящий обзор русских богослужений по Павлу Алеппскому.

Что касается церковных таинств и связанных с ними обычаев, то у Павла Алеппского можно найти повествования о таинствах крещения и священства.

Крещению придавали очень большое значение. Насильно не крестили и не обращали никого, но изъявлявшим желание кре­ститься радовались и принимали их с большой любовью. Кре­стили только погружением. Обливание считалось настолько не­верным обычаем, что его даже не признавали крещением, и крещеных католиков и даже православных украинцев и белору­сов, если они были крещены обливанием, крестили вторично. Правда, потом, но настоянию патриарха Макария, соборными определениями эта практика была отменена, и стали только миропомазать.

Взрослых, как правило нерусских, крестили в реке, после того как они определенное время обучались молитвам, церковным обычаям, тайнам веры и 40 дней постились, стоя в притворе Церковном в положении оглашенных. Павел Алеппский наблю­дал крещение в реке. После помазания елеем с крещаемого снимали одежды, оставляя его в одной срачице, и священник вводил его в реку. Затем, когда крещаемый достаточно погружал­ся в воду, срачица снималась, и крещаемый погружался с голо­вой, трижды, при помощи пояса, продетого под мышки. Затем его тотчас одевали полностью во всю новую одежду, даже обувь и головной убор полагались новые. Священник трижды обходил с ним вокруг купели, стоявшей на берегу. Так крестили в присутствии архидиакона Павла однажды трех мужчин. "Мы увиде­ли нечто чудесное,— пишет Павел Алеппский,— их лица были черными и мрачными, и тотчас — о, удивление!— преобразились в сияющие светом". Младенцев крестили в основном в храме, в купели, с полным погружением, но иногда и в реке.

Интересными были обычаи и рукоположения в первые и высшие степени священства.

Ставленниками обычно бывали или сыновья священников и диаконов, или грамотные крестьяне и горожане, у которых на руках были ходатайства или их господ, если они из крепостных, или воеводы, знатных горожан, сельских и городских прихожан, подтверждавшие, что они достойны священства.

Чин рукоположения во пресвитера и диакона был, как видно, таким же, как и теперь. При рукоположении священнику вру­чался Служебник, диакону — рипида или большой воздух. При этом архиерей сразу объяснял при возложении священных одежд значение и смысл молитв, относящихся к предметам облачения, чтобы новопоставленные ничего не забыли. Рукоположенных не направляли на приход прежде, чем они 15 раз отслужат в соборе, где их учили всем службам. Непременно им выдавалась ставленническая грамота с печатью и подписью архиерея или патриарха.

Архидиакон Павел сообщает в нескольких местах интересную подробность о ставленниках. "Только что надев священническое одеяние... они выбривают себе на макушке большой кружок по циркулю, приглаживают волосы надо лбом и откидывают их за уши, как делают женщины... таким образом, они, казалось, были священниками уже много лет".

Патриарх Никон всегда лично проверял готовность ставлен­ников. Когда в его особом для ставленников Духовном приказе собиралось 20—30 человек, ожидавших рукоположения, с рекомендательными грамотами и прошениями, он вызывал всех к себе и подходил к каждому с раскрытой книгой. Кто прочитывал предложенный текст хорошо, тому на прошении патриарх Никон делал пометку "Достоин", кто читал плохо, тех отсылал назад.

Ставленников было так много, что патриарх Никон, патриарх Макарий, архиепископ Сербский Гавриил и другие архиереи в Москве просто не успевали их рукополагать. Как уже отмеча­лось, рукоположения совершались за каждой литургией, даже за пасхальной. После посвящения новопоставленные регистрирова­лись в Патриаршем приказе, платя при этом, смотря по своему состоянию, казначею приказа, его подчиненным и анагностам, участвовавшим в рукоположении. Иногда это обходилось в 10 рублей и более.

Хиротония во епископа сопровождалась особыми обычаями.

Кандидата во епископа избирал или сам патриарх, или броса­ли жребии между несколькими кандидатами. Павел Алеппский видел две епископских хиротонии: во епископа Коломенского и во архиепископа Астраханского — последним был избран архи­мандрит Иосиф, причисленный впоследствии к лику святых. Вот что сообщает архидиакон Павел.

К избранному во епископа приставлялись сразу несколько человек, одетых в красное суконное платье, с высокими красными шапками на головах и с посохами. Это были так называемые халдеи, изображавшие "людей Навуходоносора". Как известно они былинепременнымиперсонажами"пещногодейства" (упраздненного патриархом Никоном), которым изображались три святых отрока в печи "халдейского мучителя". Почему они теперьучаствоваливобрядах,сопровождавшихепископскую хиротонию, архидиакон не мог выяснить, сколько ни пытался. В течение трех дней эти "халдеи" неотступно ходили за избранным, дабы все могли видеть, что он готовится стать епископом. Будущий владыка давал подарки всемкто так или иначе участвовал в его хиротонии, в том числе и "халдеям" делал взносы в казну. Расходы строго соответствовали приня­тому обычаю и доходам той кафедры, на которую он поставлялся. Сама хиротония совершалась с большой торжественностью и великолепием. Патриархи с царем сидели на тронах посреди хама на возвышении. Вокруг амвона стояли "халдеи". Архиереи, архимандриты и другое духовенство размещалось на сидениях по обе стороны патриархов. Выводили из алтаря избранного кандидата. Поклонившись высоким властям, он становился лицом к народу и громко читал грамоту, данную ему жителями его области, в которой они изъявляли желание иметь его своим архипастырем. Затем ставленник читал исповедание Соборов и Символ веры. Потом он подходил к патриарху, и патриарх читал над ним положенную молитву и благословлял его. Во время трисвятого на литургии совершался "обычным образом" чин посвящения во епископа. Из записок архидиакона Павла явствует, что архиерейские степени присваивались рукоположенному сразу, в зависимости от достоинства кафедры, на которую его рукополагали. Если поставляли на кафедру, имевшую достоинство митрополии, то сразу усвояли и степень митрополита Святитель Астраханский Иосиф, например, будучиархимандритом, был сразу посвящен в архиепископа, так как Астраханская кафедра считалась архиепископией.

Затем новохиротонисанного архиерея сажали на лошадь и он в сопровождении "халдеев", бояр и стрельцов объезжал в первый день Кремль, во второй — Белый город, в третий — всю Москву кропя стены святой водой и осеняя город и народ крестом Город получал от этого особую благодать. Народ, встречая его, падал ниц, земно кланяясь новому архиерею.

Большое внимание в книге Павла Алеппского уделено замеча­тельным колокольным звонам и описанию колоколов. Все храмы в Москве и в других городах и селах непременно имели колокола. Павел Алеппский сообщает, когда, в каких случаях и как звонили в колокола, описывает вид, размеры, звучание отдельных знаменитых колоколов. И наконец, очень подробно описывает происходившую на его глазах отливку колокола-гиганта в Кремле на Соборной площади. Этот колокол в течение года отливали под руководством мастера-юноши (или совсем юного), который вызвался это сделать и о котором никто не мог поду­мать, что он способен на такое, настолько он был молод (без усов), худ и невзрачен. Павел Алеппский описывает историю предшествовавшей отливки другого колокола-гиганта, который, позвонив немного, раскололся. После этого уже упомянутый мастер стал лить новый колокол. Он весил 12000 пудов, был огромен и поразил всех мощностью своего звучания и прият­ностью тембра. По словам Павла Алеппского, это был самый большой колокол в мире, что вполне вероятно. Архидиакон Павел подробно описывает процесс отливки "чудо-колокола". Переводчик "Путешествия" А. Муркос посвящает истории этого предшественника царь-колокола обстоятельное исследование, указывая на исторические неточности в надписи на знаменитом царь-колоколе в Москве. Из этого исследования явствует, что в описании Павла Алеппского мы имеем исключительной ценности уникальное и мало кому известное историческое свидетельство об удивительном искусстве русских мастеров.

ГЛАВА V

ЦЕРКОВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ, ПОЛОЖЕНИЕ ДУХОВЕНСТВА,

ЦЕРКВЕЙ И МОНАСТЫРЕЙ

Русская Православная Церковь в XVI веке была практически неотделима от общества. Поэтому, с одной стороны, религио­зные и нравственные установления, нормы и предписания Церкви были обязательны для всех, начиная от царя и до простого крестьянина (и мы видели в предыдущих главах, что русское общество жило как единая духовная община и руководствовалось строгим уставом). С другой стороны, мирская, царская власть по праву своей веры, своей принадлежности к Церкви считала своим долгом принимать самое живое и деятельное участие во всех церковных делах. А церковная власть, в свою очередь, по праву пастырского попечения о православном об­ществе как пастве своей считала себя обязанной участвовать в делах мирских, гражданских. Так, не разделяясь, хотя и не сливаясь, существовали и действовали в русском обществе два начала - духовное и светское, мирское. В этом причина того своеобразного двоевластия царя и патриарха в русском общест­ве, которое возникло в начале XVII века и продолжалось едва ли не столетие.

Смешение функций духовной и светской власти было при таком положении вещей неизбежно и совершенно естественно. Примеров тому в истории великое множество. Об этом свиде­тельствуют все церковные историки, изучавшие XVII век. Доку­ментальные подтверждения этого смешения в изобилии находим у митрополита Макария. Но как у него, так и у других истори­ков содержатся и многочисленные свидетельства о постоянных попытках отрегулировать и определить функции церковной и гражданской власти.Смешение функций и связанные с этим замешательство и нечеткость в делах были естественным следст­вием взаимодействия и взаимопроникновения церковной и гра­жданской власти, что вызывалось общим мировосприятием пра­вославных людей, при котором все мирское, внешнее имело и большой духовный смысл, а духовное должно было непременно отражаться на мирском, определяя его и главенствуя над ним.

Как известно, церковное управление в XVII веке представляло собой иерархическую лестницу, на первых ступенях которой находились пасомые-миряне, духовно окормляемые приходски­ми священниками. Епархии возглавлялись правящими епископа­ми, имевшими большую самостоятельность в духовном управле­нии своей областью со всеми ее приходами и монастырями. А во главе всего церковного общества находился патриарх Москов­ский и Всея Руси, ведавший важнейшими церковными делами, созывавший Собор архиереев и представителей клира для реше­ния особо важных вопросов, представлявший всю Русскую цер­ковь перед царской властью. Патриарх имел, как и все епископы, свою епархию, очень большую, состоявшую из Москвы и приле­гавших к ней центральных областей Руси.

Согласно Кормчей книге и "Соборному уложению" Стоглаво­го собора 1551 года, ведомству духовного управления и церко­вному суду в епархиях подлежало, во-первых, все духовенство, и не только по духовным делам, но и по всем гражданским, кроме тяжких уголовных преступлений (разбой, убийство, воровство и др.), а во-вторых, миряне — по всем духовным делам и некоторым гражданским. С мирян, как и с духовенства, взимались некоторые сборы в пользу архиереев.

И хотя Стоглав объявил "противными священным правилам" так называемые "несудимые" (тарханные) грамоты, они были широко распространены. Эти грамоты выдавались русским ца­рям по их воле или по просьбам с мест, поступавшим от отдель­ных монастырей и соборов, как особая царская милость и приви­легия, согласно которой духовенство этих обителей и соборов со всеми их вотчинами и крестьянами освобождалось от суда своих епархиальных епископов по всем делам гражданским, а часто и от взносов в пользу архиерея. При Михаиле Феодоровиче такие "несудимые" грамоты жаловались не только в архиепископии, но и в митрополии и даже в епархию патриарха. В таких случаях духовенство монастырей, соборов и их люди судились у местных царских чиновников или в Приказе большого дворца, где сущест­вовало ведомство из мирских лиц, ведавшее исками духовенства и монастырей и исками на них по всем гражданским делам. За архиереем оставалось тогда только право суда в связи с церко­вными делами. Мало-помалу все духовенство стало стремиться к освобождению от власти своих архиереев по гражданским делам. Исключение было сделано для епархии патриарха в 1625 году, когда царским указом были отменены в ней все прежние "несуди­мые" грамоты, и все духовенство (в том числе и монашествую­щие), все монастыри и храмы с их слугами и крестьянами во всех делах духовных и гражданских, кроме "разбойных, татных и кровавых", и во всех исках на них должны были подлежать суду патриарха и платить ему различные пошлины. Только кафедральный собор Москвы — Успенский собор в Кремле был осво­божден от подчинения патриарху по гражданской линии и от пошлин ему, ибо сам царь вызвался судить все иски этого собора (ипредъявляемыеэтомусобору)беспошлинно.Патриаршая епархия стала выделятьсясреди другихепархий,в которых церковные причты и особенно монастыри все более переходили в подчинение Приказа большого дворца по всем мирским делам. Дляуправлениясвоейепархиейпатриархимелсвоиособые учреждения — приказы, в которых велись все духовные, гражданские и финансовые дела, причем заседали в них светские лица. То же было и в канцеляриях епархиальных архиереев: судом над духовенством, всеми делами епархий ведали архиерейские бояре, то есть мирские люди, а сугубо духовные дела обычно судили сами архипастыри. Что же касается духовенства, имевшего тар­ханные грамоты, то дело доходило до курьезов. Так, в монасты­ри Вологодской епархии однажды отказались принимать мона­хов, отправленных туда на епитимию архиепископом Вологод­ским. Архиепископ пожаловался царю. Тогда царь через воло­годскоговоеводуприказалмонастырямприниматьтаких монахов!

Через Приказ большого дворца царь простирал свою власть на всю экономическую и административную жизнь русских мона­стырей, сам назначал и смещал настоятелей, делая исключения лишь для самых знаменитых епархий, распоряжался исправле­нием нравов и внутренних порядков в обителях.

Наконец, "Соборное уложение" Алексея Михайловича 1649 года, каковым были отменены тарханные грамоты, подчинило все русское духовенство, кроме патриарха, по всем гражданским делам особому государственному Монастырскому приказу, в котором светские лица ведали судом по всем искам, предъявляе­мым духовенству со стороны других ведомств и лиц, и по всем искам духовенства друг другу, что было совсем неканонично. Впрочем, нужно иметь в виду, что цари в то время настолько не отделяли себя в своем сознании от Церкви, что подобные дейст­вия и узаконения рассматривались не как вмешательство в церко­вные дела, а как обязанность царя, имущего власть христианина, блюсти должный порядок в церковных делах. И тем не менее не только низшее духовенство, но и все епископы вплоть до митро­политов включительно отдавались на суд гражданских чиновни­ков Монастырского приказа (даже не на суд царя). Только па­триарх в своих "домовых вотчинах" по-прежнему всеми делами ведал сам, но епархия его по мирским делам была подчинена государственному Монастырскому приказу. Неясность положе­ния об этом приказе давала возможность для больших злоупо­треблений со стороны приказных бояр, дьяков и прочих чино­вных людей.

Церковная власть и высшее духовенство основательно обе­спокоились новыми порядками при Алексее Михайловиче. Тут же начались отступления от них. Так, своему любимцу митрополиту Новгородскому Никону Алексей Михайлович в 1651 году дает "несудимую" грамоту на всю митрополию, согласно кото­рой все духовенство, все люди монастырских вотчин по всем делам, кроме "разбойных, татных и убивственных", отдавались на суд митрополита.

"Уложение" 1649 года, кроме того, запрещало патриарху, всем архиереям, монастырям и церквам покупать новые вотчины, брать вотчины в заклад и принимать таковые в "вечный поминок" по душам. А вотчинникам запрещалось продавать или жертвовать свои вотчины Церкви. Характерно, что стольники, стряпчие, дворяне московские и все выборные люди Русской земли на Соборе 1648 года били челом государю, чтобы у Духовенства и церквей были отобраны вотчины, которые были приобретены ими с 1580 года, когда им было запрещено приобре­тать или принимать в дар земельные вотчины. Ибо, несмотря на этот запрет, вотчины все-таки приобретались и принимались в Дар, обычно на поминовение души. Челобитье не было принято, хотя царь и приказал составить списки вотчин, приобретенных Церковью с 1580 года. Также было запрещено дарить вотчины при пострижении их владельцев в монашенство, и постригшиеся неимели больше права владеть и управлять своими вотчинами. Разрешались только вклады и жертвы деньгами и другими ценностями.

Следует обратить особое внимание на то, что все архиереи, монастыри и церкви, особенно более богатые, обязаны были платить очень большие взносы в государственную казну на содержание войска, почтовые нужды, на выкуп пленных, а также давать деньги и хлеб для содержания войска в военное время и в определенном числе ратников с полным вооружением и снаряже­нием. Кроме того, церковные и монастырские вотчины облага­лись податями более высокими, чем все прочие земли. Наконец, в военное время и в других чрезвычайных случаях архиереи, духовенство, монастыри и церкви должны были вносить по государеву указу деньги, хлеб, оружие, посылать людей, а также добровольно вносить, по своему усердию, и свои личные, "келей­ные" деньги.

Об этом у архидиакона Павла Алеппского есть яркое свиде­тельство: "Архиереи и настоятели монастырей,— пишет он о военных событиях 1654—1657 годов,— пользуются только титу­лом, а что касается богатств, то все они находятся в распоряже­нии царя... Столько тысяч войска и миллионов расхода потребо­валось, и царь лично участвует в походе, который длится уже два года, а еще не открывали ни одного из (государственных) казнохранилищ, но все получают от архиереев, монастырей и других".

Тут же Павел Алеппский свидетельствует: "Поистине архие­рей в этой стране важнейший правитель, коему подчиняется воевода. В его руках имущество Церкви и ее сокровища. Но над ним есть блюстители и полномочные, кои сообщают о нем все в подробности".

Итак, у архиереев и вообще духовенства — не только титул, но и огромный духовный авторитет, возвышающий их над мир­скими начальниками и дающий им большое материальное могу­щество. Но всем этим они не владеют, а лишь пользуются, и притом пользуются под бдительным надзором высшей мирской власти. В любой момент и почет, и власть над церковными средствами могли быть отобраны, и любой человек, даже иерарх, становился бесправным заключенным в отдаленном монастыре.

Несмотря на наличие известных законов и уложений, очень многое во взаимодействии церковной и государственной власти зависело от личных взаимоотношений, личных настроений и решений конкретных носителей церковной и гражданской власти. Они могли делать исключения из законов для любого человека или монастыря или епархии, вносить новые временные или постоянные изменения в сложившуюся в соответствии с законом практику.

Это и послужило тому необычайному возвышению Церкви, которое произошло при патриархе Никоне исключительно благо­даря личной взаимной любви и дружбе царя и патриарха.

В самом деле, царь со смирением подходит под благословение патриарха, но в то же время участвует в церковных Соборах, в назначении архиереев и по-прежнему имеет власть над всеми средствами епархий и монастырей. А патриарх, в свою очередь, как мы видели, участвует во всех государственных делах, а в долгие периоды отсутствия царя ведет все государственные дела. Он не только равный соправитель царя, но в каком-то смысле выше его. Достаточно вспомнить проводы царя в поход, когда патриарх, подобно Моисею, как духовный вождь, со властию вдохновляет и направляет царя на брань во имя веры и Церкви...

Свидетельства об отношении царя к патриарху Никону у архидиакона Павла Алеппского настолько уникальны, что исто­рик Церкви митрополит Макарий (Булгаков), вообще довольно сдержанный, называет их "драгоценными" и подробно цитирует их. Совсем не случайно, что царь сам наделяет своего друга и духовного отца - патриарха титулом "великий государь", как бы возводя его таким образом в равное с собой гражданское достоинство, ибо принятый для патриархов титул всегда был "великий господин", в отличие от "государя" — царя. Характер­но одно из выступлений царя, в котором впервые был назван новый титул патриарха: "Мы, Великий Государь, царь и великий князь... советовав с Отцом своим и Богомольцем Великим Госу­дарем, Святейшим Никоном, Патриархом Московским и Всея Руси... приговорить изволили идти против недруга своего польского короля". Это было сказано в Успенском соборе во всеуслы­шание 23 октября 1653 года.

Столь высокое гражданское положение предстоятеля Русской церкви позволило ему свести на нет значение и действия госуда­рева Монастырского приказа и ведать лично всеми духовными и гражданскими делами духовенства(кроме тяжких уголовных преступлений), церквей и монастырей Русской церкви в своих Патриарших приказах. Теперь уже не царь, а патриарх назначает и смещает архиереев, настоятелей монастырей и других церко­вных лиц, как видно из записок Павла Алеппского. Это подтвер­ждается и историками Церкви на основании других источников.

У архидиакона Павла Алеппского есть одно сообщение, кото­рое, по-видимому, не сохранилось в официальных исторических документах.Описывая избрание митрополита Никона на па­триаршество, он сообщает об условии митрополита Никона, что "царь отнюдь не будет заниматься делами Церкви и духовенст­ва", и добавляет, что это соглашение между патриархом Нико­ном и царем было скреплено "царским указом", то есть какой-то грамотой царя, в которой он письменно подтверждал свой отказ от участия в делах Церкви и духовенства. Митрополит Макарий подтверждает свидетельство Павла Алеппского ссылкой на слова бывшего диакона Благовещенского собора Феодора Иванова, который показывал: "Царь Никону запись даде своею рукою в начале поставления его, еже во всем его послушати и от бояр оборонить и его волю исполнять".Судя по тому что,как известно, патриарх Никон взял у Алексея Михайловича грамоты, подтверждавшие грамоты Михаила Феодоровича и Бориса Годунова о "несудимости" Патриаршей епархии государственными инстанциями, свидетельство Павла Алеппского заслуживает до­верия. Патриарх Никон мог взять у царя расписку в том, что царь отказывается от вмешательства в церковные дела, представляя полную власть в них патриарху. Отказ царя запрещенному диакону, просившему ходатайствовать о снятии с него запреще­ния, красноречиво свидетельствует о том, что Алексей Михай­лович во всяком случае старался твердо держаться позиции невмешательства.

Итак, "Соборное Уложение" 1649 года формально сохраня­лось, не было отменено, но фактически в части церковных дел было сведено на нет и подавлено могучей личной инициативой патриарха Никона.

В таком общем положении застал русские церковные дела архидиакон Павел Алеппский в 1654—1656 годах.

Следует отметить одно существенно важное для понимания дальнейшей истории обстоятельство. Если патриарх Никон су­мел документально оформить неподсудность Патриаршей епар­хии государственным инстанциям по гражданским делам, а так­же полную самостоятельность патриарха во всех сугубо церко­вных делах управления и суда по духовным делам, то все, что выходило за рамки этого, а именно: его высокое гражданское положение, равное с царем, участие в государственных делах, влияние на высших сановников государства и тому подобное все это не было официально, письменно закреплено и держалось только на личной дружбе патриарха с царем и на том полном их взаимном доверии, которые могли уже не повториться при следу­ющих патриархах. Поэтому только то, что патриарх Никон сумел официально закрепить, оказалось прочным и было достоя­нием церковной власти вплоть до Петра I.

Говоря о наших епископах, Павел Алеппский перечисляет и епархии, бывшие в то время в Русской церкви. "Первые из них четыре митрополита, носящие белые клобуки по примеру древних митрополитов": Новгородский, "носящий саккос в при­сутствии патриарха", Казанский, Ростовский, Крутицкий, "кото­рый постоянно до конца дней своих имеет пребывание в Патриарших палатах". Затем следуют архиепископы: Сибирский (Тобольский), который никогда не бывает в Москве по причине отдаленности епархии; Астраханский, по той же причине не бывающий в Москве; Рязанский, Тверской, Суздальский, Воло­годский, Псковский и епископ Коломенский. Если учесть, что митрополит Крутицкий не имел епархии, но занимал почетное место и владел титулом, то всех епархий и правящих архиереев было в то время одиннадцать. Что же касается Киевской митро­полии, то она только входила в состав Русской церкви и первое время была лишь "под благословением" московского патриарха, фактически оставаясь самостоятельной. Архидиакон Павел пере­числяет епархии в строгой последовательности их "мест", то есть почетных степеней и достоинств. Нами уже отмечалось, что почетные степени епархий переходили на титул поставляемого в них епископа: поставлявшийся, например, на митрополию сразу рукополагался в митрополита.

Волею обстоятельств Павел Алеппский долгое время провел в считавшейся самой бедной епархии Коломенской, а затем побывал в "высшей" митрополии — Новгородской и, кроме того, наблюдал течение дел в Патриаршей епархии. Так что его сведе­ния обладают достаточной полнотой.

В Коломенской епископии в самом начале своего знакомства с положением Русской церкви алеппский путешественник заме­чает следующие особенности. Архиерейские палаты и приказ, где велись дела епархии, очень просторны и богаты. При них, как и в каждой епархии и даже в каждом монастыре, имевшем вотчины с крестьянами, имелась тюрьма для провинившихся духовных лиц, крестьян из многочисленных земель с деревнями и селами, которыми владела епископия, и провинившихся слуг епископа. За преступление, в том числе и тяжелые уголовные (кражи, убийства и другие), епископских людей и крестьян вотчин епископии сажа­ли в тюрьму и здесь, в епископском приказе, творили суд и "расправу". Местный коломенский воевода "не имел власти над ними". Но, оказывается, не епископ судил своих людей, а "судьи и управляющие", назначаемые царем к каждому архиерею и в крупныемонастыринапостояннуюслужбуприних.Скорее всего, это были уполномоченные государева Монастырского при­каза.Кроме того, светские чиновники посылались царем, по словам архидиакона Павла, в "качестве надсмотрщиков" над "всеми угодьями и доходами" епархий и монастырей. "Архиерей же и настоятель монастыря вправе распоряжаться только собст­венным имуществом,— пишет Павел Алеппский.— Монастыри также ведут запись своих доходов, кои они складывают в казнохранилище на нужды царя в случае похода". Равным образом монастырские власти не могли ничего строить или разрушать в своих обителях без спроса государя.

Для ведения церковных дел и суда по сугубо духовным делам архиереи имели немалый штат архиерейских бояр, дьяков, казна­чеев, судей, заседавших в том же приказе при епископии.

Теперь общий порядок управления церковными делами про­ясняется. Твердо можно установить, что все епархиальные дела, в том числе и суд за тяжелые уголовные преступления служилых людей епископа и крестьян архиерейских вотчин, были изъяты из ведома местных гражданских властей воеводств, так что архиереи были вполне независимы от воевод тех областей, кото­рые составляли епархию. "Епископ распоряжается в воеводстве со властию, не допускающею прекословия",— пишет архидиакон Павел. Не следует поэтому преувеличивать роль царских "над­смотрщиков", "судей" и "управляющих" в епархиальных прика­зах. Все они, как миряне, конечно, считались с мнениями и требованиями епархиального архиерея, решали дела в согласии с ним и по его благословению, хотя могли и доносить о действиях епископа царю. Ибо нигде никогда не упоминается о каком-либо серьезном столкновении епископа и его людей с чиновниками государя в епархиальных приказах. Видимо, этот двусоставный механизм епархиальных управлений, несмотря на сложность, работал вполне слаженно и согласно.

Архидиакон Павел отмечает, что управители епископии были "люди пожилые и благонадежные".

Власть епископа Коломенского простиралась на 15 городов, в том числе на такие, как Кашира, Серпухов, Тула, с многочислен­ными селениями, насчитывавшими в общей сложности сотни тысяч жителей. "Говорят,— пишет архидиакон Павел,— будто эта епархия бедна и мала, да поможет ей Бог! А она больше области трех патриархов: Антиохийского, Александрийского и Иерусалимского, и нет тут никого, кто бы причинял потери, подвергал вымогательству и гнету..."

Здесь же архидиакон Павел сообщает, что вопреки восточным обычаям архиереи не производят "канонический сбор с паствы", но взимают его ежегодно со священников, с каждого по величине его паствы и доходов его церкви; самый бедный священник платит один рубль в год. Имущество архиерея, в том числе недвижимое, по смерти его поступает в распоряжение государст­ва. Епископ Коломенский, как и все прочие, имел своих, то есть приданных ему на постоянную службу, стрельцов, которые охра­няли его палаты, сопровождали в поездках. Они получали содер­жание от епархии и были подчинены непосредственно архиерею. У епископа города Коломны их было 300.

В конце лета 1655 года Павел Алеппский побывал в первой "высшей" русской епархии — Новгородской митрополии. Как ни странно, сам Новгород, по свидетельству архидиакона Павла, был в то время значительно меньше Коломны. Но новгородские земли представляли собой огромную территорию. "Воевода этого горо­да важнее всех воевод в этой стране: когда он бывает у царя, то садится выше всех". Однако новогородский "митрополит больше воеводы",— замечает архидиакон Павел. Ему подведома террито­рия более чем в 2 тысячи верст. Под его началом состояло, по Павлу Алеппскому, 400 благоустроенных монастырей, в том числе Архангельский, Соловецкий, Варлаамов Хутынский и другие. Митрополиту Новгорода были подчинены 2 тысячи священников. Он владел 70 рыбными озерами, множеством угодий, деревень и земель. В числе служителей митрополита Павел Алеппский назы­вает писцов, ратников, иконописцев, портных, управляющих, поверенных, судей в Духовном приказе, казначеев и множество клириков. Всем им содержание шло от епархии.

Все 12 русских архиереев имели в Москве свои подворья с большими палатами и церковью. Имели в Москве свои подворья и все более или менее видные монастыри. Самый значительный монастырь, Троице-Сергиева лавра, имел в столице, по сведени­ям архидиакона Павла, 21 подворье. В подворьях постоянно жили духовные и светские служители архиереев и монастырей; жалование им шло от их епархий и обителей.

Об управлении Патриаршей епархией Павел Алеппский сооб­щает, что у патриарха Никона было семь приказов, "то есть диванов и судов, в коих заседают семь судей со многими писцами". Из этих приказов он особо отмечает приказ для монахов и монастырей, приказ по делам белого духовенства, приказ по делам ставленников, приказ "для наследств". Архидиа­кон Павел называет еще тюрьму и казну, и можно предположить, что это были также особые приказы, ведавшие судом, следствием и финансами Патриаршей епархии.

В своей епархии патриарх Никон был полным хозяином, ведая всеми, не только духовными, но и гражданскими делами духовенства, своих служилых людей и крестьян патриарших и монастырских вотчин. Ежедневно все семь начальников его при­казов докладывали ему о делах и получали распоряжение. Все челобитные, поданные ему от народа в церкви, он читал в своих кельях. Из служилых людей патриарха архидиакон Павел выде­ляет "множество бояр", то есть высших чиновников епархии, и сообщает очень важные сведения о том, что "большую часть" этих бояр "он (патриарх Никон) делает теперь правителями областей, каков, например, воевода Путивля и другие". Это значит, что, пользуясь доверием и согласием царя, патриарх Никон ставил своих людей на государственные должности, в чем проявляется еще один яркий пример взаимодействия государст­венной и церковной власти.

У патриарха имелось множество самых различных мастеров и художников. Павел Алеппский подчеркивает еще раз, что па­триарх, как и все архиереи, получает доходы не от паствы, а "от пожалованных имений и от сбора с каждого священника". Он также говорит, что в то время, то есть в 1655 году, за патриархом числилось 25 тысяч крестьянских дворов. По данным митропо­лита Макария (Булгакова), в том году за патриархом было 6432 крестьянских двора. Можно предположить, что Павлу Алепп­скому умышленно сообщили преувеличенную цифру. Но вот что интересно: архидиакон Павел при этом пишет как о заслуге патриарха Никона, что он довел имения патриарха до столь большого числа дворов, ибо раньше их было значительно меньше. И поясняет, что, пользуясь "большим влиянием на царя", патриарх, как только умрет кто-либо из бояр, "является к царю и выпрашивает себе часть крестьян и имений умершего". И по данным митрополита Макария получается, что с 1655 по 1667 год число крестьянских дворов за патриархом действительно увели­чилось, хотя и не так значительно, как показано у Павла Алеппского.

Из этого следует, что "Уложение" 1649 года, запрещавшее увеличивать церковные вотчины, могло практически и не соблю­даться. В церковных делах все зависело не столько от различных "уложений" и "указов", сколько от личных взаимоотношений царя и патриарха.

Павел Алеппский сообщает здесь же, что царь выдал некий "хризовул" (греч.), то есть грамоту, патриарху Никону, согласно которой патриарх становился наследником имений всякого умер­шего в своей епархии боярина, который не имел наследника. Так, патриарх приобрел соляные озера, приносившие большой доход. Кроме того, патриарх Никон взял себе половину доходов Троице-Сергиевой лавры от пошлин, собиравшихся в стране в пользу этого монастыря.Ибо, как неоднократно указываетПавел Алеппский, из торговых и других пошлин, собиравшихся государством, две части шли в царскую казну, а одна часть непремен­но - монастырю Святой Троицы. Так что доход Троице-Сергиевой лавры равнялся одной трети государственного дохода.

Архидиакон Павел Алеппский несколько раз повторяет, что все доходы архиереев и монастырей считались принадлежавшими царю, но это не совсем точно. Какой смысл имело бы тогда держать эти доходы в монастырских и епархиальных сундуках вместо того, чтобы сразу забрать их в казну? Если о земельных вотчинах еще можно сказать, что они, как и вся земля, считались собственностью государства, данной в вечное пользование церк­вам, монастырям и епархиальным управлениям, то никак нельзя сказать этого о доходах с этих земель и прочих доходах. Нет, в том-то и дело, что доходы епархий и монастырей, хотя и нахо­дившиеся под наблюдением государевых "надсмотрщиков", бы­ли именно доходами церковными. Из них духовные власти, хотя и с ведома государства, тратили на церковные нужды сколько нужно. Но и государство считало естественным в чрезвычайных случаях брать дополнительные средства из церковных доходов, помимо определенных традиционных сборов. Эти взаимоотно­шения казались настолько органичными, что не возникало необ­ходимости определить правовуюпринадлежностьцерковных доходов.

С другой стороны, и государство в лице царя оказывало постоянную и единовременную помощь из своей казны по мере необходимости и по царской милости тем архиереям, церквам и монастырям, которые в этом почему-либо нуждались.

Это один из самых ярких примеров нераздельности, хотя и не слитности, Церкви и гражданского общества в то время, когда сознание духовного единства в случаях нужды или серьезных испытаний обращало все частное в общее.

Очень примечательно в этом смысле то, как патриарх Никон рассказывал патриарху Макарию в 1655 году о военных постав­ках, направлявшихся Алексею Михайловичу от Церкви. "Я дал ему десять тысяч ратников. От монастырей, находившихся в Московии, и от архиереев дано столько же, от каждого сообразно с его средствами, с его угодьями и доходами; даже из самых малых монастырей царь взял по одному человеку с вооружением и лошадью, припасами и деньгами на расход, ибо все монастыри пользуются щедротами царя и пожалованными им угодьями, пока не наступит нужда, как ныне". В этом свидетельстве заключено такое сознание общности и нераздельности церковно­го с мирским, что оно не нуждается в комментарии.

В том же месте архидиакон Павел сообщает между прочим, что Троице-Сергиев монастырь послал царю 10 тысяч ратников и продовольствия на 200 тысяч рублей, то есть столько же, сколько в тот раз послал и патриарх. Надо учесть, что это далеко не все, что было дано из церковных доходов на военные нужды, то есть и до этого, в 1654 году, и после этого, в 1656 году, давалось, наверное, не меньше, если не больше, различных взно­сов на войну.

Как уже отмечалось в предыдущих главах, по важнейшим церковным делам созывались церковные Соборы, состоявшие из архиереев и клириков. Делегатов не избирали, просто созывали епископов из тех, кто мог приехать, и авторитетных лиц из духовенства отечественного и с православного Востока.

Положение белого духовенства, церквей и монастырей имело такие особенности.

Нами уже приводились свидетельства о том огромном уваже­нии, которым пользовались на Руси все священники, от сельских до протопопов городских соборных храмов. Перед всеми ними воеводы и самые высокие сановники снимали шапки, стояли, когда священник сидел, и брали у них благословение. Степени звания священников и диаконов строго соблюдались, и каждая имела присущие ей отличия. Протоиереи (протопопы, как их тогда называли) были в основном настоятелями крупных город­ских и соборных кафедральных храмов. Протопопы в быту, делах и за богослужениями первенствовали перед иереями, при­чем настолько, что иереи подходили к ним под благослове­ние (!). В соборных храмах обычно бывало всегда семь священ­ников вместе с протопопом и семь диаконов.

Все священники и диаконы получали содержание от припис­ных к храму угодий и деревень с крестьянами, которые, однако, были собственностью не клирика, а храма. "Каждый священник и Диакон,— пишет Павел Алеппский,— получает постоянное содер­жание, полевые продукты и наделы свыше своих нужд, ибо они имеют (крепостных) крестьян", принадлежащих храму. Кроме того, все они (имеются в виду священники и диаконы кафедраль­ных соборов епархий) получали содержание от царя. По сведениям архидиакона Павла, государственное содержание коломенско­го протопопа составляло15 рублей в год и "кусок дорогого сукна", все прочие священники получали меньше, и сукно им шло дешевле. "Здешний коломенский протопоп владеет деревней до­мов в сто, составляющей угодье церкви; произведения ее идут в его пользу; он имеет также большой дом для своего жительства, который, однако, не составляет его собственности. Но всякий, ктоделаетсяпротопопом,получаетту деревнюи домдля жилья, ибо они царские" (то есть казенные),— свидетельствует Павел. И это очень интересное свидетельство, объясняющее основу имущественного положения русского духовенства в то время. Но вот еще одно важное замечание. Архидиакон Павел говорит, что после смерти коломенского протопопа один из священников "отправился к царю, взяв с собой прошение от общины, что он достоин сана, отправился для того, чтобы царь назначил его на место почившего". Вероятно, в то время еще были памятны обычаи дониконовского времени, когда не только архимандриты монастырей, но, видимо, и протопопы кафедраль­ных соборовназначались не местным епископом и даже не патриархом, а лично царем. Позднее, как мы видели, архиманд­ритов самых видных монастырей назначал патриарх Никон, "без спросу", тем более, надо думать, что он же назначал и протопо­пов. Примечательно, что протоиереи к кафедральным соборам ставились не епархиальным архиереем, а патриархом в столице.

На особом положении, отличном от всех, находилось москов­ское духовенство и особенно клир Кремлевских соборов. "Все духовенство этого города,— пишет Павел Алеппский,— получает содержание от царя (то есть от государственной казны): священ­ник — два рубля в год, диакон — один рубль, просвирня — шесть копеек. На бесприходные церкви содержание идет от царя". А "священники приходских церквей", кроме казенного содержания, "несколько раз в год собирают доход со своей паствы, обходя дома со крестом, начиная с праздников Рождества и Богоявле­ния, а также в храмовой праздник, на Пасху и в начале месяца".

Каждый Кремлевский собор имел семь священников во главе с протопопом и семь диаконов во главе с протодиаконом. В соборахежедневносовершаласьБожественная литургия,ав Архангельском и Благовещенском соборах ежедневно, утром и вечером, кроме того,— заупокойная служба с кутией и вином по всем в них погребенным. Протопопы и все клирики Кремлевских соборов получали доходы от поместий с крестьянами, которые были приписаны к этим соборам, и, кроме того, щедрую плату от царя.

Кремлевские протопопы выделялись из всего духовенства. "Они,— говорит архидиакон Павел,— носят рясы из ангорской шерсти, фиолетового и зеленого цвета, весьма широкие, с позоло­ченными пуговицами сверху донизу, на голове - бархатные колпаки сине-фиолетового цвета и зеленые сапоги. Они имеют у себя в услужении многих молодых людей и держат породистых лошадей, на которых всегда ездят. Другие священники, проходя мимо них, снимают перед ними свои колпаки".

Это, конечно, представляет собой немалую разницу с тем, что рассказывалосьо русскихподвижниках-монахах.Носледует иметь в виду, что к Кремлевским соборам и царь, и патриарх, и все москвичи питали такую большую любовь, что внешний вид и обычаи их настоятелей считались, может быть, даже соответству­ющими особой чести этих храмов. Надо заметить, что честь храма вообще очень много значила. Так, например, если прото­диакон Кремлевского собора оказывался в обществе протопопов другой епархии, он за столом садился выше всех, даже архиманд­ритов, рядом с епископами, "ради чести" собора, к клиру которо­го он принадлежал.

Всего в Москве, как сообщил архидиакону Павлу архидиакон патриарха Никона, было более четырех тысяч храмов, а престо­лов, на которых совершалась литургия, более десяти тысяч, ибо большинство храмов имело по три и более алтарей. При этом во всех храмах имелось помногу колоколов, и в дни праздников город наполнялся таким звоном, что люди с трудом могли слышать друг друга.

В главе II настоящей работы приводился ответ патриарха Никона патриарху Макарию о количестве монастырей в России. Патриарх Никон сказал, что их более 3 тысяч, не считая монастырей на Украине. По документам того времени, на которые ссылается историк Церкви митрополит Макарий (Булгаков), мо­настырей, имевших земельные вотчины с крестьянами, в 1661 году было 476. Но, кроме того, еще в XVI веке было множество монастырей, не имевших крестьян, и множество скитов, пустыней и обителей, приписанных к более или менее крупным монасты­рям. Вместе с сибирскими вновь возникшими монастырями общее количество обителей на Руси могло приближаться к 3 тысячам.

Павел Алеппский посетил вместе со своим отцом многие русские обители того времени, оставив неоценимые исторические и церковно-археологические сведения о них. Описания русских соборов, церквей, монастырей содержат множество уникальных подробностей относительно внешнего и внутреннего вида от­дельных монастырей и церквей, деталей архитектуры, отдельных икон, стенной росписи, иконостасов, святынь и нуждаются в сравнительном историко-археологическом изучении. Мы ограни­чимся общими сведениями о положении русскихобителей и рассказомопосещенииантиохийскимигостямиТроице-Сергиевой лавры.

Патриарх Макарий со своими спутниками побывал по пути следования в Москву и обратно в ряде обителей. В округе Москвы гости посетили многие монастыри, в том числе Новоде­вичий, Саввин (женский), Симонов, Ново-Спасский, Саввино-Сторожевский в Звенигороде, Троице-Сергиеву лавру. При путешествии в Новгород они посетили Иверский Валдайский мона­стырь, где патриарх Макарий освятил место и совершил закладку престолов в почти отстроенном соборном храме в честь Успения Пресвятой Богородицы, Варлаамов Хутынский монастырь и многие другие. На Украине гости посетили также немало монастырей, в том числе Киево-Печерский, который был в то время ставропигией патриарха Константинопольского, и потому в нем возносилось за богослужениями имя патриарха Паисия (имя митрополита Сильвестра (Коссова) не поминалось сов­сем), а также Михайлов Златоверхий, Введенский (женский) и другие монастыри.

В большинстве монастырей патриарх Антиохийский совер­шал богослужения. Он подносил памятные подарки настоятелям и получал от них ответные дары и иконы престольных праздни­ков обителей или прославленных в них угодников Божиих.

Павел Алеппский отмечал благолепие и благоустроенность русских и украинских монастырей, удивительно строгий в них порядок. Строгость монастырских порядков иногда становилась препятствием к достаточному ознакомлению с обителью и ее внутренней жизнью, как это будет видно из рассказа о Троице- Сергиевой лавре.

Настоятели наиболее видных русских монастырей имели саны архимандритов. Они носили митры, благословляли архиерей­ским благословением, во время шествий их поддерживали под руки, как епископов.

Во время пребывания патриарха Макария в Новгороде при чтении Апостола на литургии 1 сентября 1655 года к нему подвели "трех архимандритов,— пишет архидиакон Павел,— и он прочел над ними молитву, даруя им власть, а именно вручив им зажженные свечи, дал дозволение, чтобы во время литургии постилали для них ковер и чтобы за ними шли с рипидами, когда они несут потир,— такое преимущество дает только патриарх, и оно высоко ценится".

Пребывание в Новгородской земле, в ее щедрых и богатых обителях произвело на Павла Алеппского такое впечатление, что он записал: "Да увеличивает Бог твое процветание, о город Новгород, до скончания веков, за избыток твоих довольствий, твоих вод, рыбы, прекрасное местоположение, твою почву и приятность твоих монастырей, кои постине не имеют себе подобных на земле!"

Как уже говорилось, прежде сам царь назначал и смещал архимандритов монастырей, но при Павле Алеппском они были уже в полной зависимости от патриарха Никона. Даже мона­стырь Святой Троицы не избежал самовластия патриарха. Об этом приходится говорить особо, потому что эта обитель была настолько могущественной, богатой и славной на всей Руси, что в сравнении с ней, по свидетельству Павла Алеппского, не мог поставлен быть ни один монастырь. "...Этот монастырь не имеет себе подобных не только в стране Московской, но и во всем мире" пишет архидиакон Павел, повидавший почти весь православный Восток. В праздник Святой Троицы сюда обычно приезжал царь с семейством и множеством вельмож, "ибо там бывает большое торжество; посещение этого святого монастыря заступает у них место паломничества в Иерусалим, ко храму Воскресения и ко всем (тамошним) святыням",— свидетельст­вует антиохийский архидиакон и добавляет далее, что расстояние от Москвы до монастыря — 60 верст и что русские богомольцы старались пройти этот путь пешком, что занимало 3—4 дня,— "всякий, кто сходит туда на богомолье, получает прощение грехов".

На основании записок Павла Алеппского удается установить, что архимандрит Свято-Троицкой обители почти постоянно жил в Москве, на главном подворье монастыря, участвуя в патриар­ших службах, Соборах, приемах гостей и т. д., то есть как бы представлял собой монастырь в столице. Фактическим правите­лем Лавры и распорядителем ее финансов и имущества был келарь монастыря. Обладая действительной властью и могу­ществом, он считался в народе третьим правителем в России после царя и патриарха. При поездках его сопровождало такое количество слуг и ратников, что это затмевало кортежи патриар­ха Московского. Архидиакон Павел не раз указывает, что при сборе государственных налогов царский сборщик берет две части из суммы налога, а сборщик Троице-Сергиева монастыря, нахо­дящийся при этом,— одну часть, о чем оба они составляют расписки. Это узаконение относилось только к Свято-Троицкой обители. Кроме того, огромные земельные вотчины, угодья, озера, солеварни, мельницы, взносы многочисленных приписных монастырей и бессчетные пожертвования деньгами и ценностями от великого множества людей со всей Русской земли составляли огромный доход монастыря, соделывавший его положение со­вершенно особенным. Все это оказалось возможным лишь пото­му, что, как явствует из слов Павла Алеппского, Троице-Сергиева лавра считалась и была в России уже в XVII веке духовным центром, своего рода религиозной столицей всего русского пра­вославного общества.

Патриарх Макарий просил царя и патриарха Никона позво­лить ему посетить лавру в день Святой Троицы 1655 года. Но Алексей Михайлович еще Великим постом уехал в поход и не оставил на этот счет распоряжений. Лишь в первую пятницу после Пятидесятницы антиохийские гости получили возможность поехать в лавру. Рано утром в субботу они прибыли в Монастырь, но им пришлось ждать до вечера, и вот почему. "...Существует обычай, — пишет Павел Алеппский,— что в слу­чае посещения этого монастыря чужестранным патриархом он не выезжает из города до пятницы, чтобы приехать в монастырь в субботу, незадолго до заката солнца. Его приглашают и после малого повечерия угощают ужином". Затем служат с полуночи до утра всенощное бдение, потом приглашают или присутство­вать на литургии, или служить — по желанию. После того ведут к трапезе, подносят подарки и к вечеру "прощаются с ним и отправляют в дорогу". Таким образом, ему позволяют оставать­ся в монастыре только одну ночь, то есть ровно сутки, и не больше! Это правило очень огорчило гостей, и патриарх Антиохийский просил дозволения ему побыть дольше, но монахи ему отказали, к немалой досаде любознательного архидиакона Пав­ла, который, впрочем, успокоил себя мыслью, что "все добрые обычаи следует блюсти с уважением".

Недолгое пребывание в монастыре не позволило Павлу Алеппскому познакомиться подробно с внутренней жизнью и обычаями лавры, но тем не менее он успел увидеть и записать множество интересных сведений об архитектуре, иконах, по­стройках монастыря, святынях и т. д.

Встреча патриарха Макария во вторых (не Святых) вратах лавры была очень торжественной. Гостей сразу провели в Троиц­кий собор, где они приложились к иконам и раке с мощами преподобного Сергия. Тут же началось малое повечерие. После этой службы гостям была дана возможность посетить храм, где почитают мощи преподобного Никона Радонежского, к которо­му они приложились. Поместили гостей в каменных чертогах, где останавливалась обычно царица. После ужина и отдыха в полночь началось всенощное бдение в Троицком соборе. Была лития с хлебами, после вечерни — отпуст, затем сидя прослуша­ли чтение из житий святых и начали утреню. По окончании ее вышли из храма уже утром, после чего вскоре началась литургия в том же Троицком соборе. Патриарх Макарий служил и совер­шил диаконскую хиротонию.

Павел Алеппский описывает драгоценные богослужебные со­суды и церковную утварь. Его поразили несметные сокровища обители, "приводящие ум в изумление", богатство ризницы. Он подробно описывает внутреннее убранство, иконостас и иконы Троицкого собора. Особо его внимание привлекли драгоценности на окладе иконы Святой Троицы.

Гости осмотрели с благоговением хранившиеся в обители посох, фелонь "из льняной ткани цвета алойного дерева" и другие предметы, принадлежавшие преподобному Сергию.

После литургии, осмотрев Успенский собор лавры, гости пошли к трапезе в "царскую трапезную" (ныне трапезная церковь во имя преподобного Сергия), которую архидиакон Павел опи­сывает в общих чертах; между прочим он сообщает, что им оказали, по приказанию патриарха Никона, особую честь, так как патриарха Иерусалимского, бывшего здесь незадолго до них, потчевали в "малой трапезной отцов".

После возношения панагии гостей одарили богатыми подар­ками и повели осматривать обитель.

Павел Алеппский замечает, что архимандрит монастыря Адриан был "муж святой, добродетельный, ревностный в вере, неустанно совершавший службы; несмотря на то что он старец 77 лет от роду, он читает без очков". С келарем Арсением (Сухано­вым) гости встретились как со старым знакомым, ибо принимали его в свое время в Алеппо (во время его известного путешествия на Восток). Арсений водил их на стены монастыря, угощал там, все они вспоминали прошлое, очень тепло беседовали.

Павел Алеппский пишет, что, по словам старца Арсения, новые стены монастыря (стоящие и доныне) обошлись обители более чем в 350 тысяч рублей. По тому времени это была сумма огромная. "Одна сторона" стен при этом еще не была достроена. Стены эти воздвиг бывший келарь, заточенный патриархом Ни­коном. "Ум не может и представить их неприступность и красоту",— пишет архидиакон Павел о лаврских стенах.

Старец Арсений показал гостям много достопримечательно­стей обители, в том числе военный арсенал с бесчисленным количеством пушек, оружия и припасов, которых хватило бы на тридцатитысячное войско. Сводил он их в монастырские погреба, где хранились "повозки и бочки со всевозможными напитками, вставленные в лед". Здесь гостям показали две бочки, сделанные преподобным Сергием собственноручно. В них находился мед, и, сколько бы ни черпали, бочки не оскудевали. Из них разливали мед по другим бочкам, чтобы "снизошла и на них благодать". Бочки эти были покрыты пеленами, над ними стояли иконы и горели свечи. Гостей угостили медом из бочек преподобного Сергия.

Вечером гости отбыли из лавры.

Таковы основные сведения о положении Русской Правосла­вной Церкви, ее духовенства, церквей и монастырей в XVII веке, которые можно почерпнуть из обширного труда Павла Алеппского. Они позволяют сделать вывод о том, что в середине XVII века Русская церковь достигла особого расцвета, высшей ступени своего влияния и могущества. Не сливаясь с государством, но будучи нераздельной с ним, она являлась огромной религиозно-нравственной силой, во многом определявшей жизнь тогдашнего русского общества. Управление Церковью представляло собой систему, действовавшую достаточно слаженно, чтобы обеспечить тесное взаимодействие и взаимовлияние Церкви и государства на основе духовного единства и глубокого осознания общности Целей. Личный вклад патриарха Никона в развитие этих взаи­моотношений был очень велик. Патриарх Никон добился кано­нической самостоятельности Церкви в сугубо церковных делах и серьезного влияния ее на общественную и государственную жизнь. Отличительной и немаловажной чертой сложившейся си­стемы управления Церковью была большая зависимость церко­вных дел от личных взаимоотношений царя и патриарха.

ГЛАВА VI

УЧАСТИЕ ПАТРИАРХА АНТИОХИЙСКОГО МАКАРИЯ

В РУССКИХ ЦЕРКОВНЫХ ДЕЛАХ

Не только гостем почетным и желанным был в России па­триарх Антиохийский Макарий. Он принял большое и деятель­ное участие в делах Русской церкви. Ждали его, как мы видели, с нетерпением, приняли с большим радушием и оказали почет больший, чем всем другим патриархам, приезжавшим ранее. Для этого были свои причины, и одна из них, самая важная, состояла в том, что святейшему патриарху Никону и царю необходим был совет в связи с начавшимися изменениями в русском церковном Уставе и некоторых религиозных обычаях и поддержка одного из восточных патриархов.

То обстоятельство, что исправление чинов и обычаев церко­вных нуждалось в поддержке патриархов восточных, свиде­тельствует о серьезном сопротивлении этим исправлениям, в чем мы уже имели возможность отчасти убедиться.

Визит патриарха Антиохийскогоявлял собой яркий пример подлинного братского сотрудничества Русской и Антиохийской Православных Церквей, их взаимного участия в нуждах друг друга и действенной взаимопомощи.

Для вас важно, что свидетельства архидиакона Павла Алеппского проливают свет на то, как совершалось при святейшем патриархе Никоне в 1654—1656 годах исправление русских церковных чинов и обычаев.

В самом начале своих встреч с святейшим патриархом Нико­ном блаженнейший патриарх Макарий при осмотре Успенского собора заметил ему, что обычай ставить икону Матери Божией справа от престола, а икону Пресвятой Троицы - слева не совсем правилен. Вернее, как это принято на православном Во­стоке, справа ставить икону Спасителя, а слева — икону Богома­тери. Святейший патриарх Никон "тотчас вынул эту икону (Ма­тери Божией) с ее шкафом (киотом)... и поставил на место иконы Троицы, а на ее место — греческую икону Спасителя, принеся ее из иконного ряда. Так он сделал и в большинстве церквей".

Здесь архидиакон Павел замечает: "Патриарх Никон, чрезвы­чайно любящий греческие обряды, всегда просил нашего учителя, чтобы он, какую бы неуместную вещь ни заметил, сообщал ему о том для исправления". Это очень интересное свидетельство подтверждается в записках архидиакона Павла многими приме­рами и повторяется неоднократно.

Уже отмечалось, что блаженнейший патриарх Макарий уста­новил у нас обычай кирона, то есть благословения духовенства архиереем в начале службы, когда епископ стоит в храме на своем месте, а духовенство, выходя из алтаря, получает его благословение и целует его руку. При этом был отменен прежний обычай, при котором архиерей входил в алтарь и крестом с престола благословлял духовенство в алтаре. Блаженнейший патриарх Макарий посоветовал также раздавать после литургии антидор предстоящим в храме. Он ввел в Русской церкви ноше­ние клобуков и камилавок, шитых на твердом каркасе по грече­скому образцу, какие носят у нас и поныне. В чине елеосвящения (соборования) он советовал смешивать вино с елеем, а не дер­жать их раздельно, что также соблюдается до сего дня. Кроме того, патриарх Макарий указал царю, что в России поступают неправильно, когда "закалают" скот, подобно франкам, тогда как "по правилам" его нужно резать. И в 1656 году вышел царский указ, повелевавший народу отныне скот не закалывать, а резать.

Святейший патриарх Никон часто предлагал блаженнейшему патриарху Макарию совершать то или иное действие вместо себя в своем присутствии (например, рукоположение), чтобы следя за его действиями по Служебнику, досконально изучать, как делают это на православном Востоке. Алексей Михайлович также часто входил в алтарь, следя за действиями патриарха Макария,— он очень любил богослужения и до тонкостей знал церковный Устав. В Саввино-Сторожевском монастыре, где он был вместе с высоким гостем, Алексей Михайлович, войдя в алтарь, с интере­сом рассматривал Служебник патриарха Макария, подсказывал патриарху, что не следует, по принятому у нас обычаю, разобла­чаться на утрени прежде, чем патриарх прочитает Евангелие, часто поправлял невольные ошибки архидиакона Павла при каждении и в других случаях, руководил порядком пения и чтения на клиросе, будучи как бы уставщиком, сам гасил и возжигал свечи, снимал с них нагар.

Все это помогает понять тот живейший интерес к церков­ным службам, который проявлял не только патриарх, но и царь. Без учета этого особого пристрастия Алексея Михайловича к богослужениям невозможно было бы понять и первой исто­рически отмеченной ссоры царя со святейшим патриархом Никоном.

Дело было так. Святейший Никон, как уже отмечалось, про­читал в какой-то афонской книге, что освящение воды на Богояв­ление нужно совершать только один раз, в навечерие праздника. Несмотря на возражения блаженнейшего патриарха Макария, он остался при своем мнении и в 1655 году на праздник Богоявления освятил воду один раз. Это обстоятельство очень убедительно свидетельствует, что святейший патриарх Никон был весьма Далек от слепого подражания патриарху Макарию и вообще Некритического отношения к его замечаниям и поправкам. Он принимал только то, что было в его глазах достаточно убедительным и соответствующим смыслу того или иного чина или обычая.

В случае с водосвятием святейший Никон был неправ, но патриарх Макарий, конечно, настаивать не стал, а царь, вероятно, подумал, что это изменение Устава согласовано с ним и ничего не сказал. Но когда перед Пасхой 1656 года патриарх Макарий, торжественно простившись со всеми, отбыл в обрат­ный путь на родину, царю каким-то образом стало известно, что святейший Никон в том случае поступил по-своему, вопреки советам антиохийского патриарха. Блаженнейший Макарий со всеми спутниками, преодолев весеннюю распутицу, был уже в Волхове (ныне город в Орловской области), когда настигла его царская грамота, в которой настойчиво предлагалось ему немед­ленно вернуться в Москву налегке, оставив спутников и вещи в Волхове.

В грамоте ничего не было сказано о причинах столь неожи­данной просьбы, исполнение которой, как было и царю ведомо, сопрягалось с очень большими трудами и лишениями для блаженнейшего Макария — дороги совсем раскисли, и езда по ним в то время была сущей пыткой. Но на обратном пути в Москву при встрече с греческими купцами патриарх Макарий выяснил, что когда царь узнал о случившемся в праздник Богоявления, то "поспорил с ним (патриархом Никоном) и выбранил его (па­триарха Никона)... Патриарх сказал ему: "Я твой духовный отец. Зачем ты оскорбляешь меня?". На это царь отвечал: "Не ты мой отец, а святой патриарх Антиохийский воистину мой отец, и я сейчас пошлю вернуть его с пути". Пока это был только слух о ссоре.

Когда блаженнейший Макарий прибыл в Москву, царь ничего не сказал ему о причине возвращения, обещая лишь щедро вознаградить за понесенные труды. Впоследствии патриарху Макарию пришлось участвовать в Соборах по поводу деятельности протопопа Иоанна Неронова и перекрещивания приходящих от римского исповедания, и гости посчитали, что это участие и есть главная причина их возвращения. Царь, вероятно, успел поми­риться с святейшим Никоном, и дело решили оставить без огла­ски. Но слуху, привезенному греческими купцами, можно было верить по ряду причин. Во-первых, то, что он быстро дошел в Москве до иностранных купцов, свидетельствовало о его боль­шой распространенности. Как видно, ссора произошла при лю­дях, возможно при боярах, которые, будучи в большинстве очень недовольны Никоном, могли с радостью разнести весть об этой ссоре. Во-вторых, ругательства царя не могли быть выдуманы, потому что антиохийские гости уже раньше слышали, как именно он выражался в гневе даже в присутствии посторонних. В-третьих, осудить деятельность протопопа Иоанна Неронова русские архиереи могли и сами. Что касается вопроса о перекре­щивании католиков, то блаженнейший Макарий уже высказывался об этом раньше, как мы видели, перед нашими архиереями вполне определенно, и за этим незачем было ему возвращаться. Это могло потребоваться как раз потому, что у царя не было уверенности в том, что и в этом вопросе патриарх Никон не будет настаивать на своем.

Помимо характеристик взаимоотношений Алексея Михайло­вича и патриарха Никона, этот инцидент очень красноречиво свидетельствует, насколько важными и существенными в глазах русского царя были богослужебные и вообще церковные вопро­сы, насколько он в своем сознании не отделял себя от Церкви, насколько тогда личная духовная жизнь главы государства была тесно связана с Церковью, что и церковные дела самым непос­редственным образом интересовали и волновали его. Он считал своим естественным долгом, по праву сведущего христианина, решать эти дела наравне с духовными лицами.

Уставный обычай совершать водоосвящение в праздник Кре­щения Господня дважды был восстановлен и сохранился по сей день.

Устраивая в 1656 году в Москве подворье Иверского мона­стыря с храмом в нем, святейший патриарх Никон "постоянно просил" антиохийского патриарха написать для него "чин обнов­ления храма и весь порядок этого чина согласно обряду греков". Начав искать это чинопоследование в печатных книгах, блажен­нейший Макарий не нашел искомого, ибо книги эти печатались на Западе, а, по сведениям архидиакона Павла, "франки запреща­ют печатать многое; из числа этого одно есть обновление храма, а другое приготовление святого мира". Проискав долгое время, патриарх Макарий наконец нашел в одной рукописной книге с Афона сочинение по этому предмету и с большим трудом перевел его с греческого на арабский. Затем он в присутствии святейшего патриарха Никона совершил весь чин в новом храме, куда была помещена Иверская икона Божией Матери, прислан­ная святейшему Никону по его просьбе с Афона. Чин совершался очень торжественно и хорошо описан у архидиакона Павла. По приказу патриарха Никона все исследование тут же записывалось русскими писцами. По промыслительно сложившимся обстоятельствам за год до этого, в 1655 году, патриарх Макарий, как уже отмечалось, в самом Иверском монастыре на Валдае совершил закладку и освящение мест будущих престолов в строившемся Успенском соборе обители.

Но самые существенные и наиболее известные замечания патриарха Антиохийского Макария по поводу русских церковных чинов и обычаев были сделаны им на нескольких церковных Соборах.

После известного нам осуждения икон "франкского письма", также двуперстного крестного знамения в неделю православия 1655 года по инициативе патриарха Макария вскоре был созван в МосквеизвестныйвисторииСобор,окоторомархидиакон Павел пишет, что он решил вопросы о некоторых неправильностях в наших богослужебных обычаях, на какие указал Патриарх Макарий. "Во-первых, относительно того, что они (то есть русские) не служат, как мы, на антиминсе с изображениями и надпи­сями, освященном мощами святых, а на куске белого полотна; во-вторых, что они, принося священную жертву, вынимают не девять чинов (частиц), а только четыре; в-третьих, что они дела­ют в нескольких словах ошибки в "Верую во Единаго Бога"; в-четвертых, прикладываются к иконам только раз или два в году; в-пятых, не принимают антидора; в-шестых, касательно их крестного знамения, осуществляется оно при ином расположении перстов; в-седьмых, относительно крещения ляхов (поляков и вообще западных христиан.— Ред.), ибо они (русские. - Ред.) крестят их вторым крещением, и относительно разных других дел и обрядов..."

Результатом упомянутого Собора было то, что патриарх Никон "послушался нашего владыки патриарха" и перевел Слу­жебник (чин литургии) с греческого языка на церковнославянский, изложив в нем все обряды, начиная с проскомидии, в ясных выражениях, согласно греческому обряду. Он напечатал этот Служебник в нескольких тысячах экземпляров и раздал их по церквам всей страны, напечатал также более пятнадцати тысяч антиминсов с письменами и изображениями, освятил мощами святых и также раздал по всей стране. Было принято и указание насчет девятичинной просфоры, исправлены текстовые ошибки в Символе веры, разрешено было прикладываться к иконам посто­янно в течение всего церковного года. Были приняты все исправ­ления, предложенные патриархом Макарием, в том числе и о недозволенности крестить католиков второй раз, но только ми­ропомазывать, в отличие от "прочих еретиков". Впрочем, вопрос о некрещении католиков встретил препятствия: "некоторые вну­тренне возроптали".

На уникальном рассказе архидиакона Павла Алеппского по­строены все исследования историков, касающиеся данного Собо­ра, так как иных документов нет, а предисловие к переведенному Служебнику, изданному год спустя после Собора, искажает действительные факты. Служебник патриарха Макария стал основой нашего Служебника, употребляющегося по сей день. Что касается антиминсов и других исправлений, сделанных патриархом Макарием, то большинство из них сохраняются в нашей Церкви также поныне.

Второй Собор с участием патриарха Антиохийского Макария состоялся в воскресенье, перед праздником Вознесения Господня, в 1656 году. Вновь решался вопрос о крещении католиков. На Собор было приглашено большинство архиереев. Произошли сильные прения. Блаженнейший Макарий, как пишет архидиаков Павел, "много спорил с арихиериями, и они после долгих прений, волей-неволей, согласно свидетельствам из правил, должны были признать истину". Патриарх Макарий предложил Собору особую тетрадь с выписками из одной древней афонской книги по этому вопросу и приложил к ней свою подпись и печать. Тетрадь эту также подписал и святейший Никон и отдал ее царю. После того вышел особый царский указ, воспрещавший крестить католиков, потому что "они к нам ближе всех исповеданий".

В воскресенье после праздника Вознесения за богослужением в Успенском соборе всеми иерархами был отлучен некий прото­поп, учивший не принимать исправлений патриарха Никона. Архидиакон Павел не называет его по имени, но из других источников известно, что это был протопоп Иоанн Неронов, принявший к тому времени монашество с именем Григорий. Патриарх Макарий обратился к народу через переводчика с речью, в которой, как пишет архидиакон Павел, Иоанна Неронова "назвал вторым Арием, ибо как тот был протопопом в Александрии, так этот - в Москве, анафематствовал его, про­клял и отлучил, а также всякого, кто послушает его слов. Певчие и священники пропели трижды "Анафема". Хотя потом Иоанн Неронов принес покаяние, внешне примирился с патриархом Никоном, клятвы были с него сняты, историк Русской церкви митрополит Макарий (Булгаков) не без оснований считает, что с отлучения последователей Иоанна Неронова "начался церковный раскол".

Менее всего, конечно, можно винить тут патриарха Антио­хийского. Он действовал из самых добрых побуждений, имея в виду благо и пользу Русской церкви. Да и причины церковного раскола были гораздо более глубокими. Таковы были последние деяния патриарха Макария в Русской церкви во время его перво­го пребывания в России. Впереди его еще ждало второе путешест­вие в Москву из Дамаска и участие в очень важных исторических событиях и Соборах 1666 — 1667 годов. А теперь, раздав царю, боярам и многим другим людям красивые, отпечатанные в Киеве грамоты с отпущением грехов... антиохийские гости с нетерпе­нием готовились к отъезду.

Окончен был двухлетний труд патриарха Макария в Русской церкви. Помимо всех тех деяний, которые были здесь отмечены, может быть, самым существенным деянием блаженнейшего па­триарха было двухлетнее, почти непрерывное моление вместе с Русской церковью о всей Русской земле.

Совместно с русскими иерархами, клириками и простыми верующими. Совершаемое богослужение постоянно сопровожда­лось благословениями антиохийского патриарха, многими иерейскими и диаконскими хиротониями, участием в двух архие­рейских хиротониях, многими беседами с самыми разными людьми. Это был подлинный молитвенный подвиг патриарха Макария. Антиохийским гостям, в силу непривычности (можно их понять!), было очень трудно нести вериги русского благоче­стия, особенного, не виданного ни в каком другом народе.

Но, несмотря на эту разницу душевного характера (и в извест­ной мере всего мировосприятия) с русскими людьми, блаженнейший патриарх Макарий и его спутники остались самого востор­женного мнения о России, русском благочестии, состоянии церко­вных дел в стране, о порядках в Русской Православной Церкви.

"Обрати внимание,- пишет архидиакон Павел, - на эти обычаи и прекрасные порядки, кои мы наблюдали: как они хороши! Но правду сказал наш владыка патриарх: "Все эти обычаи существовали прежде и у нас, во дни наших царей, но мы их утратили, они перешли к этому народу и принесли у него плоды, коими он превзошел нас".

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Труд архидиакона Павла Алеппского, описывающий путе­шествие патриарха Антиохийского Макария в Россию, показы­вает состояние Русской церкви в середине XVII века так, как ни один из других имеющихся источников, ни все они вместе взятые. Живой, любознательный и зоркий современник в своем огром­ном сочинении доносит до нас такое количество важнейших исторических сведений, редчайших и уникальных сообщений, что вся многосложная жизнь Русской Православной Церкви того времени представляется взору читающего как одна цельная гран­диозная панорама, которую можно рассматривать бесконечно, находя в ней все новые и новые подробности, делая новые неожиданные открытия.

В данной работе суммировано далеко не все, что может дать этот удивительный источник.

И все же то, что удалось здесь рассмотреть, позволяет сделать ряд важных выводов.

Несмотря на многие духовные, нравственные, общественные и церковно-политические сложности, трудности и испытания, которые нашли свое отображение на страницах "Путешествия", вся жизнь Русской Православной Церкви середины XVII века во всех ее основных аспектах оставила у зарубежных православных наблюдателей впечатление неизмеримого духовного богатства, изумительной стройности и порядка, глубочайшего благочестия, ни с чем не сравнимой веры, которая является смыслом и содер­жанием жизни православных русских людей. Это самое важное, если учесть, что антиохийские гости невольно сравнивали то, что видели в России, с тем, что было в их стране и во многих других странах и землях, в которых они побывали сами.

По их свидетельству, Русская Православная Церковь того времени в целом жила высокой духовно-нравственной жизнью, в соответствии с учением Христа Спасителя, канонами Вселенских и Поместных соборов, святых апостолов и отцов, всем Священным Писанием и Преданием и высокими образцами святоотече­ского благочестия. В этом отношении Русская церковь в середине XVII века еще сохраняла то, что к тому времени было уже давно "утрачено", по словам блаженнейшего патриарха Антиохийского Макария, другими православными народами.

Однако перед лицом заметных внешних и внутренних воз­действий Русская церковь испытывала в то время сильную по­требность к более тесному общению с Православным Востоком, к восприятию всех тех литургических, канонических и богослов­ских ценностей, которые содержало вселенское православие. И ранее никогда не оскудевало в Русской церкви сознание своего неотъемлемого единства с Единой Святой и Соборной Церковью во Вселенной.Но в тот исторический период,ввиду особых испытаний века, стремление найти духовную опору и поддержку во вселенском православии приобрело особую силу и значи­мость. Это выразилось в исправлениях церковных чинов и обря­дов в пользу греческих, и в учащении контактов с древними восточными патриархами, и в интенсивной переписке с ними по самым разным, подчас очень важным вопросам. Русская Право­славная Церковь как бы забила в набат, побудив все четыре восточных патриархата к деятельному участию в своих внутрен­них делах и в связи с этим и разрешению множества канониче­ских,богословских,богослужебных и церковно-общественных вопросов.

Наибольшие труды выпали на долю Антиохийского па­триархата, который сделал все, что мог в тот период, чтобы удовлетворить нужды Русской церкви.

В свою очередь, и Русская церковь не оставалась в долгу перед восточными патриархами.

Русская церковь в то время была еще нераздельна с граждан­ским обществом, что выражалось в двуначальной церковно-государственной системе ее управления. Без анализа и учета участия главы государства в церковных делах невозможно вооб­ще было бы правильно понять положение и состояние Русской церкви исследуемого периода.

Недостатки и пороки духовно-нравственной жизни общества и в самой церковной среде, а также недостатки в канонической, литургической и церковно-правовой практике исправлялись в Русской церкви с большой энергией и последовательностью. В этом немалая заслуга святейшего патриарха Никона, при котором авторитет Церкви в Русском государстве достиг своего исторического апогея.

В то же время из книги архидиакона Павла Алеппского мы узнаем и о резких чертах характера и деятельности святейшего Никона, в известной мере способствовавших обострению проти­воречий в церковной среде, уже носившей в себе и без того семена Разделения.

Патриарх Антиохийский Макарий, прибыв в Россию в 1654 году и прожив здесь два года, поддержал и освятил авторитетом антиохийского патриаршего престола многие исправления русских чинов и обрядов в пользу принятых на православном Восто­ке. Кроме того, он, по своей инициативе, ввел в нашей Церкви столько уставных особенностей и церковных обычаев, живущих и по сей день, что вклад его вообще в русскую церковную жизнь должен быть признан очень большим и значительным.

Патриарх Антиохийский Макарий также первым из восточ­ных патриархов решительно осудил раскол в Церкви в самом его зародыше.

Мы останавливаем иногда особое внимание на недостатках древнерусской церковной жизни потому, что знаем уже, что происходило потом и как были использованы неизбежные в любом церковном сообществе несовершенства для тех очень сильных потрясений, которыми так богата русская церковная история второй половины XVII века.

Но нас не может не поразить, что описатель русской церко­вной жизни, наблюдавший ее в середине XVII века, сам лично не придает отрицательным явлениям ровно никакого значения. Он отмечает их. Но они в его собственных впечатлениях не набрасы­вают ни малейшей тени на жизнь Русской церкви и всего русского общества в целом. Для него все поглощается светом той невиданной им доселе подлинной веры и глубочайшего благочестия, которые не устают поражать и радовать его от начала и до конца пребывания в нашей стране.

Не будет преувеличением сказать, что восхищение и изумле­ние силой, красотой, духовностью, мудростью и благочестием Русской церкви, русского народа, русской души - это самое главное впечатление архидиакона Павла Алеппского во все время его путешествия и самая главная тема его книги.

Наша Церковь и наша страна предстают перед нами со страниц его "Путешествия" такими, какими мы явно не привы­кли видеть их, следуя мнениям позднейших ученых — описателей нашей древней истории. Отечественная история, и прежде всего история Русской церкви, была бы непоправимо искажена, если бы не этот замечательный труд живого очевидца старинной жизни русского общества. Это тоже следует отнести к неоценимому вкладу Антиохийского патриархата в духовную жизнь и культуру Русской Православной Церкви.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-17 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования