Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Прот. Лев Лебедев. Москва XVII века глазами Павла Алеппского (начало) [история Церкви]


Приближаясь к юбилею тысячелетия крещения Руси, мы все чаще всматриваемся в прошлое. Хочется не только вспомнить важнейшие события церковной истории, но и, приподняв тяжелый полог времени, увидеть духовную жизнь Святой Руси. Как веровали имолились, подвизались и жили наши предки сотни лет назад?

Своеобразным рубежом в истории нашей Церкви является середина XVII века. Могущественное влияние на государствен­ные дела и общественную жизнь, какого достигла Русская Православная Церковь при святейшем патриархе Никоне, не наблюда­лась ни до, ни после него. К этому моменту истории Церковь подошла, обогащенная сокровищами духовного опыта, нако­пленного в предшествовавшие века. Это и позволило ей выстоять в суровых испытаниях второй половины XVII века, преодолев раскол церковный, размежевание с государственной властью и "соблазны" синодального периода. Тем более знаменательным представляется то, что как раз в это время появилось единствен­ное в своем роде обширнейшее описание жизни России и Русской церкви под названием "Путешествие Антиохийского Патриарха Макария в Россию в половине XVII века, описанное его сыном архидиаконом Павлом Алеппским".

Эта редкая книга представляет собой путевые дневники и записи архидиакона Павла, неутомимого в своей любознательно­сти православного сирийца, оставившего нам живые картины прошлого и описавшего все, что встречалось ему. Переоценить этот труд невозможно. Более 1000 страниц рукописи содержат в себе россыпи бесценных сведений и зарисовок с натуры. Здесь описания русской природы, городов, сел, монастырей, церквей, их убранства и устройства со множеством редчайших подробностей, свидетельства о быте и нравах различных слоев общества, зарисовки характеров русских людей, в том числе виднейших деятелей того времени: царя Алексея Михайловича, патриарха Никона, бояр, князей, духовенства, сведения о государственном и церковном устройстве и управлении. Особенно интересны сведения о богослужении того времени и его особенностях, взаимоотношениях Церкви и государства, важных событиях государственной и церковной жизни, о духовно-нравственном состоянии русского общества середины XVII века.

Словом, перед нами нечто вроде огромного полотна, в четких линиях и ярких красках изображающего картину или образ России, созданный остроумным, доброжелательным и в то же время объективным человеком.

Павел Алеппский не просто путешественник и сторонний наблюдатель. Он высокопоставленный клирик Антиохийской церкви, приехавший в Россию в составе делегации, имевшей весьма деликатные задачи. Его отцу, патриарху Антиохийскому, предстояло, с одной стороны, испросить материальную помощь для своей патриархии, с другой - своим авторитетом послужить решению ряда русских церковных дел, в чем тогда остро нуждалась наша Церковь. Антиохийская церковь, наряду с другими православными Церквами, пользовалась в России XVII века огромным почитанием. В связи с этими архидиакон Павел имел свободный доступ к таким областям церковной жизни, которые были наглухо закрыты, по традициям того времени, для всех неправославных иностранцев. Последние, например, не имели права входить в русские храмы и монастыри, присутствовать за богослужением, тем более — в алтаре. Их передвижение в городе было очень ограниченным, личные контакты с населением стро­жайше запрещены. Архидиакон Павел оказался свободен почти от всех подобных запретов. Он имел возможность знакомиться со всеми сферами русской жизни. Немалое значение имело при этом то, что к жизнерадостному, общительному молодому си­рийцу прониклись искренними личными симпатиями почти все русские начиная от царя и кончая должностными лицами. Неко­торые чиновники, желая удовлетворить любознательность архи­диакона, сообщали ему сведения особой государственной важности.

Павел Алеппский с дружелюбным вниманием изучал жизнь Русской церкви и духовное состояние русского общества. Одно­временно он зорко подмечал то, что могло вызвать порицание.

Не все в его книге может быть безусловно принято на веру, кое-что нуждается в критической проверке или уточнении, гак как архидиакон Павел часто ориентировался на рассказы и слухи. Собственное восприятие явлений русской действительности го­стем из Антиохийской церкви, его оценки многих фактов не могут не быть субъективными. Подобные черты характерны для любого мемуарного произведения, однако ценность литературно-исторического труда от подобных неизбежных не­достатков никогда не уменьшается, тем более что для истории важно не только то, что видит современник, но и то, как он видит.

"Путешествие" архидиакона Павла в гражданской и церко­вной исторической литературе использовано мало в сравнении с тем неоценимым богатством, которое оно представляет. Тому есть объективные причины, о которых будет сказано далее. Этот литературный источник известен давно, но он служил в основном справочным материалом для авторов, пишущих о средневековой русской истории. Между тем этот уникальный памятник заслуживает специального внимания.

Мы поставили себе задачей постараться выбрать из обширных дневниковых записей архидиакона Павла, где вперемешку собраны сведения о самых разнородных предметах, то, что относится к русской церковной жизни, и систематизировать эти данные по тематическим разделам, интересным для истории Русской церкви.

История создания "Путешествия" такова. 12 декабря 1647 года патриарший престол Антиохийской церкви наследовал Кир Макарий, православный сириец, бывший до того священником и носивший имя Иоанн аз-Заим. Тяжкое османское иго, злоупотре­бления турецких чиновников привели Антиохийский престол к огромным долгам еще при предшественнике Макария патриархе Евфимии Хиосце. Патриарх Макарий, не видя иного выхода из положения, решил отправиться за помощью в православные страны, прежде всего в Россию.

Так началось его путешествие, предпринятое "не с целью осмотра и прогулки или в качестве гостя, но по нужде, по причине трудных и стесненных обстоятельств", "против воли", как пишет об этом Павел Алеппский. С другой стороны, это был традиционный акт братского общения Церквей, простота и естественность которого всего красноречивей говорит о подлин­ной кафоличности православной Церкви, об истинно братских узах, связывавших с глубокой древности Русскую Православную Церковь с другими поместными православными Церквами. История знает немало примеров такого общения. Достаточно вспомнить, что в 1586 году примерно с той же целью приезжал в Москву патриарх Антиохийский Иоаким Дау, содействовавший основанию патриаршества в России. И патриарху Макарию су­ждено было принять большое участие в русских церковных делах, так что братское общение Церквей было взаимно полезным и необходимым.

Патриарх Макарий в сопровождении своего родного сына Павла, архидиакона Антиохийской церкви, и прочих спутников выехал в далекое путешествие в июле 1652 года. Пережив мно­жество трудностей во время сухопутного перехода до Константи­нополя, морского — до Молдавии, перенеся множество тяжких испытаний в Молдавии и Валахии, где путешественники вынуждены были стать свидетелями и в какой-то мере даже участни­ками известных в истории политических потрясений и переворо­тов, патриарх Макарий и его спутники 10 июля 1654 года вступи­ли в пределы Украины. Украинский народ вел борьбу за освобо­ждение от польского владычества. 20 июля того же года антиохийские гости прибыли в город Путивль и из него начали свое путешествие по России. Они пробыли в пределах Московского государства вплоть до 16 июля 1656 года, после чего, выехав из Путивля, вновь ступили на Украинскую землю. 15 августа 1656 года путешественники оказались в Молдавии. Там им снова пришлось пережить великое множество испытаний с риском для жизни. Морем они переправились затем на побережье Кавказа и сушей через Турцию вернулись домой. Патриарх Макарий и его спутники благополучно прибыли в Дамаск 1 июля 1659 года и были торжественно встречены народом и духовенством, сохра­нив почти все ценности, которыми одарили их в России для полной уплаты долгов и прочих нужд Церкви, пробыв в путе­шествии ровно семь лет.

Все это время архидиакон Павел вел подробные записи о том, что привлекало его внимание. Сочинение Павла Алеппского изо­билует такими подробностями и сведениями, каких нельзя найти больше нигде. С этой точки зрения "Путешествие" - уникаль­ный источник церковной и гражданской истории.

Книга Павла Алеппского создавалась следующим образом. В повествовании, носящем характер дневниковых записей, события переданы в хронологической последовательности, однако встре­чаются замечания, из которых явствует, что автору известен дальнейший ход событий, но он считает нужным передать его "в своем месте". Сам Павел Алеппский говорит о своей работе над книгой так: "О ты, читающий это описание, мною составленное, помолись за меня, немощного раба Павла, по званию архидиако­на, да простит мои согрешения Тот, Кто облегчил мне труд и открыл способности моего ума, так что разум мой расширился и я написал все это повествование, составление и изложение кото­рого были бы многим не по силам! Я утруждал свои глаза, мысль и чувства, прилагал большие старания и много потрудился, пока не извлек его из черновых тетрадей по истечении года от написани их". В другом месте архидиакон Павел между прочим заме­чает: "Знай, брат, что сведения, которые я сообщил, не подлежат никакому сомнению, ибо когда я приезжал в Москву во второй раз из страны Грузинской, сопровождая патриарха Египетского (Александрийского) и моего родителя, я основательно исследо­вал и подтвердил все эти известия".

Из этих интересных признаний автора явствует, во-первых, что во время самого путешествия Павел Алеппский делал лишь черновые записи и наброски, которые затем, через год после возвращения на родину, обработал, систематизировал, дополнил и изложил в законченной книге. Во-вторых, мы обнаруживаем, что Павел Алеппский, оказывается, приезжал в Москву вторично вместе с отцом и патриархом Александрийским Паисием. В 1666 году они прибыли в Россию уже для суда над патриархом Никоном. Во время этой второй поездки архидиакон Павел проверил свои первоначальные наблюдения и сведения, и, возмо­жно, результатом этого явилась вторая авторская редакция "Пу­тешествия". Она, однако, должна была быть составлена не позд­нее мая — июня 1669 года, и вот почему. Насколько благополуч­но и радостно завершилось первое путешествие патриарха Макария в Россию, настолько же печально и прискорбно было оконча­ние второго его путешествия в Москву для суда над патриархом Никоном. Все ценности, которыми одарил русский царь восточных патриархов за их участие в деле суда над патриархом Никоном, были разграблены и отняты у них на обратном пути иноверцами. А жизнерадостный и молодой еще архидиакон Павел вдруг скоропостижно скончался в Тифлисе, не доехав до своей родины. В грамоте патриарха Макария патриарху Москов­скому Иоасафу от 22 июня 1669 года, посланной им из Грузии, говорится об этом так: "И прибыли мы в Иверию, оставались один месяц, и умер архидиакон Павел".

Факт вторичного пребывания Павла Алеппского в России в 1666 году, с которым связана вторая редакция автором своей книги о первом путешествии, многое в ней объясняет. Становится понятным, например, почему в "Путешествии" Павел Алеппский много и подробно пишет о царе Алексее Михайловиче и очень осторожно и скупо говорит о патриархе Никоне, с которым у антиохийских гостей было гораздо больше общения и разговоров и который, как патриарх, должен был, несомненно, представлять для архидиакона Павла сугубый интерес. Понятным становится также иудивительноеотсутствие унаблюдательногоПавла личныххарактеристикнекоторыхрусскихархиереев,бояри князей. Превратности царского отношения ко всем, кто так или иначе был близок к низложенному патриарху Никону, видимо, заставили Павла Алеппского вычеркнуть многие места из первой редакции "Путешествия".

В связи с этим возникает ряд вопросов. Не сохранилось ли каких-нибудь сведений о первоначальной редакции "Путешест­вия", написанного уже в 1660—1661 годах, или о тех черновых тетрадях Павла, которые легли в основу первой редакции? Вел ли архидиакон Павел какие-либо записи во время своего второго пребывания в России? Судя по его характеру и неутомимой любознательности, можно с большой вероятностью предполо­жить, что вел. Но тогда сохранились ли они? Нет ли каких-либо упоминаний о них в арабских источниках и литературе? К сожа­лению, эти вопросы пока остаются без ответа.

В среде православных арабов в Сирии книгой Павла интере­совались уже давно, хорошо знали ее и не раз переписывали. В начале и конце XVIII века появилось несколько списков "Путешествия" на арабском языке. Один из них был вывезен в Англию графом Гилфордом, переведен Бельфуром на английский язык и издан "Фондом для восточных переводов" в 1829—1836 годах. С этого английского текста делались переводы отдельных отрыв­ков "Путешествия" на русский язык. Наибольшего внимания заслуживает подробный обзор "Путешествия", сделанный по Бельфуру Аболенским в "Трудах Киевской Духовной Академии" за 1876 год.

Однако перевод Бельфура уже к середине прошлого века стал библиографической редкостью. К тому же он изобилует многими неточностями и, что самое важное, большими пропусками тех именно мест, где дается подробное описание церквей, монастырей и богослужений, как малоинтересных с точки зрения англий­ского переводчика. Поэтому в середине XIX века были предпри­няты усилия к тому, чтобы в России имелись свои списки сочине­ния Павла Алеппского. С Востока были привезены три списка "Путешествия".

Дело перевода на русский язык затягивалось, пока за него не взялся действительный член общества истории и древностей рос­сийских при Московском университете Г. А. Муркос, по его же словам, "уроженец той же страны и той же Церкви, к которой принадлежали Павел и отец его". И потому дело перевода сочи­нения Павла Алеппского было ему "особенно дорого и особенно близко сердцу". Нужно сказать, что со своей задачей Г. А. Муркос справился блестяще. Выбрав из трех списков, имевшихся в России, один, самый точный и добросовестный, переводчик дополнил его в нужных местах по переводу Бельфура, и получился единственный в своем роде наиболее полный перевод сочинения архидиакона Павла, включающий описания всего путешествия патриарха Макария от Дамаска до Москвы и обратно с приложением списка антиохийских патриархов со времени их переселения из Антиохии в Дамаск до патриарха Макария.

Г. А. Муркос скрупулезно снабдил свой перевод многочислен­ными ценными примечаниями и в конце его приложил подробное научное описание рукописи, которой он в основном пользовался. Это — список "Путешествия", сделанный в 1859 году в Дамаске с древней рукописи, точность которого и близость к оригиналу засвидетельствованы подписями и печатями весьма почтенных духовных лиц, известных также и в ученой среде. Поэтому в переводе Г. А. Муркоса мы имеем едва ли не единственный в мире полный, без пропусков, квалифицированный перевод книги Павла Алеппского, снабженный к тому же необходимыми примечаниями.

Этот перевод вышел в Издательстве Московского универси­тета несколькими выпусками. Выпуск первый — "От Алеппо до земли казаков" - был опубликован в 1896 году. Выпуск вто­рой — "От Днестра до Москвы" — в 1897 году. Выпуск третий - "Москва" — был издан в 1898 году. Выпуск четвертый — "Моск­ва, Новгород и путь от Москвы до Днестра" увидел свет в 1899 году и последний выпуск, пятый — "Обратный путь. Молдавия и Валахия. Малая Азия и Сирия. Результаты путешествия" вышел в 1900 году. Ранее этого издания выходили отдельные отрывки перевода Г. А. Муркоса с большими сокращениями в "Московских ведомостях" и в "Русском обозрении", но после появления полного издания того же переводчика эти публикации потеряли свое значение.

Итак, до самого конца прошлого столетия русская историче­ская наука имела в своем распоряжении лишь отрывки из англий­ского перевода книги Павла Алеппского. Широкому изучению этот замечательный памятник стал доступен только в начале XX века.

Этим обстоятельством объясняется то, что многие известные историки России и Русской церкви незначительно использовали "Путешествие" архидиакона Павла Алеппского. Так, С. М. Со­ловьев в "Истории России" в соответствующих разделах поль­зуется этим источником лишь мимоходом. Историк Русской церкви высокопреосвященный Макарий (Булгаков), митрополит Московский и Коломенский, вынужден пользоваться английским переводом Бельфура, но он стремится очень широко привле­кать этот ценнейший материал. Филарет (Гумилевский), архиепископ Черниговский, в своей "Истории Русской Церкви" совсем не использует "Путешествие" Павла Алеппского.

В начале XX века на Павла Алеппского как на признанный авторитет ссылаются уже в учебной духовной литературе.

Необычайное обилие и разнообразие фактических сведений, содержащихся в "Путешествии" архидиакона Павла, быстро сде­лали этот источник достоянием многих авторов, писавших на самые различные темы. Уже упомянутый нами Аболенский (по переводу Бельфура) написал работу обобщающего характера "Московское государство при царе Алексее Михайловиче и Па­триарх Никон по запискам архидиакона Павла Алеппского". Эта работа написана целиком на основании "Путешествия" Пав­ла Алеппского. В 1916 году вышла в свет книга протоиерея Александра Голосова "Церковная жизнь на Руси в половине XVII века и изображение ее в записках Павла Алеппского" (Житомир, 1916). Во многих исторических работах "Путешествие" используется наряду с другими источниками.

В советской исторической науке "Путешествие" Павла Алепп­ского известно, но используется мало. Так, например, в фунда­ментальном коллективном труде Института истории Академии наук СССР "Очерки истории СССР. Период феодализма, XVII век" на свидетельства Павла Алеппского как на авторитетный источник делаются ссылки в главах: "Ремесло и мелкое произ­водство" (о мерах и способе кирпичной кладки), "Торговля" (о рынке в Москве); "Русская культура" (об отливке огромного колокола в Кремле, о русской иконописи); "Молдавия" (о государственном строе, управлении, восстании в Яссах в 1653 году, о движении гайдуков).

Язык "Путешествия", даже в русском переводе, удивителен. Это живая яркая разговорная речь. Павел Алеппский пишет, обращаясь к своему близкому другу, некоему диакону Гавриилу, сыну Константина, золотых дел мастера, который, по словам Павла, "редкость своего века, единственный в своем столетии и эпохе... исполненный совершенства и превосходнейших качеств, чрезвычайных познаний и глубокого образования" и который будто бы и уговорил Павла вести во время путешествия дневники и записи. Форма повествования выбрана очень удачно. Местами рассказ архидиакона Павла приобретает характер довери­тельной дружеской беседы. Частые лирические отступления, эмо­циональность, ироническое описание собственных переживаний, образность речи делают произведение архидиакона Павла ярким литературно-художественным явлением своего времени. И сейчас "Путешествие" читается очень легко, с неослабевающим интере­сом, как читаются вообще все талантливо и увлекательно напи­санные записки путешественников.

ГЛАВА I

ПРИБЫТИЕ АНТИОХИЙСКОГО ПАТРИАРХА В РОССИЮ

"... В субботу 10 июня (1654) мы подъехали к берегу великой реки Нистроса (Днестра), которая составляет крайний предел страны Молдавской и начало границы земли казаков. Мы пере­правились через реку на судах. Наш владыка патриарх был одет в мантию и держал в правой руке крест, ибо, по существующему в земле казаков и Московской обычаю, благословлять можно не иначе, как только со крестом... Высадившись на берег, мы подня­ли деревянный позолоченный крест... на высоком красном шесте; его нес один из священников, по принятому в земле казаков обычаю; здесь только перед патриархом носят крест на шесте. Навстречу ему вышли тысячи народа в несметном множестве (Бог да благословит и умножит их!). То были жители города по имени Рашков... В числе встречавших были, во-первых, семь священников в фелонях с крестами, ибо в городе семь церквей, затем - диаконы со многими хоругвями и свечами, потом - сотник, то есть начальник крепости и города (войсковой началь­ник), войско и певчие, которые как бы из одних уст пели стихиры приятным напевом. Все пали ниц пред патриархом и стояли на коленях до тех пор, пока не ввели его в церковь. В городе ни­кого не оставалось, даже малых детей: все выходили ему на­встречу".

Так произошло, по свидетельству Павла Алеппского, прибы­тие патриарха АнтиохийскогоМакария в пределы русских зе­мель. Атмосфера глубокой торжественности, всенародного благоговейного почтения, сердечного радушия и широкого госте­приимства сразу окружила антиохийских гостей. Такая обстанов­ка сохранялась во все время их путешествия по России, вплоть до отъезда на родину.

В городах и селениях Украины патриарху Макарию устраива­лись великолепные встречи, жители от мала до велика выходили за город или на улицы, чтобы сподобиться патриаршего благословения, в силу которого они очень верили, в 1654 году во всех церквах Украины уже поминались царь Алексей Михайлович и митрополит Сильвестр, так как, по словам Павла, "казаки в согласии с гетманом Хмелем, "присягнули царю и подчинили ему свою землю", что произошло "при посредстве патриарха (Никона) и по причине ревности московитов к православной вере". Однако впереди была еще долгая война и кровопролит­ные сражения. Немудрено поэтому, что Богдан Хмельницкий спешил встретиться с патриархом Макарием и заручиться его благословением. Эта встреча впервые состоялась в городе Богуславле, куда гетман прибыл специально, чтобы приветствовать патриарха Макария.

Личность Богдана (Зиновия) Хмеля приводит антиохийских гостей в неописуемое восхищение. Павел Алеппский не скупится на похвалу, описывая его глубокую веру, мужество, скромность, легендарные подвиги. Характеристика "гетмана Хмеля", наряду с характеристикой Алексея Михайловича, — самая яркая личная характеристика во всей книге Павла Алеппского. Вот как он описывает встречу гетмана и патриарха. Гетман "подъехал от городских ворот с большой свитой, среди которой никто не мог бы его узнать: все были в красивой одежде и с дорогим оружием, а он был одет в простое короткое платье и носил малоценное оружие. Увидев нашего патриарха издали, он сошел с коня, что сделали и другие бывшие с ним, подошел к нему, поклонился и, дважды поцеловав край его одеяния, приложился ко кресту, и облобызал его правую руку, а наш владыка патриарх поцеловал его в голову. Где глаза ваши, господари Молдавии и Валахии? Где ваше величие и высокомерие? Каждый из вас ниже любого из полковников, его подчиненных: Господь по правосудию и спра­ведливости осыпал его дарами и наделил счастием в мере, не достижимой царям. Он тотчас взял под руку нашего владыку патриарха и пошел с ним шаг за шагом, пока не ввел его внутрь крепости, при чем плакал... О читатель! Ты мог бы быть свидете­лем разумности его речей, его кротости, покорности, смирения и слез, ибо он был весьма рад нашему владыке патриарху, чрезвы­чайно его полюбил и говорил: "Благодарю Бога, удостоившего меня перед смертью свиданием с Твоею святостью". Он много разговаривал с ним о разных предметах, и все, о чем просил наш патриарх, он покорно исполнил... Затем гетман расспрашивал нашего патриарха о многих предметах. Потом мы поднесли ему подарки на блюдах... Этот Хмель, муж преклонных лет... бесхи­тростный, спокойный, молчаливый, не отстраняющийся от лю­дей; всеми делами занимается лично, умерен в еде, питье и одежде... Всякий, кто увидит его, подивится на него и скажет: "Так вот он, этот Хмель, коего слава разнеслась по всему миру". Как нам передавали, во франкских землях сочиняли в похвалу ему поэмы и оды... Пусть его наружность невзрачна, но с ним Бог, а это великая вещь... Какой контраст, Хмель, между твоим (громким) именем и деяниями и твоим внешним видом! Поисти­не Бог с тобою!" За обедом, проходившим довольно скромно, но очень радушно, гетман посадил патриарха на главное место, а сам сидел ниже. Так прошло их первое свидание. Вторая встреча состоялась в самом стане казачьих войск, которые готовились к походу, ибо путь патриарха проходил как раз через их военный лагерь. Гетман задержал выступление войска в поход, ожидая прибытия патриарха.

"Мы въехали в середину войска, - пишет Павел Алеппский. - Ты мог бы видеть тогда, читатель, как тысячи и сотни тысяч их, стараясь опередить друг друга, спешили толпами, чтобы приложиться к деснице и кресту нашего владыки патриар­ха, бросались на землю так, что лошади (патриаршего) экипажа остановились. Наконец, доехали до палатки гетмана Хмеля, маленькой и невзрачной. Он вышел навстречу нашему владыке патриарху и сделал ему земной поклон. Тогда наш патриарх прочел над ним молитву о войне и победе, призывая Божие благословение на него и его войско". Гетман ввел патриарха в свою палатку, и наблюдательный Павел заметил, что здесь не было дорогих ковров, а вместо них - простой половик, и на столе, где перед этим обедал Хмель, стояло только блюдо с вареным укропом. "Смотри же, какова воздержанность!" — вос­клицает Павел.

Имея с собой письма гетмана к царю и патриарху Никону, а также к воеводе пограничного с Украиной города Путивля, антиохийские гости направились далее, получая на всем пути бесплатное питание и лошадей по распоряжению гетмана.

Трудно передать радушие и благоговение, с какими повсюду встречали антиохийских гостей. Работавшие в поле бросали ра­боту и издали крестились и кланялись экипажу святителя, во всех селениях и городах духовенство и народ торжественно выходили с хоругвями и иконами на встречу патриарха. Выходя из экипажа, он всегда прикладывался к иконам и крестам, часто входил в церкви, во многих совершал богослужения.

В свою очередь, страдания украинского народа вызывали у антиохийских путешественников самое искреннее сочувствие. Не­однократно Павел Алеппский разражается гневными обличения­ми "врагов веры", "врагов Христа", как он именует "ляхов", за те неисчислимые бедствия, которые они принесли Украине. Глу­бокая набожность украинского народа, его простота, красивые народные и церковные обычаи, умилительное пение детей за церковными службами наполняют душу Павла Алеппского искренней симпатией и любовью к украинцам. С теплым чувст­вом пишет он о них.

"Ты увидишь, читатель, в доме каждого человека по десяти и более детей с белыми волосами на голове; за большую белизну мы называли их старцами. Они погодки и идут лесенкой один за другим, что еще больше увеличивало наше удивление.Дети выходили из домов посмотреть на нас, но больше мы на них любовались; ты увидел бы, что большой стоит с краю, подле него — пониже его, на пядень, и так все ниже и ниже, до самого маленького с другого края. Да будет благословен их Творец! Что нам сказать об этом благословенном народе? Из них убиты в эти годы во время походов сотни тысяч, и татары забрали их в плен тысячи; моровой язвы они прежде не знали, но в этом году она появилась у них, унося из них сотни тысяч в сады блаженства. При всем том они многочисленны, как муравьи, и бессчетнее звезд".

Торжественна была встреча патриарха Макария в Киеве. "Со­тник и его отряд провожали нас со знаменами... Мы издали видели блестящие купола монастыря и церкви Святой Софии. Когда мы поднялись на склон горы, нашего владыку патриарха встретил игумен этого монастыря, именуемый архимандритом... С ним был епископ, проживавший в его монастыре, и монахи. Патриарха посадили в монастырский экипаж, имеющий вид цар­ского, покрытый позлотой, а внутри весь обитый красным барха­том, и нас повезли по направлению к монастырю".

Еще более торжественные и великолепные встречи ожидали антиохийских гостей в Московии. Весьма характерной, с точки зрения русских обычаев, была встреча в пограничном Путивле.

В Москве давно с нетерпением ожидали прибытия патриарха Макария. Воеводе Путивля уже за два года перед этим был дан царский наказ со всей почестью встретить святителя и немедлен­но проводить внутрь страны.

И вот 20 июля 1654 года, в праздник святого пророка Илии, ровно через два года после выезда из Алеппо, путешественники "переехали границу земли казаков и прибыли на берег глубокой реки, называемой Соими (Сейм), которая составляет предел зе­мли Московской". Когда высокие гости были переправлены на другой берег, "на берегу уже были тысячи ратников и множество жителей, коих он (патриарх Макарий) благословил. Ратники с ружьями выстроились впереди нас длинным строем, так что от начала не видать было конца. Мы стали взбираться по крутому подъему на гору... Впереди нас двигались в полном параде пешие ратники по два в ряд. Воевода ожидал нас вдали... но ежечасно посылал... по одному из своих приближенных, который, сойдя с коня, кланялся до земли и говорил: "Воевода, твой ученик, спрашивают твою святость: как ты себя чувствуешь и как совер­шил путь? Слава Богу, что ты прибыл в добром здравии. Мысли воеводы с тобою". Наконец, когда мы приблизились к воеводе на некоторое расстояние, он сошел с коня, а наш владыка патриарх вышел из кареты. Воевода поклонился ему до земли два раза, а в третий раз стукнул головой о землю - таков их всегдашний обычай. Наш владыка патриарх благословил его крестообразно, по тому обычаю, как благословляют у московитов... благословение человека архиереем издали им неизвестно, он должен их стукнуть пальцами... Воззри на эту веру, на это благоговение, эту набожность! Поистине царство приличествует и подобает им, а не нам. Мы были очевидцами, как они бросались на землю и становились на колени в пыль, будучи одеты в свои дорогие кафтаны из превосходной ангорской шерсти с широкими, обиль­но расшитыми золотом воротниками...

Затем они обменялись приветствиями, и после продолжитель­ных расспросов о здоровье и многократного выражения взаим­ной дружбы наш владыка патриарх сел в свой экипаж, а воевода на своего коня". Из города "вышло много священников в ризах и диаконы в стихарях, совершавшие каждение, с хоругвями и иконами, унизанными жемчугом, с крестами и множеством фона­рей. Число священников в облачениях было тридцать шесть, и четыре диакона. Было множество монахов в больших клобуках, в длинных мантиях. Тогда наш владыка патриарх вышел из экипажа, а воевода и правительственные сановники сошли с коней. Сделав земной поклон, наш Владыка приложился к свя­тым иконам, к животворным Евангелиям и к золотым крестам, унизанным жемчугом. Затем старшие белые священники и игуме­ны простых монастырей лобызали его десницу, делая земной поклон и... говоря: "Через Твое прибытие снизошло благослове­ние на всю Московскую землю". Они вошли перед нами в город. По обычаю, мы шли пешком, воевода со своими приближенными следовал позади нашего владыки, войско шло впереди, а священ­ники посередине, перед нашим владыкой попарно, благочинно, не теснясь. Если кто-нибудь, постигнутый гневом Милосердного, встречался едущим верхом по тем улицам (где мы проходили), то его до изнеможения били палками и кнутами, говоря ему: "Как! Царь идет пешком, а ты разъехался во всю ширину!" - и сбрасывали с лошади на землю. Всякий раз, как мы проходили мимо церкви, ребятишки и церковнослужители звонили в колокола".

Гостей, наконец, поместили в доме протопопа. "Спустя не­много времени явились почетные люди и поднесли нашему вла­дыке патриарху большой дар от имени царя, который несли многочисленные янычары, именно: хлеб и рыбу разных сортов, бочонки с медом и пивом, также водку, вишневую воду и много вина. Старший из них, выступив вперед и став на колени, стукнул головой о землю, что сделали и товарищи его. Наш владыка патриарх преподал им московское благословение... Воевода так­же прислал от себя главных из своих служилых людей с царской трапезой, состоящей из сорока-пятидесяти блюд... Тут были разные варенья и жареная рыба, разнородное печеное тесто с начин­кой таких сортов и видов, каких мы во всю жизнь не видывали, разнообразная рубленая рыба с вынутыми костями, в форме гусей и кур, жареная на огне и в масле, разные блины и иные сорта лепешек, начиненные яйцами и сыром. Соусы все были с пряностями, шафраном и благовониями. Но как описать все царские кушанья? В серебряных вызолоченных чашах были раз­личные водки и английские вина, а также напиток из вишен вроде густого сока... и еще маринованные лимоны - все это из стран франкских. Что же касается бочонков с медом и пивом, то они были в таком изобилии и так велики, как будто наполнены водой.

Старший из служилых людей выступил вперед и, сделав земной поклон со своими товарищами, сказал: "Никита Алексее­вич бьет челом Твоей святости, испрашивая Твоих молитв и благословения, и подносят Твоей святости и Твоему отцовству эту хлеб-соль..."

"Обрати внимание, читатель, на это смирение и благочестие, ибо... этот воевода саном равен визирю... однако его не называли перед нашим Владыкой Патриархом воеводой, как бы следовало его величать, а просто Никита Алексеевич, то есть сын Алексея".

Надо вспомнить, к какой сравнительно скромной обстановке привыкли антиохийские гости у себя на родине и сколько прихо­дилось им терпеть от высокомерия и притеснения османских чиновников, чтобы понять, как должно было подействовать на них щедрое русское гостеприимство, почтение и благоговение верующих русских людей!

В свою очередь, антиохийские гости с трепетом и волнением готовились представлять достоинство своего престола очень строгому русскому благочестию.

"... Мы вступили, читатель, — пишет Павел Алеппский, — во вторые врата борьбы, пота, и трудов, и пощения, ибо все в этой стране, от мирян до монахов, едят только раз в день, хотя бы это было летом, и выходят от церковных служб всегда не ранее как около восьмого часа, иногда получасом раньше или позже... Мы выходили из церкви едва влача ноги от усталости и беспрерывного стояния без отдыха и покоя... Сведущие люди нам говорили, что, если кто желает сократить свою жизнь на пятнад­цать лет, пусть едет в страну московитов и живет среди них, как подвижник, являя постоянное воздержание и пощение, занимаясь чтением (молитв) и вставая в полночь. Он должен упразднить шутки, смех и развязность и отказаться от употребления опиума, ибо московиты ставят надсмотрищиков при архиереях и при монастырях и смотрят за всеми, сюда приезжающими, нощно и денно, сквозь дверные щели наблюдая, упражняются ли они непрестанно в смирении, молчании, посте и молитве, или они пьянствуют, забавляются игрой, шутят, насмехаются или бра­нятся. Если бы у греков была такая же строгость, как у москови­тов, то они до сих пор сохраняли бы свое владычество... Моско­виты никого (из провинившихся иностранцев) не отсылают назад в их страну... но, видя, что приезжающие к ним (некоторые) монахи совершают бесстыдства... они после того как прежде вполне доверяли им, стали отправлять их в заточение, ссылая в ту страну мрака, в частности же за курение табаку предавать смерти. Что скажешь, брат мой, об этом законе?".

Павел Алеппский вполне оправдывает эту строгость. И хотя на самом деле все оказалось не так уж жестоко и страшно в "стране московитов", можно было даже шутить и иметь много добрых знакомств, все же в большинстве предупреждения "сведу­щих людей" о строгости нравов в русском обществе оказались вполне справедливы, что еще будет отмечено в свое время, и антиохийские гости хорошо сделали, что заранее подготовились к "жизни подвижников".

Антиохийский патриарх сразу стал деятельным участником русской церковной жизни. В Коломне, где антиохийских гостей застигла страшная "моровая язва", унесшая жизни многих сотен тысяч людей, в том числе и духовенства, патриарх Макарий, по просьбе властей и духовенства, совершил множество рукополо­жений священников и диаконов. А в праздник Богоявления 1655 года в Коломне "народ собрался тысячами из деревень, когда услышал, что антиохийский патриарх намерен освятить воду".

В Коломну навестить патриарха Макария приезжал по пути в Москву архиепископ Рязанский Мисаил, свернув для этого с дороги на 40 верст. С великим благоговением принял он благо­словение святителя и много беседовал с ним, поделившись, ме­жду прочим, тем, как он недавно обратил ко Христу и крестил 4400 человек из народа, не знавшего Бога, в его епархии, причем крестил их одновременно, в реке, погрузив всех сразу. "Они просветились и восприняли веру с большой любовью".

Но более всего поразил антиохийских гостей царь Алексей Михайлович.

В субботу 10 февраля 1655 года царь прибыл в Москву, где уже находились патриарх Макарий и его многочисленные спут­ники (более 40 человек). Был уже в Москве и патриарх Никон, приехавший за неделю до того, но еще не видевшийся с патриар­хом Макарием. "Никто никак не ожидал, - пишет Павел Алеппский, - что царь возвратится из похода в этом году, в разгар войны со своими врагами, злыми ляхами. Его войска завоевали крепости и города... Заботой и намерением царя было не давать им отдыха и неотступно преследовать, пока не уничто­жит их вконец. Поэтому большинство его войска зимовало в стране ляхов". И вдруг неожиданно царь приезжает в Москву. Каково же было изумление антиохийских гостей, когда Алексей Михайлович при встрече сказал патриарху Макарию: "Воистину ради Тебя, отец мой, я прибыл, чтобы свидеться с Тобою и получить Твое благословение".

Очень подробно описывает Павел Алеппский удивительно красочное зрелище въезда русского царя в Москву под звон бесчисленных колоколов. Парад различных полков, одежда, воо­ружение и знамена их живо описаны наблюдательным алеппцем.

После утомительной процедуры приготовления и подробней­шей поименной записи многочисленных подарков, которые Кир Макарий собирался поднести царю, "в понедельник 12 февраля 1655 года, когда бывает память святителя Мелетия, Патриарха Антиохийского... могущественный царь благоволил иметь свида­ние с отцом Кир Макарием, Патриархом Антиохийским". Па­вел Алеппский очень подробно рассказывает об этой встрече, отмечая, как всегда, множество интересных бытовых под­робностей.

Выяснив из хроник, что антиохийский патриарх (каковым был Иоаким Дау) приезжал в Москву только один раз, "при царе Иване", Алексей Михайлович распорядился, чтобы весь тот по­чет, который был оказан тогда патриарху Иоакиму, был теперь оказан "вдвойне" патриарху Макарию.

От самых ворот подворья Кирилло-Белозерского монастыря в Кремле, где была устроена резиденция патриарха Макария, до царского дворца с обеих сторон дороги стояли царские стрельцы, каждый со знаменем в руке. Впереди патриарших саней также шли стрельцы, неся патриаршие подарки. С такой торжествен­ностью состоялся въезд антиохийского патриарха во дворец. Павел Алеппский сопутствовал своему отцу. После многих тор­жественных церемоний гости вошли в тронный зал. Макарий "еле слышным голосом", как научили его московиты, пропел перед иконами "Достойно есть", поклонился иконе, затем царю, "который, сойдя с трона, встретил его с непокрытою головою и поклонился ему (патриарху) до земли. Когда он встал, наш владыка патриарх благословил его по-московски: на чело, грудь и плечи и поцеловал его, по обычаю, в плечо; царь же поцеловал владыку в голову и облобызал его правую руку". После обычных приветствий и вопросов о здравии царь пригласил патриарха Макария сесть в кресло подле трона, сам сел на трон, но оставал­ся ввиду присутствия вселенского патриарха все время с непо­крытой головой.

В беседе Алексей Михайлович сказал, что покинул войско в походе только из-за патриарха Макария. "Ибо давно уже слышал о Твоем приезде ко мне и сильно желал лицезреть Тебя. Я знаю Твою святость и прошу Тебя всегда взывать к Богу и молиться за меня", — добавил он. Патриарх Макарий сравнил его со святым царем Константином и пожелал ему наследовать его престол вовек. Это произвело на Алексея Михайловича силь­ное впечатление, и он в радости вторично поцеловал руку патриарха.

После приема патриарших подарков Алексей Михайлович, прощаясь с патриархом Макарием, взял его под руку и лично проводил "почти до дверей". Весь этот почет был оказан, по свидетельству царских переводчиков, только патриарху Макарию, всех до того приезжавших патриархов принимали гораздо более официально и сдержанно.

В тот же день состоялась первая и тоже очень радушная встреча патриарха Макария с патриархом Никоном. При этом патриарх Никон, сняв клобук, просил патриарха Макария благословить его, что последний и сделал "с трудом", после многих уговоров.

Подобное же радушие и почет оказывались патриарху Макарию затем постоянно. Было много царских и патриарших обедов, которые очень детально и ярко описаны архидиаконом Павлом Алеппским, много серьезных и задушевных бесед.

Неподдельной симпатией и любовью окружили русские люди архидиакона Павла, человека, с которым можно было чувство­вать себя свободней, чем с его отцом. К молодому архидиакону относились по-дружески, секретничали, шутили с ним. Всех очень умилило, когда в конце своего пребывания в Москве архидиакон Павел стал возглашать ектению "Рцем вси" по-русски. Царь был очень ласков с Павлом и под конец удостоил его шутливым восклицанием: "О агиос архидиаконос (о святой архидиакон), ты великий человек".

Антиохийский патриарх посетил Троице-Сергиеву лавру, Новгород и окрестности его, а также Саввино-Сторожевский монастырь — излюбленное место отдыха Алексея Михайловича. Такого не удостаивался ни один из патриархов, ранее приезжав­ших в Москву. В Москве антиохийские гости провели два года, что тоже было неслыханно.

Такие гостеприимства и радушие со стороны патриарха, царя и всего русского общества были тем более удивительны, что в те времена к иностранцам, даже православным, сохранялось в Рос­сии довольно осторожное отношение. Простых архимандритов и игуменов, священников или монахов, по своей воле пытавшихся приехать в Россию, вообще не пускали в ее пределы, и таковые вынуждены были ждать какого-либо архиерея, чтобы при­строиться к нему под видом его спутников. Но и в этом случае, если обман обнаруживался, их высылали обратно. Впускали лишь тех, кто изъявлял желание остаться в России навсегда, чтобы молиться за царя. Их помещали под строгий надзор. Православным иностранным гостям запрещалось без разреше­ния и сопровождения ходить по городу. Каждый приезжавший в Россию должен был иметь при себе рекомендательные письма от известных русским властям авторитетных лиц.

По отношению к инославным иностранцам порядки были еще строже. Зарубежным купцам разрешалось торговать и иметь свои лавки, но какое-либо личное общение с ними было русским строго запрещено. "Что же касается священников и монахов, то они отнюдь не смеют разговаривать с кем-либо из фран­ков; на это существует строгий запрет", — пишет Павел Алеппский.

Чем объяснить то особенное радушие и доверие, каким поль­зовались антиохийские гости?

Начавшиеся церковные преобразования, социальные и рели­гиозные настроения и разногласия в русском обществе, большая война с Польшей, опустошительная моровая язва, как бич Божий обрушивавшаяся на страну, личные переживания — все это вме­сте взятое побуждало и московского царя и патриарха с особен­ной надеждой прибегать к духовной и молитвенной поддержке как нельзя более кстати приехавшего антиохийского патриарха, высоким духовным авторитетом которого каждый из них желал воспользоваться для всеобщего умиротворения и успеха в своих делах. Архидиакон Павел пишет: "Как они (киевские ученые монахи), так и вся эта страна до Московии твердо веруют, что патриарх Антиохийский есть обладатель власти вязать и решить, что он - наследник апостола Петра, коему одному поручил Господь Христос вязать и решить на Небе и на земле, и что он древнейший из патриархов. От него они брали листы отпущения грехов с великой верой и полным упованием"

ГЛАВА II

РЕЛИГИОЗНО-НРАВСТВЕННОЕ СОСТОЯНИЕ РУССКОГО

ПРАВОСЛАВНОГО ОБЩЕСТВА СЕРЕДИНЫ XVII ВЕКА

Религиозно-нравственное состояние Церкви как общества ве­рующих людей определяется духовной значимостью того нравственного идеала, который господствует в этом обществе. Нравственные нормы, диктуемые идеалом, по немощи человече­ской часто нарушаются, что вполне естественно для поврежден­ной человеческой природы. Но пока идеал сознательно не отверг­нут, пока ему поклоняются и по мере сил стараются ему следо­вать, он жив и является основной нравственной организующей силой.

Нравственной опорой для Русской церкви середины XVII века был овеянный общей любовью идеал подвижника-монаха, посвя­тившего себя всецело служению Богу. Нравственные примеры святых отцов, особенно таких прославленных русских подвижни­ков, как преподобные Сергий Радонежский, Савва Сторожевский, Зосима и Савватий Соловецкие, Варлаам Хутынский и другие, живо воплощали этот идеал. Они являли образцы исполнения заповедей Господа о любви к Богу и ближнему, об отвержении себя ради Христа и Евангелия. Отсюда понятно, почему вся церковная и отчасти домашняя жизнь верующих русских людей была построена сообразно с монашеским уставом. Мирские лю­ди отличались от монахов только возможностью вступить в брак и тем, что жили не в монастырских стенах, занимаясь мирскими делами. Во всем остальном, особенно в нравственном укладе жизни, они должны были подражать монахам; это вменялось в обязанность, имело силу духовного закона.

Монастырский уклад жизни русских верующих людей опреде­лял их отношение к молитве и посту, что находило выражение в усердном посещении церковных богослужений, общей воздерж­ности и точном соблюдении уставных предписаний.

Павел Алеппский свидетельствует, что русские "ежедневно и в каждом приходе все присутствуют в своей церкви: мужчины, малые дети и женщины... Во всех их церквах выходят от обедни только после третьего часа, до которого они постятся... Всему этому причина — их великое желание постоянно бывать у церко­вных служб... У них это считается обязанностью, которую они ежедневно исполняют".

При этом богослужения отличались такой продолжитель­ностью, что это неоднократно становилось поводом для самых искренних жалоб и сетований Павла Алеппского. Будучи на Украине, он писал: "Представьте себе, читатель, они стоят от начала службы до конца неподвижно, как камни, беспрерывно кладут земные поклоны и все вместе, как бы из одних уст, поют молитвы; и всего удивительнее, что в этом принимают участие и маленькие дети. Усердие их к вере приводило нас в изумление. О, Боже, Боже! Как долго тянутся у них молитвы, пение и литургия!"

Антиохийские гости, не привыкшие к многочасовым богослу­жениям, "тяжко страдали", выходя из церкви "едва волоча ноги" и "умирая от усталости".

По большим праздникам, пишет архидиакон Павел, "мы выходили от обедни только перед закатом, и когда мы еще сидели за столом, начинали уже звонить к вечерне, мы должны были вставать и идти к службе. Какая твердость и какие порядки! Эти люди не скучают, не устают, и им не надоедают беспреры­вные службы и поклоны, причем они стоят на ногах, с непокры­тою головой при... сильном холоде, не ропща и не скучая продол­жительностью служб, которые до крайности длинны".

"Мы дивились на порядки в их церквах, - пишет в другом месте архидиакон Павел, - ибо видели, что они все от вельмож до бедняков прибавляли к тому, что содержится в... постановлениях Типикона, прибавляли постоянные посты, не­уклонное посещение служб церковных, непрестанные большие поклоны до земли... пост ежедневный до девятого часа или до выхода от обедни. Ибо у них, — замечает далее Павел, - нет различия между чином монастырей и чином мирских церквей - все равно".

Особенно изнурительным для гостей были, конечно, великопостные богослужения, отличавшиеся еще большей длитель­ностью. Архидиакон Павел иногда просто заболевал после них на долгое время. Что же касается того, с каким усердием русские верующие люди участвовали в службах Великого поста, то доста­точно привести только одно свидетельство. В среду, во время чтения великого канона преподобного Андрея Критского, в 1656 году все присутствовавшие в церкви москвичи положили, по подсчетам Павла Алеппского, более тысячи земных поклонов, не считая поклонов до и после канона! У Павла Алеппского по этому поводу часто вырываются замечания, что "все они, без сомнения, истинно святые...".

Самый вход в храм Божий совершался с большим благогове­нием. Люди, входя, делали несколько земных поклонов, кланя­лись на все стороны тем, кто уже был в храме. "Что касается их крестного знамения, — свидетельствует Павел Алеппский, — то достаточно назвать его московским — оно совершается ударом пальцев о чело и плечи... При произнесении (за богослужением) умилительного имени: Богородица... все они стукают лбами о землю, становясь на колени... по любви к умилительному имени Девы... так же поступают их мальчики и девочки, ибо вскормле­ны молоком веры и благочестия... Как они умеют, будучи ма­ленькими, творить такое крестное знамение?! Как умеют кла­няться присутствующим?! А мы не умеем креститься подобно им, за что они насмехались над нами, говоря: "Почему вы проводите каракули на груди, а не ударяете пальцами о чело и плечи, как мы?" Мы радовались на них. Какая эта благословенная страна, чисто православная!".

Опоздание в храм на богослужение строго наказывалось. На Украине на дверях церквей висела обычно тяжелая цепь. Опоз­давшего в храм привязывали этой цепью к дверной створе, на которой он висел, не будучи в состоянии шевельнуться, до конца службы — "это его епитимия". А в Москве однажды не явив­шихся к воскресной службе бояр царь Алексей Михайлович приказал привести под стражей к церкви и выбросить у всех на виду прямо в Москву-реку в дорогих боярских одеждах, пригова­ривая: "Вот вам награда за то, что вы предпочли спать со своими женами до позднего утра этого благословенного дня...".

Сугубым благолепием, чинностью и длительностью отлича­лись, конечно, архиерейские служения, и особенно службы свя­тейшего патриарха Никона в присутствии царя. После одного такого богослужения пораженный Павел Алеппский записал: "...Мы простояли с ними на ногах целых семь часов на железном полу, при сильном холоде и пронизывающей сырости. Но мы почерпали себе отраду в том, что видели у этого народа. Мало было патриарху продолжительной службы и длинного синаксария: он еще прибавил в конце проповедь и многие поучения. Бог да даст ему чувство меры! Он не пожалел ни царя, ни даже нежных детей. Я хотел бы знать, что бы у нас сказали, и стали бы так терпеть!.. Но нет сомнения, что Творец (да будет прославлено имя Его!) даровал русским Царство, которого они достойны и которое им приличествует, за то, что все заботы их — духовные, а не телесные. Таковы они все".

Наряду с молитвой важнейшее место в жизни людей имел пост.

Ранее уже отмечалось, что русские постились ежедневно до 2—3 часов дня, кроме того, очень строго соблюдали среды и пятницы и все годовые посты. Несмотря на то что, по церковному уставу, постных дней в году получается больше, чем скором­ных, верующие прилагали к этому еще и особые личные посты. Но самым замечательным был Великий пост! К нему тщательно готовились и вступали в пост с твердой решимостью к подвигам самоотвержения, испросив при этом друг у друга прощения за все вольные и невольные обиды. Постились обычно так: первые два дня первой седмицы вообще не вкушали ничего, в среду, после литургии преждеосвященных даров, подкреплялись холодной пи­щей без масла и компотом и затем снова не вкушали ничего до утра субботы, все это время неопустительно посещая богослуже­ния и предаваясь дома подвигам молитвы и трезвения.

"Все жители, — пишет Павел Алеппский, — в течение ее (то есть первой седмицы. Авт.) не производят ни купли, ни продажи, но неопустительно присутствуют за богослужениями в своих (приходских. — Авт.) церквах. Царские ратники обошли питейные дома, где продают вино, водку и прочие опьяняющие напитки, и все их запечатали, и они оставались запечатанными в течение всего поста. Горе тому, кого встречали пьяным или с сосудом хмельного в руках! Его обнажали в этот сильный холод и скручивали ему руки за спиной: палач шел позади него, провоз­глашая совершенное им преступление и стегая его по плечам и спине длинной плетью из бычьих жил: как только она коснется тела, тотчас же брызнет кровь". Далее таковых несчастных сажали в тюрьму на некоторое время. Особенно строгий надзор за жителями осуществлялся на первой седмице поста, по средам и пятницам, на страстной седмице и светлой (пасхальной), "чтобы люди не пьянствовали, а то их стегают без всякого милосердия и жалости". На страстной седмице постились до вечера четверга и затем до кануна Пасхи вновь не вкушали ничего.

Пасхальные торжества проходили в тихой радости, очень светло. Пасхальную седмицу стремились сделать именно светлой во всех отношениях.

Павел Алеппский отмечает, что винные лавки и питейные дома оставались запечатанными до Фомина воскресенья, что за этим на светлой седмице следят даже строже, чем на первой седмице поста. "Равным образом, — говорит он, — и в течение всего года питейные дома обыкновенно остаются закрытыми от кануна воскресенья до утра понедельника, так же делается во время больших праздников".

Дух монастырского устава сохранялся и в домашнем быту, и в общественной жизни.

"У всякого в доме, — свидетельствует архидиакон Павел, - имеется бесчисленное множество икон, украшенных золотом, серебром и драгоценными камнями, и не только внутри домов, но и за всеми дверями, даже за воротами домов; и это бывает не у одних бояр, но и у крестьян в селах, ибо любовь их к иконам и вера весьма велики. Они зажигают перед каждой иконой по свечке утром и вечером; знатные же люди зажигают не только свечи, но и особые светильники".

"Больше всего мы дивились их чрезвычайной скромности и смирению перед бедными и их частым молением с утра до вечера пред всякой встречной иконой. Каждый раз, когда они увидят издали блестящие кресты церкви, то, хотя бы было десять церк­вей одна близ другой, они обращаются к каждой и молятся на нее, делая три поклона. Так поступают не только мужчины, но еще более женщины". В другом месте антиохийский гость замечает, что "у всех них на дверях домов и лавок и на улицах выставлены иконы, и всякий входящий и выходящий обращается к ним и делает крестное знамение... Равно и над воротами городов, крепостей и укреплений непременно бывает икона Вла­дычицы внутри и икона Господа снаружи в заделанном окне, и пред нею ночью и днем горит фонарь... Так же и на башнях они водружают кресты. Это ли не благословенная страна? Здесь, несомненно, христианская вера соблюдается в полной чистоте... Исполать им! О, как они счастливы!"

Духовенство пользовалось у верующих людей особым почте­нием и уважением. Перед архиереем воеводы стоят с непокрытой головой, не смея сесть даже по приглашению. Это почтение распространялось и на простых сельских священников. "Воеводы и власти равным образом уважают и почитают их и, как нам приходилось видеть, снимают пред ними свои колпаки... Когда священник идет по улице, то люди спешат к нему с поклоном для получения благословения..."

Огромным уважением в народе пользовался святейший пат­риарх Никон. Сравнивая любовь к нему с приверженностью като­ликов к Римскому папе, Павел Алеппский свидетельствует, что они "слышали и видели от всех этих воевод, от других вельмож, священников и всех вообще московитов благожелания, хвалы, благо­дарения и большую веру к их патриарху, имя которого не сходит у них с языка, так что они, кажется, любят его как Христа".

В обществе православные люди вели себя со всяким смире­нием и взаимной почтительностью. "... Ежели случится, — пишет Павел, — что архиерей передает какую-либо вещь кому-либо из мирян, то делает поклон тому человеку, хотя бы то был мальчик или женщина. Также и воевода кланяется нищим, и даже священ­ники кланяются женщинам и детям. Они делают головой покло­ны друг другу постоянно".

"Подлинно этот народ христианский и чрезвычайно набо­жен", - замечает Павел по поводу того, что в предчувствии смерти русские имели обычай причащаться и принимать монаше­ский постриг, посвящая себя всецело Богу. Так делали не только старики, но и юноши, и молодые женщины, завещая при этом свое имущество монастырям и церквам.

Самым большим грехом и пороком у русских считалась гордость. Павел Алеппский говорит об этом так: "... Гордость им совершенно чужда, и гордецов они в высшей степени ненавидят. Так мы видели и наблюдали, Бог свидетель, что мы вели себя среди них как святые, как умершие для мира, отказавшиеся от всяких радостей, веселья и шуток, в совершеннейшей нравствен­ности, хотя по нужде, а не добровольно".

Среди других пороков, подвергавшихся суровым наказаниям, Павел Алеппский отмечает взяточничество и вымогательство. Так, например, в прошлом воеводой города Путивля был некий боярин, повинный в этих беззакониях. Из-за него от голода, холода и болезни умерли в Путивле два восточных архиерея. По дознании дела воевода и его приближенные были подвергнуты пыткам и казнены "в назидание другим". Перед приездом антиохийских гостей произошел показательный случай. Некий боярин, получив крупную взятку в области, куда он был послан для сбора людей по воинской повинности, стал ходатайствовать перед царем о том, чтобы он избавил их от участия в походе. Выяснив дело, Алексей Михайлович зарубил его собственноруч­но саблей прямо в боярской Думе. Нравственное влияние по­добных действий не нуждается в пояснении.

"Мы заметили, - пишет Павел, — что они казнят смертью без пощады и помилования за четыре преступления: за измену, убийство, святотатство и лишение девицы невинности без ее согласия... Мы видели, что некоторым срубали головы секирой на плахе. Это были убийцы своих господ. Видели, что одного сожгли в доме, который сделали для него на площади... он умышленно поджег дом своего господина. Непременно сожигают также содомита... Также кто поносит царя, никогда не спасется от казни, как мы тому были свидетелями". Ювелиру, если он совершил подделку, заливали в рот его же расплавленное изде­лие: "это хорошо известный строгий закон". Воров казнили позором, бичеванием и тюрьмой. Дезертиров вешали или сажали в тюрьму после многих побоев. "Горе тому, кто совершил пре­ступление, богатый он или бедный! Никакое заступничество, никакой подкуп не принимаются: над ним совершают суд спра­ведливо... ибо до такой строгости, какая у них существует, не достигал никто из царей".

Высоко ценились добродетели: христианская любовь, странноприимство, благотворительность. В записках Павла Алеппского встречается немало умилительных примеров этих добродете­лей в самых разных людях.

В годины народных бедствий, каковыми была, например, моровая язва 1654 года, первым единодушным стремлением православных было обращение к покаянию и очищению, сугу­бым молитвам и посту. В Коломне, где в то время находился антиохийский Патриарх Макарий, к нему явились власти и знат­ные горожане с просьбой благословить им строгий пост в течение недели. Но патриарх благословил только на три дня. "Воевода издал приказ, чтобы в течении трех дней не резали скот и не открывали питейных домов... Все постились в течение этих трех дней строго, не вкушая ничего до девятого часа, и наперерыв друг перед другом стремились к службам церковным с полным благо­говением и страхом, даже маленькие дети".

В Русской церкви того времени, особенно в московских Кре­млевских соборах, хранилось бесчисленное множество святынь, мощей и реликвий. Павел Алеппский перечисляет в своей книге наиболее замечательные из них. По его просьбе патриарх Мака­рий спросил патриарха Никона, есть ли у них список всех свя­тынь. Патриарх Никон ответил, что есть, но он находится в казне царя. С наибольшим благолепием содержалась в Успенском соборе риза (хитон) Господа Иисуса Христа, хранившаяся в золотом ящичке внутри позлащенного ковчега, который, в свою очередь, помещался в раке в решетчатой часовне, справа от входа в западные двери Успенского собора. "Риза была из тонкой льняной материи темного цвета, поражала всех своим блеском и святостью". Вера русских в святыни, замечает архидиакон Па­вел, не поддается никакому описанию.

При таком благочестии верующего народа, строгости нравов, суровости наказаний за проступки русское православное духо­венство, естественно, старалось быть на подобающей высоте. Всеобщее уважение к духовенству у русских основывалось не только на почитании сана как такового, а должно было подкреп­ляться действительной духовностью и нравственной высотой представителей священного сословия.

Духовность русского священника была одним из источников, питавших и укреплявших веру. Белые священники и диаконы всегда появлялись на людях только в присущей их сану и степе­ням духовной одежде, даже жены их имели отличительные осо­бенности в одежде, о чем будет сказано ниже. Монахи всегда носили свои монашеские одеяния: мантии и клобук. Что же касается архиереев, то, по свидетельству Павла Алеппского, ник­то из мирян не должен был видеть их иначе, как в архиерейской мантии.

С особым благоговением вело себя духовенство в алтаре за богослужением. "Знай, что в этой стране, - пишет архидиакон Павел, — обедня совершается с полным благоговением, страхом и уважением к святым... Диакон всякий раз, как скажет ектению и войдет в алтарь, делает три поклона пред престолом, целует его, кланяется архиерею или священнику". Также и священник, потребив Святые Дары и сняв священные одежды, трижды земно кланялся перед престолом и, приподняв покров, прикладывался к престолу, а затем выходил. "... В этой стране московитов приня­то отнюдь ничего не класть на престол, даже Служебника священ­нического — ничего, кроме Евангелия и креста. Мы были очень осторожны в этом, не клали ни трикирия, ни платка, не касались рукой и т.п.".

Русские священники были подлинными добрыми пастырями своего словесного стада, в буквальном смысле слова полагавши­ми души за други своя. Во время губительной эпидемии моровой язвы, как ее называли, когда множество жителей бежало с наси­женных мест, пытаясь спастись от страшной смерти, все священ­нослужители оставались на своих местах. Павел Алеппский даже не упоминает, чтобы кто-нибудь из них пытался уехать со своего прихода. Обходя крестным ходом с мощами святых и иконами вокруг селений и городов, постоянно совершая водосвятия, нала­гая на самих себя посты, прибегая к усиленным молитвам, русские пастыри делали все, чтобы спасти своих пасомых. Павел Алеппский, видевший все это собственными глазами в округе города Коломны осенью 1654 года, пишет: "Бедствие стало еще тяжелее и сильнее, и смертность чрезвычайно увеличилась. Неко­му было их хоронить. В одну яму клали по нескольку человек друг на друга... Часть священников умерла, и поэтому больных стали привозить в повозке к церквам, чтобы священники их исповедовали и приобщали Святых Таин. Священник не мог выйти из церкви и оставался там целый день в ризе и епитрахили, ожидая больных. Он не успевал, и поэтому некоторые из них оставались под открытым небом, на холоде по два-три дня... Умерли все семь священников здешней соборной церкви и шесть диаконов, в том числе и протопоп и его сыновья — священники, их дети и все его семейство. Так что множество городских и сельских храмов, в том числе и соборная церковь г. Коломны, на долгое время остались совсем без богослужений, так как некому было заступить места множества погибших священнослужи­телей..."

Священникам или диаконам, по распоряжению патриарха, вменялось в обязанность воспитывать и обучать своих сыновей так, чтобы они непременно становились священниками и диаконами.

Духовное сословие вообще старались сохранить в совершен­ной чистоте и всячески оградить от всех возможных подозрений и соблазнов. Особенно наглядно это проявлялось в отношении к овдовевшим священнослужителям. Архидиакон Павел свиде­тельствует: здешние патриархи (Русской церкви) и епархиальные архиереи "отнюдь не дозволяют вдовому священнику служить обедню, но лишь после того, как он примет монашество в каком-либо монастыре и пробудет там несколько лет, дабы, как они полагают, у него всякие мечты исчезли,— они читают над ним молитву и дают ему дозволение служить литургию, да и то после многих ходатайств. Но новый патриарх Никон, любя греческие обряды, уничтожил этот обычай, хотя все-таки никак не остав­ляет вдового священника жить в городе, но монахом в монасты­ре, давая ему дозволение служить обедню.

О второбрачии священнослужителей не могло быть и речи, отдельные случаи такового строго наказывались. Будучи в Троице-Сергиевой лавре, антиохийские гости увидели деревян­ную келью без дверей, с одним лишь отверстием для смотрения, которая была построена по приказу патриарха Никона для трех диаконов, овдовевших и женившихся вторично. Несчастных содержали в ней, не давая пищи. По просьбе патриарха Макария патриарх Никон освободил их.

Много внимания в обществе того времени было уделено случаю с келарем Троице-Сергиевой лавры, занимавшим очень высокое положение, ибо, по словам Павла Алеппского, "в этой стране считают трех правителей: царя, патриарха и келаря Свя­той Троицы". Так вот, келарь был уличен в том, что "брал взятки с богатых ратников монастыря, чтобы им не идти в поход, а посылал вместо них бедных". Патриарх Никон отставил его, сослал в дальний монастырь, а вместо него поставил келарем архиадиакона Арсения (Суханова), который, как известно, два­жды путешествовал на Восток за древними рукописями, святыня­ми и прочим и там, в Алеппо, уже встречался с патриархом Макарием и архидиаконом Павлом.

Следует отметить, что высокая нравственность русского ду­ховенства и его большой авторитет в православном обществе в середине XVII века - заслуга главным образом святейшего патриарха Никона. Мерами очень строгими патриарх Никон во все время своего управления Церковью систематически добивал­ся должной духовно-нравственной чистоты служителей престола Божия. У Павла Алеппского есть множество тому свидетельств. Приведем одно общее высказывание по этому поводу. "От того Бог отступился и тот навлек на себя Его гнев, кто совершил проступок и провинился пред патриархом: пьянствовал или был ленив в молитве, ибо такового патриарх немедленно ссылает в заточение. В прежнее время сибирские монастыри были пусты, но Никон в свое управление переполнил их злополучными настояте­лями монастырей, священниками и монахами. Если священник провинился, патриарх тут же снимает с него колпак: это значит, что он лишен священнического сана. Бывает, что он сам сжалится над ним и простит его, но ходатайства ни за кого не принимает, и, кроме царя, никто не осмелится явиться пред ним заступни­ком". А царь далеко не всегда считал для себя возможным вмешиваться в подобных случаях. Когда однажды во время пребывания антиохийских гостей в Саввино-Сторожевском монастыре некий восточный диакон, сосланный в этот монастырь с запрещением в служении, бил челом Алексею Михайловичу с просьбой, чтобы ему разрешили служение, царь отказал, ответив: "Боюсь, что патриарх Никон отдаст мне свой посох и скажет: возьми его и паси монахов и священников, я не прекословлю твоей власти над вельможами и народом, зачем же ты ставишь мне препятствия по отношению к монахам и священникам?" Это замечание Алексея Михайловича, которое Павел Алеппский сам слышал, характеризует взаимоотношения царской и патриаршей власти в то время.

Очень красочно и подробно у Павла Алеппского описана одежда духовенства различных степеней.

Священники и диаконы носили длинные широкие одеяния из зеленого или коричневого сукна или из цветной ангорской шер­сти со стеклянными или серебряными вызолоченными пуговица­ми от шеи до ног, с застежками из крученого шелка. "Воротник этой одежды суконный или шерстяной, шириною в пядень; он отложной и охватывает шею, доходя до нижней части груди, свободно висит, наподобие того, как надевается епитрахиль... Такова же одежда жен диаконов и священников, дабы знали, что они попадьи. Протопоп делает этот воротник из тяжелой мате­рии, для того чтобы люди отличали его. На голове они носят высокие суконные колпаки, но во все время службы и перед архиереем стоят с непокрытыми головами".

Из других мест книги Павла Алеппского мы узнаем, что отложной воротник однорядок духовенства был также из шелка или шитого бархата, "похожего на осыпанный цветами". Поверх этих цветных однорядок, которые можно уподобить подрясни­кам, духовные лица иногда надевали "широкую верхнюю одежду с большими рукавами, прямую, но не открытую спереди" (рясу?). "Богатые протопопы носили колпаки из зеленого, красного и черного бархата, остальные из сукна, причем под этими колпаками надевались шапочки из красного сукна, прострочен­ные желтым шелком" (скуфья?), с околышем из розовой шелко­вой материи. "Такова же одежда диаконов. Так же одеваются жены духовных лиц... Кроме них, вообще никто не носит такой одежды и таких шапочек".

На Украине священники отличались тем, что носили суконные колпаки "с меховой опушкой", а богатые — "бархатные колпаки с собольим мехом". Протопоп, кроме того, "носил суконную шляпу с крестом", а богатые священники - бархатную, но, вероятно, без креста.

Обувью духовенства, как, впрочем, и всех почтенных граж­дан, служили зеленые, красные, синие сафьяновые сапоги, кото­рые в большом количестве постоянно ввозились персидскими купцами.

Богослужебные облачения духовенства были такие же, как теперь, только наперсных крестов вообще ни у кого из священни­ков не было. О церковных наградах Павел Алеппский совершен­но не упоминает. Протопопов отличали лишь по деталям повсед­невной одежды. Священники и диаконы, по обычаю всех вообще уважаемых людей того времени, непременно носили в обыденной жизни посохи-палки.

Одежда монахов существенно отличалась от одежды белого духовенства. Монахи в России носили черные суконные рясы, а под ними — подрясники, "по большей части из зеленого сукна, а фуфайка и штаны делаются из зеленой бязи, которую привозят к ним персияне". Клобуки монахов до приезда патриарха Мака-рия были шерстяные вязаные, нашитые на скуфью, без твердой основы, глубоко надвигавшиеся на глаза и уши. Монахи носили шерстяные мантии и под одеждой — параманы. Так же одевались и монахини.

На Украине монахи носили черные суконные колпаки, оторо­ченные "искусственным мехом, сделанным из шерсти, наподобие бархата". "Крепы у них очень большие, опускаются на глаза и застегиваются под подбородком пуговицами, когда... монахи обнажают голову, то клобук остается висеть у них за спиной, как это в обычае у капуцинов, только еще красивее, чем у них, и иезуитов; впрочем их одеяния и мантии схожи".

Одежда архиереев состояла из цветного (обычно зеленого) подрясника из "узорчатой рытой камки с собольим мехом, с длинными узкими рукавами. Такова обычная их одежда.На голове носилась суконная скуфья с черным мехом, а сверх нее - большой черный клобук".

ГЛАВА III

РЕЛИГИОЗНО-НРАВСТВЕННОЕ

СОСТОЯНИЕ РУССКОЙ ЦЕРКВИ В СЕРЕДИНЕ XVII ВЕКА

В книге Павла Алеппского есть ценные сведения о личности и деятельности святейшего патриарха Никона. Правда, они часто противоречивы и разбросаны по всему тексту, что, вероятно, связано с вторичным авторским редактированием "Путешествия" во время пребывания Павла Алеппского в России в 1666-1667 годах по поводу суда над патриархом Никоном. И все-таки эти свидетельства архидиакона Павла дают возможность восста­новить живой облик святителя Никона, как он представлялся глазам его современника и очевидца.

Святейший патриарх Никон прежде всего, как нельзя более, своим характером, образом мыслей и жизни соответствовал тому духу, который господствовал в Русской церкви. Выходец из простых крестьян, из самой гущи народа, прошедший большую школу тяжелого монастырского подвига и в личной жизни до кончины остававшийся строгим аскетом и подвижником, па­триарх Никон подлинно воплощал в себе дух русского правосла­вного общества того времени, дух строгого монашеского благо­честия и благочиния. Он не только в себе самом носил качества и черты, присущие этому духу, но со всею свойственной ему энер­гией и властностью способствовал еще большему укреплению и распространению его в Русской церкви.

Павел Алеппский, подтверждая исторические сведения о жи­зни патриарха Никона, а также о том, что он твердо поставил при своем избрании патриархом условие, чтобы в делах духо­вных и царь, и народ беспрекословно слушались его как отца и пастыря, свидетельствует о необычайной власти патриарха Ни­кона следующим образом: "Сделавшись патриархом, он немед­ленно сослал в Сибирь в заточение трех протопопов с их женами и детьми... Когда это произошло, водворился мир, и все стали бояться Никона. Он до сих пор великий тиран по отношению к архиереям, архимандритам и всему священническому чину, даже к государственным сановникам. Он ни за кого не принимает ходатайств. Он-то заточил епископа Коломны и рукоположил туда впоследствии другого. Прослышав о чьем-либо проступке, даже об опьянении, он немедленно того заточает, ибо его стрель­цы постоянно рыщут по городу и как только увидят священника или монаха пьяным, сажают его в тюрьму, подвергая всяческому унижению. Оттого нам приходилось видеть тюрьмы переполнен­ными такими людьми, кои находятся в самом скверном положе­нии, будучи окованы тяжелыми цепями по шее и с большими колодками на ногах. Бояре прежде входили к патриарху без доклада привратников, он выходил к ним навстречу и при уходе их шел провожать. Теперь же, как мы видели собственными глазами, министры царя и его приближенные сидят долгое время у наружных дверей, пока Никон не дозволит им войти; они входят с чрезвычайной робостью и страхом, причем до самого окончания своего дела стоят на ногах, а когда затем уходят, Никон продолжает сидеть.Любовьцаря и царицы к нему неописуема".

Павел Алеппский ярко характеризует деловые качества па­триарха Никона. Когда в 1655 году царь отправился в поход, то "наблюдателем" над всеми делами государства был поставлен патриарх Никон, которого боялись "больше, чем царя". Ежедне­вно князья и бояре докладывали ему о подотчетных им делах, по которым он тут же давал ответы, что и как нужно делать. Здесь Павел отмечает, что "благодаря своему проницательному остро­му уму и знаниям" патриарх Никон "искусен во всех отраслях дел духовных, государственных и мирских".

При этом святейший Никон "никогда не пропускал службы в церкви, три раза днем и ночью присутствуя за литургией и вечерней. При входе и выходе (из церкви) многие подавали ему челобитные... по своим обстоятельствам и делам".

Своеобразным апофеозом духовного авторитета и величия святейшего Никона как патриарха Всея Руси явились торжествен­ные проводы царя Алексея Михайловича в поход во второе воскресенье Великого поста 1655 года. Павел Алеппский, подроб­но описывая церемонию этих торжеств, особое внимание уделяет напутственной речи патриарха Никона, которая прозвучала перед царем, вельможами, войском и всем народом. "Затем патриарх Никон стал перед царем и возвысил свой голос, призы­вая благословение Божие на царя в прекрасном вступлении, с примерами и изречениями, взятыми у древних: подобно тому, как Бог даровал победу Моисею над фараоном и прочее, и из новой истории, о победе Константина над Максимианом и Максентием, и прочее, и говорил многое, подобное этому в прекрасных выражениях, последовательно и неспешно, уподобляясь те­кущему источнику. Когда он запинался или ошибался, то долго обдумывал и молчал, некому было порицать его и досадовать, но все молча и внимательно слушали его слова, особливо царь, который стоял сложив крестом руки и опустив голову смиренно и безмолвно, как бедняк и раб пред своим господином. Какое это великое чудо мы видели! Царь стоит с непокрытой головой, а Патриарх в митре. О люди! Тот стоял, сложив руки крестом, а этот с жаром ораторствовал и жестикулировал перед ним; тот с опущенною головою в молчании, а этот, проповедуя, склонял к нему голову в митре... тот как будто невольник, а этот — словно господин. Какое зрелище для нас!.. Благодарим Всевышнего Бога... что мы видели эти чудные, изумительные дела!". Затем патриарх Никон благословил Алексея Михайловича, облобызал­ся с ним, и начались торжественные проводы, очень красочно описанные Павлом Алеппским.

Это событие — апогей того величия и духовного авторитета Русской Православной Церкви, которого она достигла в середине XVII века. В дальнейшем этого уже не было, отношения Алексея Михайловича и патриарха Никона начали неудержимо ухуд­шаться. Поэтому в приведенном описании очевидца мы имеем редчайшее свидетельство о событии, символически отобразив­шем общественное могущество Русской Православной Церкви в момент его наивысшего подъема.

С другой стороны,этоописание ПавлаАлеппского дает хорошее представление о том, как проповедовал патриарх Ни­кон. Он очень любил проповедовать и часто говорил проповеди. Они отличались большой обдуманностью, изобиловали ссылка­ми на Священное Писание и Предание, творения святых отцов и учителей Церкви, примерами из истории, были красноречивы, глубоки по содержанию и очень пространны. В книге Павла Алеппского много свидетельств о проповедях русского патриарха.

Служил святейший Никон необычайно благоговейно, чинно, сосредоточенно. Его возгласы и чтения отличались внятностью, четкостью, произносились приятным тихим и низким голосом, как это вообще было принято в русских церквах. При его бого­служениях соблюдался особенный порядок. "Горе тому,— пишет Павел,— кто кашлянет, высморкается или плюнет в это время, ибо патриарх с тем круто поступает, а потому народ держит себя замечательно спокойно и тихо, несмотря на то, что храм посто­янно бывает переполнен молящимися обоего пола и детьми".

В личной жизни патриарх Никон был очень скромен, в одежде прост, в еде — строгий постник. Но за богослужениями он считал для чести патриаршего сана необходимым самые драгоценные и красивые облачения, а в трапезах для гостей, особенно праздничных,— самое широкое хлебосольство.

Патриарх Никон был необычайно щедрым и гостеприимным хозяином, в частной обстановке любил шутку и доброе веселье, был общительным, внимательным и приятным собеседником, со смирением принимал замечания патриарха Антиохийского Макария и с готовностью исправлял многое в своих не всегда правильных обычаях.

На званых обедах патриарха Никона, как правило, накры­вался стол для нищих, слепых, увечных, многих из которых он кормил и поил своими руками, "с полным уважением", а за­тем обходил всех нищих, собственноручно "умывая их, отирая и лобызая их ноги". При виде этого антиохийские гости испы­тывали брезгливое чувство, но не могли не отдать должного нелицемерной любви патриарха к обездоленным. Эта любовь патриарха Никона к народу была широко известна всем, что, вероятно, в немалой степени побудило Степана Разина впо­следствии, когда святейший Никон был сослан в Ферапонтов монастырь, пытаться склонить его к побегу и присоединению к восставшим. Патриарх Никон не принял и не мог принять этих предложений, но то, что они были ему сделаны, говорит о многом.

Патриарх Никон очень любил греческие обряды и преклонял­ся перед авторитетом древних восточных отцов Церкви. Когда патриарх Антиохийский Макарий настаивал на том, что нельзя крестить католиков второй раз, ссылаясь на древние свидетельст­ва греческих отцов, патриарх Никон сказал: "Я русский, сын русского, но мои убеждения и моя вера греческая", что означало: хотя мы и привыкли делать по-своему, но раз греческие отцы учат иначе, будем делать так, как они учат. При этом многие русские епископы подтвердили: "Свет веры... возсиял нам от стран Востока".

Итак, здоровый и крепкий человек, с огромной волей, энер­гичный, властный, всесторонне образованный и развитой, пре­красный проповедник и истинный пастырь своим духовным ов­цам, строгий аскет, но с живой, широкой, щедрой натурой, любящий свой народ и любимый большинством народа, из которого сам вышел, может быть, излишне резкий и вспыльчи­вый, но знавший и состояния глубокого молитвенного молчания, созерцания и плача, горделивый, но в то же время способный к подлинному смирению, наделенный большим умом, художест­венным вкусом, административными, строительными и многими другими способностями, расчетливый и увлекающийся - таким является перед нашим взором, по описанию архидиакона Павла Алеппского, святейший Никон, патриарх Московский и Всея Руси, один из самых выдающихся святителей Русской церкви.

Всем, что имел патриарх Никон в своем характере и личности ценного, всем своим образованием, духовным воспитанием и навыками он был обязан, после дарований Божиих, русскому православному монашеству, многолетнюю школу которого он прошел сам.

Записки Павла Алеппского дают определенное представление о русском монашестве и подвижничестве.

На Украине, в Киеве антиохийских гостей поразил, конечно, прежде всего Киево-Печерский монастырь, известный всему миру своей историей, своими древними подвижниками и святынями в Ближних и Дальних пещерах, что Павел Алеппский описывает с большим духовным волнением. Несколько раз он замечает, что предстательство и молитвы древних угодников помогают ныне живущим. В особенное восхищение привели путешественников кельи киево-печерских монахов "с прекрасными стеклянными окнами, которые дают обильный свет со всех четырех сторон... Каждая келья содержит три комнаты... Кельи разрисованы и расписаны красками и украшены всякими картинами и превос­ходными изображениями, снабжены столами и длинными скамь­ями... очагами с красиво разрисованными изразцами. При них находятся прекрасные комнаты с уважаемыми и драгоценными книгами. Каждая келья изукрашена всякого рода убранством, красива, изящна, опрятна, так что веселит душу входящего в нее и прибавляет жизни своим обитателям. С наружной стороны у келий прекрасные палисадники с цветами... окруженные изящны­ми решетками".

Монахов в этом монастыре было около пятисот, но боль­шинство умерли от моровой язвы, и при посещении патриарха Макария их оставалось двести. "Они представляют твоим взо­рам, читатель, очень ласковыми, опрятными, с ясными лицами, одеты всегда в шерстяные мантии, кротки, тихи, крайне воздер­жаны и целомудренны. У каждого в руках четки. Что касается их пищи, то они едят только раз в сутки. Из кельи в церковь — вот в чем проходит вся их жизнь".

Павел Алеппский отмечает далее, что среди настоятелей киев­ских монастырей "есть люди ученые, законоведы, ораторы, знаю­щие логику и философию и занимающиеся глубокими вопросами".

Очень приятное впечатление произвели на восточных гостей монахини киевского Вознесенского женского монастыря. Павел пишет, что большинство из них принадлежит к знатным поль­ским родам. Их 50—60 человек. "Лица их как солнце. На них шерстяные черные мантии до земли. Мужчины совершенно не могут к ним входить". Они "пели и читали приятными напевами и нежными голосами, разрывающими сердце и исторгающими слезы. Это было пение трогательное и хватающее за душу, много лучше пения мужчин... Все они умеют читать, знакомы с филосо­фией, логикой и занимаются сочинениями". "У них много девиц... их воспитывают для монашества, ибо большая часть их сироты".

Павел Алеппский обратил внимание на высокую вообще образованность и грамотность украинцев. "Все они, за исключе­нием немногих, даже большинство их жен и дочерей, умеют читать и писать и знают порядок церковных служб и церковные напевы; кроме того, священники обучают сирот и не оставляют их невеждами",— пишет алеппский путешественник.

В распоряжении киевских ученых монахов был прекрасный печатный двор, "служащий для этой страны,— свидетельствует архидиакон Павел.— Из него выходят все их церковные книги удивительной печатью разного вида и цвета, а также рисунки на больших листах, примечательности стран, иконы святых, ученые исследования и пр.". "По обычаю патриархов", восточные гости отпечатали здесь множество разрешительных грамот с отпуще­нием грехов трех видов: "в целый лист - для вельмож, сред­ние — для народа и маленькие — для женщин".

Патриарх Никон и Алексей Михайлович, по свидетельству Павла Алеппского, очень любили украинское церковное пение, высоко ценили искусство украинских мастеров и ученость украинских монахов. Патриарх Никон построил свой Иверский Валдайский монастырь для украинских и белорусских монахов и заселил его ими. В московский Саввин девичий монастырь были поселены также около 300 украинских монахинь из взятого рус­скими города Вильны и разных областей Белоруссии, причем в этом монастыре они сохранили свой устав и свое управление.

Грамотность и ученость украинских монахов явились одной из причин того, что, как известно, в середине XVII века и далее они стали пользоваться большим влиянием в церковных делах в Московском государстве.

Все эти сведения Павла Алеппского позволяют в известной мере представить, что именно несла с собою украинская тради­ция, активно вливавшаяся в течение русской духовной жизни.

В отличие от украинского, русское монашество обладало своими характерными особенностями. Посетив Варлаамов Хутынский монастырь, Павел в духовном восторге пишет, что большая часть его монахов "славится своей добродетелью и святостью: мы видели собственными глазами, что некоторые из них носят на теле по сорока лет железные пояса из цепей; свои рубахи и платья они не меняют, пока те совершенно не истлеют на них. О удивление! Мы обоняли от них запах, подобный мускусу. Как они счастливы, блаженны и благополучны! Бог да соделает нас соучастниками их! Благодарим Всевышнего, Кото­рый удостоил нас зреть в наши дни таких святых". Эта сосредо­точенность на внутренней, "невидимой брани", духовных подви­гах, помогающих единению с Богом, в духе древнего святоотече­ского богословия и аскетики, и являлась отличительной чертой русского подвижничества. Павел Алеппский зорко подметил внешние проявления этой отличительной черты и не раз отметил ее. Это существо русского монашества, его основа.

Как-то патриарх Макарий спросил патриарха Никона о числе всех монастырей в Московском государстве. Он ответил: "Более трех тысяч, кроме тех, что в стране казаков,— и прибавил: — В нашей стране есть три очень богатых монастыря, великие царские крепости", первый и самый влиятельный - Троице-Сергиев, второй - Кирилло-Белозерский, третий — Соловецкий. Если учесть, что в этих известнейших монастырях, как и в остальных русских обителях, дух монашеского благочестия был в основном тот же, что и в монастыре преподобного Варлаама Хутынского, то можно представить, какое огромное духовное влияние оказы­вали они на все русское православное общество.

В монастыри, особенно знаменитые, ездили для молитвы, исповеди и духовного совета цари, патриархи, князья и бояре, белое духовенство. В них с той же целью стекались со всех концов необъятной земли в великом множестве русские люди. Духовные уроки, советы, примеры и впечатления выносили они из монастырских стен. Мудрено ли после этого, что царь Алексей Михайлович предавался по целым ночам молитвенным подвигам и бдению, знал службу церковную так, что показывал монахам, какие ирмосы и тропари и какого гласа следует петь, а торжественные и праздничные обеды его, как правило, были отнюдь не пирами, но, скорее, монастырскими трапезами, где даже царю не подавались мясные блюда, если присутствовало Духовенство, и всегда читались жития святых данного дня, по Монастырскому обычаю?

По словам Павла Алеппского, "московиты множеством своих Молитв... превосходят, быть может, самих святых, и не только простолюдины, бедняки, крестьяне, женщины, девицы и малыедети,ноивизири,государственные сановникии их жены".

Становится понятным также и то, почему простые люди, прожив нелегкую мирскую жизнь в старании следовать иноческо­му воздержанию и благочестию, на пороге смерти стремились принять монашество как высшую степень достоинства человека!

Павел Алеппский в крайнем удивлении пишет, что, бывало, в мирской обстановке им "казалось, что они в монастыре". И это совсем не случайно! Русская церковь того времени и была как бы одним огромным монастырем, привыкшим жить своим строгим, но общепризнанным уставом, соответствующим исконно право­славной святоотеческой традиции.

Вот почему многие с особой ревностью относились к обще­церковному "уставу" жизни. Особенно ярко это проявлялось в отношении русских к иностранцам, поэтому слишком резко менять или исправлять что-либо в этом уставе было очень риско­ванно даже патриарху Никону.

С другой стороны, этим самосознанием русских вполне объ­ясняется ревнивое и бдительное стремление оградить "свой мона­стырь" от чуждых по духу влияний и посягательств. Дело дохо­дило до таких явлений, которые ныне могут показаться курье­зом. Так, царь Михаил Феодорович с молитвой умывал руки с мылом после того как вынужден был возлагать руку в знак дружбы на головы послов из мусульманских стран, считая, что само прикосновение к иноверцу сопряжено с духовным оскверне­нием. А когда Алексею Михайловичу сказали, что патриарх Макарий может говорить, если царю угодно, через переводчика на турецком языке, то царь воскликнул: "Нет, нет! Боже сохрани, чтобы такой святой муж осквернил свои уста и язык этой нечи­стой речью!" Павел Алеппский пишет, что им рассказывали, как раньше даже греческих архиереев русские не допускали к служению в своих церквах, полагая, что они "осквернились от турок". Греческих купцов совсем не пускали в церкви, чтобы они "не осквернили их, будучи сами оскверненными". Если кто-либо из них решался остаться в России навсегда, его на сорок дней ставили вне церкви в положение оглашенного, потом помазыва­ли миром, читали над ним молитвы и лишь тогда принимали в церковное общение. Впрочем, после приезда патриархов Константинопольского Иеремии, Иерусалимского Феофана и других русские "привыкли к иностранцам" и в отношении к правосла­вным гостям ослабили свои строгости, но в отношении к инославным "франкам", и тем более к иноверцам, крайние строгости сохранялись и во времена путешествия Павла Алеппского, "ибо в деле веры они держат себя весьма далеко от иностранцев, чему мы видели с их стороны удивительные примеры",— пишет Павел.

Недаром московиты втайне тщательно следили за поведением даже православных восточных архиереев и патриархов (не говоря уже об иноверцах и инославных гостях, желая в точности убедиться в их подлинной православности, и за замеченные нравственные пороки без пощады ссылали в отдаленные мона­стыри или в Сибирь "ловить соболей". У Павла Алеппского есть множество очень показательных свидетельств того. "Поэтому,— пишет он,— даже все купцы, хотя бы кто из них был славой своего века, даже персидские, живут в страхе Божием и смирении".

В Москве жило много "франкских купцов из немцев, шведов и англичан" с семейством и детьми. "Прежде,— по словам Павла,— они обитали внутри города, но нынешний патриарх Никон, в высшей степени ненавидящий еретиков, выселил их", к чему поводом послужило то, что однажды он заметил, как "франки, переодетые в московитов", пришедшие посмотреть крестный ход, не сняли шапок и не поклонились иконам и крестам. За черту города Москвы были также, по распоряжению патриарха Никона, выселены татары и армяне, а их церкви и мечети в Москве разрушены. "Чужой по вере" считался "в выс­шей степени нечистым".

Явлением того же порядка было и знаменитое уничтожение патриархом Никоном икон "франкского письма" в неделю пра­вославия 1655 года, очень подробно описанное Павлом Алеппским. Случай показательный для характеристики того времени. Дело в том, что еще летом 1654 года патриарх Никон приказал изъять из домов горожан и князей иконы, написанные по образ­цам картин "франкских и польских", выколоть на ликах этих икон глаза и обносить их по городу с оглашением: "Кто отныне будет писать иконы по этому образцу, того постигнет примерное наказание". Это было сильным проявлением ревности патриарха по вере и его всегдашнего стремления оградить Русскую церковь от еретического влияния Запада, которое уже начинало сказы­ваться. Но обладавший "чрезмерной крутостью нрава" патриарх не учел, что, как пишет об этом Павел Алеппский, "все москови­ты отличаются большою... любовью к иконам... несмотря на красоту изображения, ни на излишества живописца, но все ико­ны... для них одинаковы: они всегда их почитают... даже если икона представляет набросок на бумаге или детский рисунок". "Видя, как патриарх поступал с иконами, подумали, что он сильно грешит, пришли в смущение и волнение и сочли его противником икон. В это время случилась моровая язва, и солнце померкло перед закатом 2 августа. Они подумали: "Все случив­шееся с нами есть гнев Божий на нас за надругательство патриар­ха над иконами". Образовались общества, враждебные патриар­ху, которые покушались убить его, ибо царя в это время не было в Москве". Сам святейший Никон вскоре покинул Москву, спасая царскую семью от страшной эпидемии, и конфликт остался неразрешенным. Патриарх Никон чувствовал необходимость объяснения с народом в присутствии царя и сделал это в неделю православия 1655 года в Успенском соборе при царе, патриархе Макарии и сербском митрополите Гаврииле.

Во время проповеди после литургии он велел принести иконы старого русского письма и "новые", писанные на западный ма­нер, объяснил народу, что такое православное изображение и какое неправославное, и почему западная живопись "недозволи­тельна". "Он много говорил" об этом, ссылаясь "на свидетельст­во нашего владыки патриарха" (Макария), "и в доказательство незаконности новой живописи указывал на то, что она подобна изображениям "франков". Патриархи предали анафеме и отлучи­ли от Церкви тех, "кто станет изготовлять подобные образа, и тех, кто будет держать их у себя". Затем патриарх Никон брал "новые иконы", возглашал имена тех бояр, кому они принадле­жали, "дабы пристыдить их", и бросал на железный пол так, что они разбивались, приказывая их сжечь, но, по просьбе набожного Алексея Михайловича, заменил сожжение зарытием в землю.

После всех этих разъяснений, как видно, народ воспринял это спокойней, и возмущений по этому поводу более не отмечалось.

В свете описанных явлений становится понятным отношение православных русских к желавшим принять крещение иноверцам и инославным христианам. Иноверцев сначала дней сорок содер­жали в каком-нибудь монастыре, где их учили церковным обыча­ям и таинствам веры, а затем торжественно крестили, иногда многих сразу. В последнем случае это делалось в реке. После этого их принимали в общение с большой любовью и не отличали от своих. Что же касается инославных, главным образом католиков, то их, как крещенных через обливание, крестили вторично, а священников-униатов рукополагали второй раз.

По поводу крещения "ляхов" и всех вообще "последователей папы", то есть католиков, в связи с протестами и разъяснениями патриарха Макария состоялись два Собора - Великим постом 1655 года и перед Вознесением 1656 года. На последнем патриарху Макарию пришлось "много спорить" с русскими ар­хиереями по этому поводу. В результате, основываясь на древних авторитетах, решили все-таки не перекрещивать католиков, а приводить их к православию только через миропомазание.

Во всех этих явлениях русской жизни середины XVII века проявляется не что иное, как великое желание и стремление православных всячески оградить свое общество, "свой мона­стырь" как от нравственной, так и от духовной скверны, которую вольно или невольно могли занести в него чужеродные элементы или поступки и действия своих же собратьев. В этом ключ к пониманию многих сторон и событий русской истории того времени (в частности церковного раскола), а также к пониманию русского народного и церковного самосознания в целом.

Как явствует из всего обширного повествования Павла Алеппского, дух монастырского устава, господствовавший в рус­ском церковном обществе середины XVII века, не только не был чем-то внешним по отношению к русскому национальному ха­рактеру, не только не подавлял его, но напротив, потребность в нем вытекала из всего склада русской натуры. Этот иноческий дух соответствовал глубоким основам русской души, был естест­венным сердечным побуждением огромных масс большинства верующего народа. Потому люди чувствовали себя в рамках духовного "устава" достаточно свободно, просто, он не лишал их жизнерадостности и внутренней свободы.

Описания Павла Алеппского содержат яркие картины народ­ных празднеств, рождественского веселья, шумных украинских ярмарок и московских базаров, изобилуют свидетельствами о широте и оптимизме русских людей. Сдержанность русских он отмечает только по отношению к иностранцам, чужим. В остальном его привлекают их гостеприимство, радушие, природ­ный "острый ум", духовная образованность (а в украинцах и светская). Он отмечает высокую одаренность мастеров, прекрас­ные строительные и торговые навыки и способности, мужество и в то же время миролюбие. "Московиты никогда не любили походов и войн, стремясь к спокойствию и безмятежной жизни",— свидетельствует Павел Алеппский. Но он же не нахо­дит похвал военному искусству и мужеству украинцев и русских в случае, когда им все-таки приходится воевать. Архи­диакон Павел часто восхищается духовной мудростью русских людей.

"Какой же смысл имеют,— пишет он,— ходячие в нашей стране речи, что христиане не умеют править государством? Да, мы и греки не умеем управлять..." И, хваля мудрое управление русских, Павел далее добавляет: "Все это происходит оттого, что они знают о случившемся с греками и о потере ими царства. Да расширит Бог их разум и умение управлять еще более того умения и разума, которое мы видели! Пусть никто не говорит, что христианам господство не подобает, ибо кто не видел собст­венными глазами, тот, быть может, не поверит этим известиям и описанным нами превосходным качествам, но Бог - свидетель, что я лжи не говорю и не взял с них взятку за то, что так хвалю их ум и хорошее управление".

Образ русского православного общества и русского человека, возникающий со страниц книги Павла Алеппского, на первый взгляд, как будто противоречит некоторым историческим свиде­тельствам и запискам других иностранцев, посещавших Россию немного ранее Павла Алеппского или немного спустя после него. Из них следует отметить голштинского посла Адама Олеария, посещавшего Россию несколько раз в период с 1634 по 1645 год, и посла Священной Римской империи барона Августина Мейерберга, приезжавшего в Москву в 1661—1662 годах. Оба не жалеют темных красок для описания различных нравственных пороков и неустройств в русском обществе.

Однако это лишь кажущееся противоречие. В общественной жизни любого большого государства есть свои светлые и теневые стороны. Павел Алеппский, как православный клирик и спутник высокого гостя — патриарха Антиохийского, наблюдал духовно-нравственную жизнь православной России в той "точке", в кото­рой было собрано все святое, доброе, благочестивое, что было в русском обществе — в Церкви. Напротив, инославные Олеарий и Мейерберг, не имевшие даже права посещать русские богослуже­ния, наблюдали жизнь России с другой "точки"- с улицы, площадей, кабаков, базаров, торговых сделок, лавок иностранцев и так далее. В этом отношении Павел Алеппский и указанные западные посланники не противоречат, а скорее дополняют друг друга. Кроме того, нужно непременно иметь в виду, что Павел, брат по вере, смотрел на Россию глазами дружбы и сочувствия, а западные гости относились к народу и стране, оказавшим им гостеприимство, презрительно и даже враждебно.

Но ряд отечественных историков, например один из крупней­ших историковРоссии С.М.Соловьев,виднейший историк Русской церкви митрополит Макарий (Булгаков), также свидетельствуют о глубокой духовно-нравственной порче русского общества в XVII веке, так что общая картина духовной жизни рисуется в их исследованиях скорее мрачной, чем светлой. При этом оба они ссылаются на многочисленные исторические доку­менты, государственные и церковные. Особенно неприязненно к быту и нравам России того времени относится С. М. Соловьев. Это прямо связано с его прозападной идеалистической концеп­цией истории, согласно которой светское образование и культура на западный лад являются высшим достижением, высшей точкой развития. Чтобы обосновать необходимость перехода русского общества в процессе его саморазвития к этим высшим ступеням, ему, естественно, приходилось отрицать и уничижать все то, что предшествовало им, то есть видеть в духовно-нравственном со­стоянии русского общества середины XVII века преимущественно теневые стороны. Историк Русской церкви митрополит Макарий тоже склонен считать, что внешнее европейское образование -средство к преодолению нравственных недостатков (!), и потому он подчеркивает духовные язвы и церковные неустройства рус­ского общества, желая показать скорейшую необходимость насаждения в России образованности и культуры на европейский лад. Это заблуждение наших историков, весьма распространен­ное "духом времени" в конце прошлого - начале нынешнего века, очевидно. Однако и А. Олеарий, и С. М. Соловьев, и митрополит Макарий, приводя множество свидетельств о борьбе Русской церкви с нравственными пороками своего времени, о тех мерах, которые принимались ею для воспитания своих чад в духе строгого благочестия, отнюдь не отрицают, что высокая духо­вность господствовала в жизни Русской церкви, диктовала нормы религиозной жизни и нравственного поведения, и в этом они как раз подтверждают свидетельства Павла Алеппского.

Архидиакон Павел, как мы видели, тоже не закрывает глаза на теневые стороны жизни православных, описывает многие церковные и гражданские меры борьбы с пороками. Но он смотрит на все это в свете веры как на естественный в условиях падшей природы человеческой процесс борьбы с грехом и видит главное — единодушное стремление большинства верующих лю­дей русских к благочестию, как самую основную тенденцию в духовной жизни Русской церкви, как "дух времени".

Точку зрения Павла Алеппского разделяют многие отечест­венные историки, не согласные с позицией С. М. Соловьева и единомышленных ему. Они тоже указывают на многие нестрое­ния и пороки русского общества той эпохи, но подчеркивают в связи с огромной духовно-нравственной деятельностью Русской церкви ее влияние на духовное состояние своих чад. К таким ученым относятся, например, один из крупнейших исследовате­лей истории периода патриарха Никона профессор Н. Ф. Каптерев, архиепископ Филарет (Гумилевский) и другие.

Наконец, следует иметь в виду, что все указанные отечествен­ные историки смотрели на эпоху середины XVII века ретроспек­тивно, пытаясь найти причины современных им неустройств в прошлой истории русского общества. Они не находили ничего лучшего, как обращать внимание на теневые стороны жизни этого общества в древности. По этой причине то светлое и праведное, что было в этой древности, нередко ускользало от их внимания, и "духовный портрет" России того времени получался искаженным. Образно говоря, забывая о том, что свет во тьме светит, и тьма не объяла его (Ин. 1, 5), многие наши историки исследовали именно тьму, оставляя свет как бы в стороне, а Павел Алеппский пишет как раз о свете русской веры, русской души.

Неоценимо поэтому значение для нас труда Павла Алеппского. Он возвращает нам удивительно светлое представление о духо­вном облике нашей Церкви и страны в период средневековья.

Подлинно верующие богобоязненные русские люди являли собою высокие образцы духовности, мудрости и истинного бла­гочестия, составляли большую и лучшую часть церковного общества. Духовное наследие русского народа русское православное благочестие сохраняет по сей день.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-17 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования