Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

А. П. Лебедев. Смуты в византийской иерархии и общее ее состояние в IX, X и XI вв. [история Церкви]


Состояние церковной иерархии в Восточной церкви в IX, X и XI вв. представляет с первого взгляда интерес очень небольшой. Большая часть важнейших вопросов, касающихся иерархии, раз­решена Церковью в эпоху предшествующую. Теперь иерархия стоит перед нами как органическое целое, утвердившееся, обосновавшее­ся, канонически определившееся. Ни одного жгучего вопроса ка­сательно системы иерархической теперь не поднимается, да и не может подниматься на Востоке, после того как иерархия с ее расчленениями и важнейшими рангами пришла к определенной церковной норме. С этой стороны, состояние иерархии действи­тельно представляет незначительный научный интерес. Но это не значит, чтобы состояние иерархии этого времени совсем не пред­ставляло интереса. Напротив, быть может, еще никогда внутри иерархии не происходило таких сильных движений, как в эти века. Мотивы этих движений не были пусты и ничтожны, но исполнены глубокого смысла и значения. Словом, если теперь и нет вопросов важных, касающихся организации иерархии и за­служивающих научного внимания, тем не менее жизнь иерархии не может не привлекать внимания историка.

В эту эпоху происходят сильные внутренние движения в среде иерархии. Какие это? Движения фотиан и игнатиан, этих двух чисто церковно-иерархических партий, наполняют собою весь IX век. Не слабее, хотя и беднее событиями, были движения николаитов и евфимитов, двух тоже чисто церковных партий; эти Движения проходят через весь X век.

I

Шумна и бурна была борьба игнатиан с фотианами; борьба эта исполнена трагизма, потому что счастье партий было переменчиво, приходилось страдать для того, чтобы торжествовать, и торжествовать для того, чтобы страдать.

Корень, откуда рождаются эти две партии фотиан и игнатиан, было бы легкомысленно отыскивать в личных отношениях двух представителей этих партий Игнатия и Фотия, патриархов Константинопольских. Этот корень нужно искать глубже, т. е. еще в предшествующих церковно-исторических обстоятельствах. Но чтобы не слишком отдаляться от изучаемой эпохи, всмотримся по крайней мере в обстоятельства жизни и церковные события в правление предшественника Игнатиева, патриарха Мефодия (ум. в 846). Внимательное изучение жизни и деятельности патриарха Мефодия и церковных явлений его времени должно пролить свет на то, при каких условиях слагаются эти две партии игнатиан и фотиан. Уже при жизни Мефодия в Церкви в среде иерархии ясно обозначаются две партии, из которых при благоприятных обстоятельствах могли образоваться такие сильные партии, как игнатиане и фотиане.

Мефодий был муж высокообразованный, ревностный в церков­ных делах, с высокими нравственными качествами. И, однако же, все его церковные меры, какие он ни принимал по нуждам времени, находя себе одобрение, встречали в то же время против­ников и порицателей в среде клира. Знак, что духовное настроение духовенства не было одинаково. Мефодий, ведя борьбу с остатками иконоборчества, достаточно строго относился к тем из духовенства, кто продолжал упорно держаться иконоборческих идей: такие упор­ные лишались своих кафедр, на которые вместо них возводились лица православного образа воззрений. Но эта строгость не переходила должных границ; если кто-либо из духовенства и был виновен в присоединении к партии иконоборческой, однако же в настоящее время исповедовал себя православным, такового он на­ставлял на путь истинный и не лишал занимаемого им места. Меры патриарха были вполне благоразумны, но не все в среде духовенства смотрели на них одобрительно. Антагонизм в отноше­нии к иконоборчеству у некоторых был слишком силен, и потому кроткие меры патриарха касательно лиц духовных, раскаивавших­ся в своем иконоборческом заблуждении, казались некоторым рев­нителям из духовенства излишней снисходительностью, достойной порицания. Другие, напротив, в среде духовенства совершенно соглашались с распоряжениями патриарха и одобряли их. С таким же одобрением или порицанием принимались и другие меры пат­риарха Мефодия. Желая сделать торжество православных наиболее обеспеченным, патриарх старался замещать вакантные кафедры и места священнические и архимандритские людьми строгого православия, причем патриарх не всегда мог отвечать ни за степень их образованности, ни за степень их уменья править порученным им делом. Так как таких новопоставленных лиц было много, то, естественно, между ними встречались люди не совсем высоких достоинств. Этот образ деятельности патриарха снова находит себе сильныхпротивниковипорицателейв духовенстве.Пословам биографа Мефодиева, отсюда возникло великое движение. Защит­ники и порицатели Мефодия одушевлены были ревностью к Церк­ви, но эта ревность не была одинакового свойства. По словам того же биографа Мефодиева, между ними возникло такое же разделение мнений, как между апостолами Петром и Павлом, Павлом и Вар­навою.Патриархвынужден был прибегнуть к сильным мерам: епископов и архимандритов, ему противившихся, он отставил от должностей; но это только увеличило озлобление партий. Патриарх Мефодий нашел себе противников также и между монахами, именно знаменитого в иконоборческих спорах Студийского монастыря. Вот это было по какому случаю. Патриарх с торжественностью перенес мощи св. Феодора Студита (ум. в 826) и св. патриарха Никифора (ум. в 828); первого — в его монастырь, второго — в церковь св. Апостолов. Студиты были довольны подобным уважением патри­арха к такому знаменитому мужу, вышедшему из их среды, как Феодор Студит. Но они в то же время остались недовольны пат­риархомзапрославлениемощейсв.Никифора.Онипорицали Никифора как за то, что он был возведен из мирян в епископы, так и за то, что он снял церковное отлучение с пресвитера Иосифа, благословившего новый брак императора Константина VI, развед­шегося без достаточной причины со своей первой женой. Особенно патриархвосстановилпротивсебястудитов,когдапотребовал, чтобы все написанное против Никифора было анафематствовано. Студиты не хотелиподчинитьсяэтому требованию,потому что дело касалось сочинений и писем Феодора Студита, направленных против Никифора. Напрасно патриарх доказывал упорным мона­хам, что он требует осуждения не лица Феодора Студита, а только тех его сочинений против Никифора, от которых он (Феодор) сам отказался, примирившись с Никифором. Монахи оставались при своем. Патриарх вынужден был грозить даже супротивникам ана­фемой в случае неисполнения его требований. Неизвестно,чем кончился спор Мефодия со студитами. Но то несомненно, что они, по крайней мере некоторые из них, были и оставались противни­ками Мефодия и его приверженцев. Мефодий ни в чем не хотел потакать монахам,приобретшим во время иконоборческих смут большое влияние в Церкви.

Из истории жизни и церковной деятельности Мефодия видно, что в Церкви существовали две партии, из которых одна, много­численнейшая, принимала одобрительно все его распоряжения; другая, напротив, везде и всегда противилась ему. Теперь всякий последующий патриарх, как скоро он становился почитателем Мефодия и хотел руководствоваться его практикой, тем самым становился на сторону многочисленнейшей партии приверженцев кроткой, рассудительной церковной политики Мефодиевой; если же он не признавал за Мефодием заслуг, порицал его церковную деятельность, тем самым становился на стороне партии, сложив­шейся из противников Мефодиевой церковной политики. Требова­лось искусство слить и помирить эти две партии, но на первых порах такого искусства мы не видим.

Преемником патриарха Мефодия был Игнатий. Его молодость прошла печально. Он был сын несчастного императора Михаила Рангаве, низвергнутого с престола Львом Армянином. Низвергну­тыйимператорМихаилсосвоимсемействомбылзаключен в монастырь. Сын его Никита (в монашестве Игнатий) был оскоплен. 14-илетНикитасделалсямонахом.Целыхтридцатьтригода остается в монастырском уединении Игнатий. Его подвиги благо­честия доставляют ему высокое уважение в народе. Его монастырь, где он сделался потом игуменом, был местом убежища для пра­вославных, гонимых иконоборцами. Это еще более придало славы его имени. Он был монахом и ревностным почитателем монахов. В 846 г. вдруг Игнатий по воле императрицы Феодоры призывается к высокому служению патриаршему.Нелегкое и,может быть, непосильное бремя брал на себя Игнатий, не знавший света, людей, жизни. Чем выше тогда было положение патриарха в Византии, тем менее согласовалось оно с воспитанием и навыками Игнатия. Игнатий не мог удовлетворять всем требованиям своего положения. Качества и преимущества, приписываемые ему биографом Никитой Пафлагонянином, характеризуют его как отличнейшего инока, но не отличнейшего патриарха. К тому же суровость его характера доходила иногда до неумеренной резкости и даже надменности, что признает отчасти и его биограф, как ни ревниво он оберегает память Игнатия. Игнатий не мог ценить достойно такую вещь, как образованность;его монашеские тенденции располагали его не придавать значения мудрости мира сего. И, в самом деле, даже его сторонники говорят, что он преследовал образование, хотя бы по побуждениям благочестивым и похвальным. Вот в каких чертах рисуется представитель знаменитой в истории того времени партий игнатиан. Замечательно, что эти черты более или менее характе­ризуют ивсехтех,ктовпоследствиисоставилизсебятвердое зерно его приверженцев. По самому своему характеру и по самой среде, воспитавшей его, Игнатий не мог сочувственно относиться к широким и гуманным церковным мерам патриарха Мефодия; его характер и образ воззрений более соответствовал строгому и требовательному настроению противников Мефодия. Строгий монах и почитатель монахов, Игнатий не мог сочувствовать Мефодию, который так беззастенчиво относился к знаменитым студитам. Не без основания Игнатию приписывают честь примирения студитов с Церковью, отделившихся от повиновения патриарху Мефодию. Но есть и более точные сведения, что Игнатий принадлежал к партии противников церковной политики Мефодия. Фотиане ста­вили ему впоследствии в упрек, что он был "порицателем" Мефодия и, таким образом, сделался "отцеубийцей". Может быть, он принадлежал к числу тех лиц при Мефодии, которые не были довольны патриархом за его снисходительность к духовным лицом, держав­шимся иконоборческих идей, или к тем, которые порицали его строгое отношение к монахам-студитам. Во всяком случае собст­венная церковная деятельность Игнатия не сообразовывалась с теми правилами, какие выражены в деятельности Мефодия. Свое фактическое нерасположение к приверженцам Мефодия пылкий и не совсем благоразумный Игнатий выразил тотчас же, как он был призван занять кафедру Константинопольскую. Вот какой был случай при посвящении Игнатия. Между лицами, имевшими пре­подать посвящение Игнатию, был архиепископ Сиракузский Гри­горий Асвеста. Неизвестно, почему этот Григорий, Сиракузский архиепископ, проживал в Константинополе — потому ли, что его кафедральному городу грозило арабское завоевание, или потому, что его вызвал по какой-либо причине патриарх Мефодии, или, наконец, потому ли, что он заподозрен был в политическом отно­шении (Сиракузы принадлежали Византии). Как бы то ни было, как мы сказали, он должен был принять участие в посвящении Игнатия. И что же? Как скоро Игнатий увидел Григория Асвесту, готового принять участие в его посвящении, он приказал ему Удалиться. Григорий, разгневанный таким приказанием Игнатия, бросил на землю свечу, которую он держал в руках, и вслух назвал нового патриарха волком, противозаконно вторгающимся в Церковь. Затем Григорий, а вместе с ним епископы Петр Сардикийский и Евлампий Апамейский и другие некоторые клирики покинули церковь. Рождается вопрос: почему Игнатий так сурово поступил с Григорием Асвестой, чем провинился перед Игнатием он? Определенных сведений о каком-либо преступлении Григория, которое бы давало право Игнатию так относиться к нему, история не знает. Если существует сказание древнего писателя (Симеона Магистра), что будто Григорий обвинялся в незаконном посвящении одного пресвитера в епископы в правление Мефодия, то однако же, это свидетельство не заслуживает доверия. Предполагают, и довольно основательно, что в лице Григория Игнатий выразил свое осуждение и нерасположение ко всей партии сторонников Мефодия. Нужно знать, что этот Григорий Асвеста с Мефодием были земляками, оба они по происхождению сиракузцы; Григорий был поставлен архиепископом Сиракуз именно опять Мефодием; и быть может, Игнатий считал и его, Григория, в числе тех епископов, поставленных Мефодием, которыми была недовольна партия оппозиционная, как недостаточно будто бы испытанными в познаниях и жизни. О тесной связи Григория с Мефодием говорит, наконец, то обстоятельство, что Григорий писал панегирик Мефодию (жиз­неописание его), в котором он является почитателем этого патри­арха, но которое не дошло до нас. Поступив не совсем благоразумно с Григорием при своем посвящении, а следовательно, высказав свое нерасположение и вообще к церковной партии Мефодия, Игнатий на самых же первых порах создает враждебную себе партию из епископов; во главе этой партии стали Григорий и, может быть, другие два епископа, вышедшие с ним из церкви при известном случае. Около этих последних лиц, вероятно, и группировалась вся партия почитателей Мефодия, партия многочисленная. Впрочем, Игнатий был настолько осторожен, что не задевал этой партии, а напротив, желая хоть по-видимому сблизить ее с собой, он праздновал ежегодно день памяти Мефодия. К со­жалению, из одиннадцатилетней его деятельности мало известно. Во всяком случае, у него недоставало искусства всецело воссоеди­нить недовольную им партию. Напротив, такой факт, как осуж­дение и низложение Григория Асвесты на соборе, что случилось незадолго до падения Игнатия, дает понять, что в его правление не было недостатка в событиях, которые бы даже еще более раз­дражали против него почитателей Мефодия.

Во все время правления Игнатия Церковью партия Мефодия оставалась как бы в забвении; но вот наступает пора торжества и для нее. Это было с восшествием на Константинопольскую кафедру патриарха Фотия. Партия Мефодия сочувственно принимает вос­шествие нового патриарха и группируется около него. Пассивную роль приходится играть теперь игнатианам, или, что то же, партии противников Мефодия. Известно, при каких обстоятельствах Фотий в патриаршестве сменил Игнатия, и распространяться по этому вопросу было бы излишне.

Важнее и необходимее рассмотреть вопрос, почему партия Ме­фодия с любовью и сочувствием принимает нового патриарха, какие были причины тому? Фотий по своим убеждениям и по плану своей деятельности, каковой он предначертал себе с самого начала, во многом напоминал собою Мефодия с его убеждениями и церковной политикой. Подобно Мефодию он начинает свою деятельность с того, что, насколько возможно, обновляет состав епископата византийского, назначая на кафедры епископов сколько благочестивых, столько же и ученых, которые бы могли поднять уровень религиозного образования и нравственности. Мефодий снис­ходительно и кротко относился к еретикам, как это видно из отношений его к некоторым епископам и пресвитерам-иконоборцам; то же самое встречаем и в деятельности Фотия: против еретиков и иноверцев он действует убеждением, кротостью, а ничуть не мерами насилия, противными его духу. Мефодий почти все время своего патриаршества проводит в борьбе с монахами, именно – тудитами, которые своим противлением и самоволием едва не навлекли на себя церковное отлучение со стороны патриарха. Также и Фотий старался ограничить непомерное влияние монаше­ства, очистить это сословие от злоупотреблений, вкравшихся в него, вообще действовал в отношении к монашеству как строгий духовный судья, а не как слепой друг монахов. Наконец, Мефодий и Фотий — оба были равно просвещеннейшими, образованнейшими пастырями Константинопольскими; Фотий принадлежал к числу тех лиц, которые горячо стоят за просвещение и свободу убежде­ний; по образованности он был славою и украшением своего времени. Этого всего мало. Фотий был положительным и глубоким почитателем Мефодия, как это видно частью из того, что Фотий объявлял себя таким почитателем, показывая в этом свое отличие от Игнатия, по его свидетельству, недостаточно ублажавшего па­мять Мефодия, частью из того, что Фотий был и оставался другом, а притом другом искренним Григория Асвесты, этого лица, так немало потерпевшего из-за своей ревности к почитанию Мефодия. Итак, с восшествием Фотия на кафедру Константинопольскую пар­тия Мефодия должна была получить и действительно получает перевес над партией противоположной.

Партия Мефодия с необыкновенным единодушием поддержала Кандидатуру Фотия, поставленную тогдашним правительством. Для этой партии не составляло соблазна то обстоятельство, что Фотий возводился в патриархи непосредственно из мирян; она глубоко чтила память двух патриархов, Тарасия и Никифора, избранных в том же роде, как и Фотий. Но это обстоятельство (избрание Фотия из мирян) составляло камень соблазна для партии игнатиан питавшей из-за этого нерасположение, например, к вышеназван­ному св. Никифору. Григорий Асвеста, осужденный Игнатием в интересах своей партии, был во главе партии Мефодия, так сочувственно принявшей Фотия. Григорий Асвеста собственноручно (хотя, конечно, не единолично) посвящает Фотия в патриархи. Но чем сильнее и решительнее поддержала кандидатуру Фотия партия Мефодия, тем не сочувственнее приняла ее партия игнатиан. Из них с особенной решительностью с самых первых пор против Фотия заявили себя пять епископов и между ними Митрофан Смирнский и Стилиан Неокесарийский. Само собой разумеется, Фотия враждебно встретили и студиты, монахи Студийского мо­настыря. Почему — это понятно. В это время архимандритом Сту­дийского монастыря был Николай, муж строгой жизни. Он реши­тельно отказался вступить в общение с Фотием, он смотрел на него как на татя и презрителя церковных законов; он не мог примириться с мыслью, что патриаршую кафедру покидает Игна­тий, между которым и студитами было духовное сродство, также ему казалось соблазнительным, что Фотий повторяет в своем лице пример Тарасия и Никифора, посвященных прямо из мирян, а это и прежде, а теперь в особенности, питало враждебное чувство студитов. Николай не стесняется открыто заявлять о своем непри­знании патриарха и, наконец, покидает столицу. Между архиманд­ритами монастырей, по примеру Николая, нашлись и другие про­тивники Фотию: Феогност, Иосиф, Евфимий, Никита и Досифей. Особенно между ними замечателен Феогност, который позднее оказал такие услуги игнатианам сношениями с папским престолом. Благодаря ему, игнатианская партия на Востоке вообще получает характер папистический. Феогност, а вслед за ним и Игнатий, смотрят на папу, как на единственного избавителя, который мог бы доставить партии игнатиан значение, которое она потеряла в Церкви. Печальное обстоятельство!

После указания исторического происхождения партии фотиан и игнатиан открывается, какие есть основные черты, характери­зующие ту и другую. Партия Фотия отличается возвышенностью и широтою взгляда, когда дело касалось понимания задачи Церкви: она хочет идти вровень с потребностями времени и духом его, не отступая ни на шаг от коренных оснований веры; она хочет править Церковью в духе благоразумия и снисходительности. Она далека от того, чтобы безусловно преклоняться перед авторитетом мона­шества; она хочет дисциплинировать его, а не потворствовать его крайним убеждениям. Она любит науку, просвещение и хочет этот элемент утвердить и развить в Церкви. Она ищет силы в самой себе, в своих наличных средствах, потому что она хочет быть самостоятельной, а не ищет себе помощи где-либо у "заморского епископа", т. е. папы. Иначе характеризуется партия игнатиан. В церковной деятельности она любит придерживаться традиции; дух времени и потребности его для нее дело второстепенное; твер­дость Церкви она полагает в непризнании за духом времени ни­какого значения. Она строга до суровости, настойчива до упорства. Она беззаветно предана монашеству, помнит лишь его заслуги и закрывает глаза на его вопиющие недостатки. Науку и образован­ность она не ценила. "Сословие ученых пользовалось недоверием" с ее стороны; в образовании она видела пагубу церковной веры. Наконец, не имея в себе достаточно силы, чтобы доставить тор­жество своим приверженцам в Церкви, она изменяет основной политике Византийской церкви, ищет в папе опоры для себя.

Со времени вступления патриарха Фотия на престол между фотианами и игнатианами начинается открытая вражда, которая проходит до самого конца IX в.

Недолго партия игнатиан оставалась спокойной при виде тор­жества партии противников. Она начала свою оппозицию против фотиан. Прошло 40 дней со времени посвящения Фотия, и игнатиане, решительнее убедившись, каких воззрений и правил дер­жится Фотий, насколько эти воззрения мало гармонируют с их воззрениями, собравшись в церкви Св. Ирины, произнесли анафему на патриарха и его приверженцев. Некоторые из присутствовавших на этом Игнатианском соборе епископов дошли до такого фана­тизма, что объявили, что они сами себя анафематствуют, если они когда-либо признают Фотия патриархом. К чести фотиан нужно сказать, что, как мы видим, первый шаг к неприязненным отношениям, к борьбе двух партий делают игнатиане. Фотиане при виде такого шага игнатиан, со своей стороны, не молчали, да и не могли молчать, соблюдая свое достоинство. Фотий и его сторонники также собрали собор в церкви Св. Апостолов. На нем, в свою очередь, Игнатий был анафематствовани его приверженцы, епископы объявлены лишенными сана.

Затем партия фотиан принимает целый ряд мер, в целях утверждения своего церковного авторитета и достижения полного и решительного торжества над партией противников. Важнейшей мерой со стороны первых был большой собор 861 г., на котором присутствовали папские легаты и 318 епископов Константинополь­ского округа. Указанное число епископов дает знать, с каким одушевлением Константинопольская церковь принимала дело Фотия, как охотно хотела она служить этому делу. Собор этот, в сущности, есть не что иное, как суд над Игнатием и его партией. Обстоятельства собора представляются жестокими в отношении к Игнатию, собор является каким-то бичом в отношении этого пат­риарха. В объяснение этого явления мы должны сказать следующее: во-первых, известия об этом соборе сохранились только у врагов Фотия: неудивительно, если они придавали описанию этого собора краски, не соответствующие его действительному характеру; во-вторых, Игнатий был низвержен правительством: правительство заинтересовано было и осуждением Игнатия и потому положило на соборе печать своих внешних средств, которые были в распо­ряжении правительства в борьбе с игнатианами; в-третьих, сам Игнатий был не всегда прав и заслуживал строгого приговора, строгого порицания своего поведения, строгих мер. Анастасий Биб­лиотекарь сообщает, что Игнатий, будучи изгоняем, связал Цер­ковь, чтобы никто не дерзал без него совершать в ней священно­действия. "Такой поступок не соответствовал ни пастырскому сми­рению, ни попечению о духовных потребностях паствы, особенно если вспомнить пример св. Иоанна Златоуста, который, будучи изгоняем, напротив того, убеждал своих епископов сообщаться с тем, кого изберут на его место, чтобы не расстроить Церкви; потому что не им, — говорит он, — началась Церковь, не им и окончится". Игнатий своим упорством немало содействовал раз­витию духа партий и утверждению смятений в церкви Констан­тинопольской.

Собор этот, хотя, быть может, он происходил и не так, как рассказывают деяния его враги Фотия, был, во всяком случае, великим торжеством партии фотиан над игнатианами. С другой стороны, этим собором положена новая преграда для слияния партий. Игнатиане должны были озлобиться.

Рассмотрим теперь другие, более второстепенные, меры, какие принимались партией фотиан в борьбе с игнатианами и частью в делах примирения и воссоединения ее с Церковью.

Первой мерой в этом отношении нужно считать замещение пат­риархом Фотием вакантных кафедр своими учениками, получив­шими образование под его руководством. Не видно, чтобы Фотий производил это обновление епископата с каким-нибудь насилием в отношении к епископам прежнего посвящения. Во всех этих заме­щениях вакантных кафедр Фотий, очевидно, заботился о том, чтобы эти кафедры были заняты людьми, достойными своего призвания, хорошо образованными. Кафедру в городе Кизике получил Амфилохий, знаменитый своей ученой корреспонденцией с Фотием. Дол­го и терпеливо переносил наш патриарх непозволительные насмеш­ки над собой и ругательные письма, которыми досаждал Фотию один игнатианин, митрополит Никомидийский Иоанн; наконец он был отставлен; его место занимает хартофилакс Георгий, который принадлежал к ученым и отличался даром проповедничества. Пат­риарх ради этого посвящения получил благодарность и похвалы со стороны жителей Вифинии. Известный Григорий Асвеста, муж уче­ный, получает снова свою Сиракузскую кафедру. Захарий, отличавшийся красноречием, поставлен был на кафедру Халкидонскую и т. д. Фотий, впрочем, не обходил своим вниманием и игнатиан, если они не высказывали вражды к нему. Так, некто Игнатий, уче­ник Игнатия, патриарха, сначала сделан был архимандритом мо­настыря, а потом возведен был в архиепископы Иераполя во Фри­гии. Вообще Фотий действовал так, как прилично было попечи­тельному и незлобивому пастырю Церкви. Он сам хвалится снисходительностью, которую показывал он в том, что удерживался от наказаний, когда кто-либо из духовных оскорблял его лично. Эта мера вообще должна была служить и усовершенствованию со­става епископов, и умиротворению игнатиан.

Вместе в единомыслии с некоторыми епископами и священниками-игнатианами, враждебно расположенными к Фотию, являлись и многие монахи. Фотий, в своей пастырской заботливости об единении церковном, и этих хочет воссоединить с собою, упо­требляя то меры кротких внушений, то меры строгих прещений. Он вступает со многими ними в переписку, через которую хочет возбудить их уважение к себе. В своих письмах он старается пока­зать, как он высоко ценит монашеский институт; указывает на их Добродетели, раскрывает аскетические правила, разрешает затруд­нения, подает советы, предостерегает, утешает и вразумляет, как Друг и отец. Фотий такими способами достиг высокого уважения у анахорета Афанасия, который оказал ему важные услуги в борьбе его с игнатианами. Под влиянием этого анахорета епископы, игнатиане переходили на сторону Фотия. Иногда, при других случаях в письменных увещаниях к монахам, он строг и обличителен. Так, архимандриту Савве, который сначала принял сторону Фотия, а потом начал колебаться, он отправил следующее письмо: "Я не знаю, что о твоем характере и твоем настроении и сказать, я видел на тебе овечью шкуру и считал тебя за человека прямого, незлобивого, достойного стада Христова. Но говорят, что под твоей овечьей шкурой скрывается лисица, что ты свое прежнее заблуждение удер­живаешь. В лицо ты хвалишь меня, называешь меня избавителем, который извлек тебя из бездны погибели. А за глаза ты ропщешь на меня. Обрати внимание, прилично ли это монаху и христиани­ну". К другому монаху, Павлу, относительно которого он надеялся, что он перейдет к его партии, писал: "Петр отрекся Христа, Фома был неверующим, Иуда предал Его. Если ты в покаяние придешь и будешь отвращаться того, что ты в собственном безумии делаешь против меня или, скорее, против собственного спасения, то не бу­дешь отчаиваться. Фома и Петр могут служить тебе, как древние образцы обращения; но если ты не покаешься, то ты этим самым готовишь себя к Иудиной веревке".

Отсюда можно видеть, что Фотий вел неустанную борьбу со своими противниками в духовенстве, так или иначе побуждая их к подчинению своей законной власти. Враги его составили много сказаний о беззаконных или неприличных мерах, которые будто бы он употреблял к унижению Игнатия и игнатиан. Но мы с полным правом можем не верить этим рассказам; они несообразны с величием духа Фотиева. Так, рассказывают, что он старался перетягивать на свою сторону противников подарками, обещанием епископских кафедр, льстивыми словами.

Как бы то ни было, Фотий довел свою партию до замечательной степени единодушия, твердости и совершенства в организации. Гергенрётер так описывает достоинства партии фотиан: "Мало-помалу Фотий образовал вполне благонадежное войско, состоящее из совершенно преданных ему приверженцев; оно было прекрасно организовано. Высшие церковные сановники, в большинстве слу­чаев обязанные ему своим возвышением, были его друзья, его ученики. Образованных и ученых он привлекал к себе силою своего духа и ослепительным блеском своего образования. Многих из низшего класса он расположил к себе своею благотворительностью. В таком положении он мог начать борьбу даже с более мощным врагом, чем каким был Игнатий и его сильно ослабевшая партия". Да и вообще, своими талантами и ревностью Фотий настолько укрепил свою партию, что приходилось раскаиваться, когда на­сильственно хотели уничижать ее с этим патриархом во главе.

Взглянем на другую церковную партию, на игнатиан. Что предпринимает она для своего укрепления и успехов в борьбе с противниками-фотианами? Очень немногое. Бессильная сама по себе, немногочисленная по своему составу, не имевшая сильного и талантливого вождя, она мало делает для своего блага. Указать можно разве очень немногое. Вероятно, не без внушения со стороны епископов и священников-игнатиан, народная масса во время одно­го землетрясения в Константинополе требует от императора облег­чения участи гонимого Игнатия, выставляя землетрясение карой Божией за несправедливость к страдальцу-патриарху. Цель дости­гается. Важнейшей мерой, которой эта партия хотела добиться потерянного ею значения, было обращение за помощью — куда же? К папскому престолу, к папе Николаю. Едва ли можно одобрить такой шаг! Архимандрит Феогност, игнатианец, от имени патриарха Игнатия обращался к папе с апелляцией касательно его распри с Фотием; в этой апелляции говорилось: "Игнатий, тиранически преследуемый, испытавший много зол, и его сотоварищи по стра­данию — 10 митрополитов, 15 епископов со многими архимандри­тами, священниками и монахами — нашему господину, святейше­му и блаженнейшему епископу, патриарху всех кафедр, наследнику князя апостола, вселенскому папе Николаю, со всеми ему подчи­ненными епископами и всею высокомудрой церковью Римскою -спасение о Господе". Затем говорилось после исчисления страданий игнатиан: "Но ты, святейший господин, яви ко мне любвеобильное милосердие и рцы с великим Павлом; есть ли кто изнемогающий, с кем бы я не изнемогал (2 Кор. 11, 29); вспомни о великих патриархах, твоих предшественниках, Фабиане, Юлии, Иннокен­тии, Льве, кратко о всех, кто боролся за истину против неправоты; поревнуй им и явись мстителем за нас".

Партия Игнатия, бессильная сама по себе, вот где — во много­притязательном Риме ищет себе спасения и защиты; ищет и на­ходит. Но какой ценой?

II

Торжество церковной партии Фотия и его приверженцев над противоположной партией игнатиан продолжалось 10 лет. Несмотря на свою прекрасную организацию, свою сплоченность и могущество, партия Фотия должна была на время уступить бразды правления церковью Константинопольской игнатианам. Это случилось в 867 г., осенью. Причиной такого переворота церковных дел был новый император Василий Македонянин, занявший престол Византийский, свергнув и убив императора Михаила III. Новый император по причинам меньше всего религиозным низверг Фотия с кафедры Константинопольской и возвел на нее Игнатия. В своем месте у нас была уже речь о том, что это были за причины, которые побудили императора так неожиданно благосклонно отнестись к церковной партии Игнатия. Игнатиане торжествовали. Но на са­мых же первых порах все показывало, что торжество Игнатиевой партии было призрачное. Оно опиралось только на деспотическую волю императора и мало находило себе одобрения и поддержки в самой Церкви; Церковь, без сомнения, высоко ценила мудрое правление Фотия и давно помирилась с возведением его на престол еще при живом патриархе. Многочисленная, партия Фотия, — а как она была многочисленна, мы убедимся вскоре неопровержи­мыми фактами, — глубоко привязанная к Фотию, слишком не­охотно приняла такой церковный переворот, какой навязан был Церкви императором. Игнатий, со своей стороны, при самом же возвращении на патриарший престол, своей неблагоразумной и фанатической тактикой еще более ухудшил свое положение. Как при первом своем патриаршестве его неосторожный поступок с Григорием Асвестой сделался источником неудовольствий для всего его одиннадцатилетнего тогдашнего правления церковью Констан­тинопольскою, так и теперь его нетактичность, ригористическая пастырская ревность сослужила ему плохую услугу. Игнатий дерз­нул тотчас по своем восшествии на кафедру Константинопольскую подвергнуть церковному отлучению не только Фотия, но и всем епископам, посвященных Фотием, он запретил совершать таинства, подверг их церковному запрещению. Понятно, как должно было это подействовать на фотиан, как ожесточить их против Игнатия; понятно, с другой стороны, к каким церковным неурядицам должно было вести это распоряжение. Но пылкий патриарх мало рассуждал о последствиях своих поступков.

Важнейшей мерой для утверждения своего церковного автори­тета и поражения фотиан со стороны Игнатия и его партии, как ранее это было и со стороны Фотия с его партией, — был собор. Собор этот был собран в 869 г., осенью. Но он только полнее и открытее показал слабость этой партии и призрачность ее могущества.

В чем же выразился такой указанный нами характер этого собора?

Во-первых, этот собор поставил себя в такие отношения к пап­скому престолу и его авторитету, какие могли только унижать ка­федру Константинопольскую и церковь Восточную. Партия Фотия и фотиан, сильная и могущественная своими наличными нравствен­ными средствами, основывала свою силу на самой себе; напротив, партия игнатиан, хорошо сознававшая свое бессилие и ничтожество, искала, как мы заметили уже выше, поддержки себе вовне — в пап­ской власти. Теперь, на соборе, на котором присутствовали с боль­шими полномочиями легаты папские, игнатиане должны были не­дешево поплатиться за то внимание и содействие, каких удостоили их папы — раньше Николай I, а в эту пору Адриан П. Игнатий и игнатиане считали присутствие папских легатов на указанном собо­ре делом необходимости, долженствовавшим придать их партии осо­бенный авторитет и значение. Но папа, конечно, не был настолько неблагоразумен (Адриан II), чтобы не воспользоваться таким бла­гоприятным случаем в виде своих властолюбивых целей. Епископы восточные не иначе могли быть допускаемы к соборным заседаниям по распоряжению папскому, как подписав особую, составленную в Риме формулу, а в этой формуле попирались иногда священнейшие интересы церкви Восточной. Вот чего хотел папа от епископов вос­точных в вознаграждение за те услуги, какие он оказал игнатианам, стараясь об интересах Игнатия и противодействуя Фотию. Во вре­мена Фотия папа не осмелился бы обратиться к Востоку с подоб­ными по духу требованиями. Вся партия Фотия решительно отка­залась от подписи этого недостойного церкви Восточной документа. Даже между жаркими приверженцами Игнатия требование о под­писании этой формулы встретило сопротивление. Подписаться — ведь это значило отказываться или, по крайней мере, подвергать опасности самостоятельность церкви Византийской. Собор откры­вается — странно и сказать — в присутствии только 12-и еписко­пов, которые, будучи приверженцами Игнатия, не отказались подписать формулы папской. Кое-как число таких слабых, угодливых епископов к третьему заседанию набралось до 23 — опять число слишком ничтожное. Но тут же, на этом третьем заседании собора, оказалось, что многие из епископов даже Игнатиевой партии не под­писывали и не хотели подписать этой соблазнительной формулы. Эта формула вообще была таким камнем преткновения для собора, что при всем деспотизме императорском, при всей расположенности некоторых епископов к Игнатию, при всех выгодах, какие обеща­лись послушным епископам, формулу подписали только 40 еписко­пов, и это в Византийском царстве, где епископы часто собирались и теперь могли бы собраться на собор целыми сотнями. И однако же как ни мало епископов подписало унизительную для церкви Восточной папскую формулу, церковь Восточная настолько скандализирована была этим фактом, что многие епископы с решительностью заявили императору и патриарху по окончании собора, что подобного рода действием, как подпись папской формулы, церковь Константинопольская становилась в отношение подчинения к церкви Римской, что первая становилась рабою в отношении ко второй и требовали пересмотра соборных актов. Тогда император понял как далеко он зашел, покровительствуя партии игнатиан. И он решился было для избавления церкви Восточной от позора на средство позорное: захотел украсть подлинник актов у легатов папских, и ему это удалось. Но потом он должен был опять возвратить легатам этот замечательный документ.

Во-вторых, слабость Игнатиевой партии на этом соборе выра­зилась в том, с какими трудностями приходилось бороться Игна­тию, чтобы сгруппировать свою уже разлагавшуюся партию, и в том, как ничтожны, немногознаменательны были факты, в которых выразилось торжество этой партии. Собор, как мы сказали, от­крылся при участии лишь 12 епископов, ревностнейших привер­женцев Игнатия, пострадавших даже за свою приверженность к нему. Как незначительно, значит, было зерно Игнатиевой партии; припомним, что собор в пользу Фотия раньше открылся при участии 300 приверженцев Фотия. Нужно было перетянуть на свою сторону других епископов восточных. Начали с епископов, которые были посвящены или самим Игнатием, или его предшественником, но которые потом вошли в общение с Фотием, но всеми правдами и неправдами около него к восьмому заседанию собора (всего было десять заседаний) собирается только 40 епископов. Собор даже прерывался по малочисленности своих членов. Все это показывало, что торжество Игнатиевой партии было чисто искусственное, оно не имело оснований в силах самой партии.

В-третьих,исамымрешительнымобразом,слабостьпартии Игнатия выразилась в единодушном отказе партии фотиан перейти на его сторону. Игнатий так и должен был оставаться, опираясь на тех немногочисленных членов, которые составляли его партию. Почтився партия Фотия,многочисленная и сильная,не сочла нужным присоединиться к Игнатию, но оставалась верною своему вождю.Несмотрянавсеусилиясоборавоссоединитьфотиан с игнатианами, только немногие из них перешли на сторону Игнатия; большинство же остались верными своему фотианскому знамени. Оставалось только осудить непокорных, и собор совершает это с бесцельной торжественностью.

Так в соборе 869 г. выразилось торжество Игнатиевой партии над фотианами; торжество это было призрачным. Незначительное число епископов, сгруппировавшихся около Игнатия на этом соборе, указывало, как мало значения и уважения имела партия Игнатия в Церкви, и заметим — это число епископов собрано спустя 2 года после утверждения Игнатия в патриаршестве, при полном содействии императора. Этот собор еще раз заявил, что партия Фотия могущественна и несокрушима. Последствия ясно доказали это. В самом деле, в каком положении находились дела церкви Константинопольской во время второго патриаршества Игнатия? Почитатели Игнатия рассказывают, что во время богослужения Игнатия воочию всех совершались чудеса, и однако же, ни одно чудо, ни одно великое дело не прославляет его вторичного управ­ления Церковью. Это время было печально; Церковь страдала, но не торжествовала. Вот как описывает современный нам почитатель Игнатия историк Гергенрётер состояние церковных дел при Игна­тии, во время его второго патриаршества. "Раскол в Церкви Иг­натию не удалось искоренить. Хорошо организованная партия Фо­тия не только отказывалась от всякого подчинения Игнатию, но даже не шла ни на какие сделки. Глубоко, болезненно опечаливало патриарха, что значительная часть его стада отделилась от общения с ним; ничего он не мог сделать против схизматиков (фотиан). Если друзья его и радовались восстановлению Игнатия на кафедре, однако ж нельзя было не замечать, что положение его было по­ложением среди терний. Игнатий стал лицом к лицу с искуснейшим врагом (Фотием), партия которого все более и более возрастала в числе, силе и влиянии. Во многих городах было по два епископа, которые спорили друг с другом из-за престола. Даже те немногие епископы, которые стояли на стороне Игнатия, были нетверды и склонялись в пользу каждой меры, которая нравилась императору. Мало-помалу умерли многие из старейших епископов, верных при­верженцев Игнатия; на молодое же поколение полагаться было нельзя; оно находилось под преобладающим влиянием другой враж­дебной партии". Вот каково было положение Игнатия и его партии после собора 869 г. Ни один луч надежды не светил для патриарха ни в настоящем, ни в будущем.

Посмотрим, однако, в каком положении в то же время была партия фотиан. Несмотря на стеснения и преследования, каким подвергался сам Фотий и его приверженцы, партия эта оставалась вполне верной своим убеждениям и принципам. Фотий в многочисленных письмах,какиеонписализссылки,показал,чтовсе совершившееся со времени вступления Игнатия на престол, он счи­тает за дело ничтожное, пустое. И это не были только слова, но эта была глубокая уверенность. Собор 869 г. он называет триумфом не­честия и лжи над святостью и справедливостью. "Что удивляешься ты, — писал Фотий отшельнику Феодосию, — что беззаконники с гордым видом председательствуют, а славные священники Божий стоят перед ними, подобно виновным? Много примеров таких же беззаконний можно находить в истории. И Христос стоит перед Ан­ною, Каиафою и Пилатом; и Стефан судится от смертоубийственного синедриона и проч. Но нет, — замечает Фотий, — божественное Провидение не перестало бдеть, оно бодрствует и управляет нами; оно только направляет наши дела к высшей степени мудрой, неизглаголанной, превышающей разум — экономии". Тот же собор в другом письме к тому же Феодосию Фотий описывает в самых мрач­ных красках. "Полуварварский суд этого собора нужно называть делом варваров". Собор, по Фотию, представлял собою "театральное зрелище". "Как корибанты и вакханты, кричали члены собора громким голосом: мы не собирались, чтобы судить вас, мы и не су­дим вас. Мы уже вас прежде осудили, и вы должны подвергнуться этому осуждению". В другом письме Фотий рассуждает о значении анафемы, наложенной на него собором. Он не находит ее страшной для себя и сравнивает ее с той анафемой, которую собор иконобор­ческий наложил на него и его родственников. "Собор, — говорит еще Фотий, — обратил это страшное наказание в басню и детскую игру". Еще в письме к епископам своей партии Фотий с силой оп­ровергает распущенный кем-то слух, будто он ищет примирения, идет на сделку с Игнатием; Фотий прямо говорит, что это было бы с его стороны преступлением и безумием. И нужно полагать, что, действительно, со стороны игнатиан были какие-либо попытки при­мириться с противоположной партией, привлечь на свою сторону и Фотия, но неизвестно в чем состояли эти попытки и когда они были.

Фотий не думал делать со своей стороны каких-либо шагов к примирению с игнатианами. Он уверен был, что наконец наступят для него лучшие дни; его партия крепко держалась своего вождя. Фотианская партия образовывала собою как бы церковь в Церкви. В ней сосредоточились все лучшие силы церковные, цвет духовного образования. Эти силы отсюда растекались и по всем членам обще­ства.

Невозможность борьбы с фотианами вскоре действительно по­няли как сам император Василий Македонянин, так и патриарх Иг­натий. И государство, и Церковь идут навстречу фотианам, призна­вая в них силу, которую следовало уважать. Император не только возвращает Фотия из ссылки, в какой он был, но, вероятно, еще 0ри жизни Игнатия, назначил его преемником этому патриарху. Василий видел, что фотиане были слишком многочисленны, слиш­ком влиятельны, слишком единодушны, слишком преданы своему вождю, слишком хорошо организованы, чтобы уступить поле битвы; и когда меры строгости не вели к цели, счел за лучшее приняться за меры кротости и уступчивости. Притом же вместо миролюбивых отношений, каких можно было бы желать от папства, касательно Византийской церкви, действительность показала, что папство опять стало заявлять себя притязаниями. При таком положении дела император нашел необходимым вывести партию Фотия из со­стояния унижения. Партия Фотия обещала больше благополучия Церкви, чем сколько могла дать партия Игнатия. И сам Фотий, ученый и талантливый, мог быть наилучшим орудием борьбы Церк­ви с папством. И вот Фотий сначала вызывается из ссылки, стано­вится наставником детей императора, поселяется в Мангаврском дворце, окружается своими друзьями. Игнатий, со своей стороны, уже перестает дышать на Фотия той враждой, какою он заявлял себя прежде. Между Фотием и Игнатием, по возвращении первого из ссылки, устанавливаются добрые отношения. Игнатий дарил его своим доверием и при смерти поручил ему попечение о своих дру­зьях. Очень вероятно, что Игнатий первый протянул Фотию руку примирения: сознавая свою невинность, он не мог в то же время не видеть, как мало его правление приносило благ Церкви, а борьба с Римом ему положительно была не по силам. Есть даже известия, что Фотий еще при жизни патриарха Игнатия не только священ­нодействует как патриарх, но и принимает деятельное участие в управлении Церковью: он посвящает епископов и пр. Фактически, таким образом, еще при жизни Игнатия партия Фотия достигает полного могущества в Церкви.

III

Игнатий умер 23 октября 877 г., и Фотий снова сделался патриархом. Он восстановлен был не волею императора, но течением самих церковных дел в Константинопольском патриархате. Его восстановлениебылонеобходимостью,апотомуонопроизошло быстро и спокойно. Сам Фотий рассказывает о себе, что он неохотно сновапринялнасебябремяправленияЦерковью,что только единодушие, с которым двор и духовенство желали его восстановления, преклонило его волю занять опять Константинопольскую кафедру. В этом сознании Фотия о неохотном принятии кафедры нет ничего неестественного и невероятного: испытав много горестей в первое свое патриаршество, Фотий, мирно проживавший теперь в Мангаврском дворце, окруженный своими друзьями, проводящий время в научных занятиях, не мог не понимать, что, переменяя это спокойное и тихое положение на положение патриаршее, он, если и выигрывал в значении и силе, однако же не мог рассчитывать на спокойствие жизни.

Со вторичным вступлением Фотия на кафедру Константино­польскую начинается третья и последняя фаза в истории борьбы двух партий — игнатиан и фотиан. Партия Фотия торжествует -и уже окончательно. С этого времени дух партии Фотия надолго удерживается в Церкви во многих отношениях. В этом лежит объяснение, например, того факта, что в последующее время Цер­ковь Константинопольская всегда с успехом отражала стремления пап подчинить себе Восток, хотя на сторону пап нередко станови­лись сами византийские императоры.

Враги Фотия (Никита Пафлагонянин и митрополит Стилиан) рассказывают, что, заняв престол Константинопольский, Фотий, в целях более решительного утверждения на нем, воздвиг гонение на сторонников Игнатия. Но это, не говорим, недостойно было Фотия, человека гуманного и рассудительного, — это было бес­цельно: партия игнатиан была настолько слаба и ничтожна, что не стоило о ней беспокоиться и тратить труд на серьезную борьбу с нею. В самом деле, как ничтожна была партия игнатиан в духовенстве, это ясно доказал собор 879 г.; самыми деятельными противниками Фотия из игнатиан были митрополиты Стилиан Неокесарийский и Митрофан Смирнский.

Величайшим выражением торжества Фотия и фотиан над пар­тией противоположной со вступлением Фотия на престол служит собор Константинопольский 879 г. Партия Фотия явилась на нем во всем своем блеске; ее значение и права приняты и признаны были от всех и единодушно. Посмотрим, в чем и как выразилось это на указанном соборе. Прежде всего, если сравнить этот собор с собором 869 г. — игнатианским — по количеству членов, то собор 879 г. представляет явление примечательное; такого многочисленного собора Церковь не видела со времени собора Халкидонского. Число отцовсоборабылосвыше380епископов;нанембыли папские легаты и легаты прочих восточных патриарших кафедр. папы в лицесвоихтеперешнихлегатов — чегоещеневидела Доселе церковь Константинопольская — признали Фотия в его достоинственаэтомсоборесполнойторжественностью.Легаты представилиФотиюна этомсобореотлица папыИоанна VIII |подарки, состоящие из священных облачений. И в продолжение всего собора эти легаты отзываются в своих речах о Фотий в самых лестных выражениях.Чтобыпонятьвсезначениеэтогофакта, отношения легатов к Фотию, нужно припомнить, что двое предыду­щих пап с самого вступления Фотия на кафедру Константинопольскую (Николай I и Адриан II) ни на минуту не думали соглашаться на признание его патриархом. Теперь же и папа: и тот братски объемлется с Фотием в лице своих легатов и является готовым служить интересам егопартиипротивигнатиан.Апокрисиарии восточных патриархов со своей стороны от лица этих последних заявили об искреннем удовольствии видеть Фотия снова патриархом и прославляли его. Что касается самой церкви Константинополь­ской, то она на соборе не раз и весьма единодушно в лице епископов округа Константинопольскогозаявлялаосвоейрадостивидеть Фотия снова патриархом и о своей преданности и любви к нему, как архипастырю.

Замечательно,чтособор879г.,собранный,собственно,для утверждения Фотия на кафедре, повел дело по инициативе своих руководителей так, как будто бы он созван был главнейшим образом для защиты пап от некоторых нареканий, какие слышались против них вцерквиКонстантинопольской.Такимобразом,папскому авторитету на нем отводится очень невысокое место. Это замечательно, потому что в таком отношении фотианской партии к папе еще раз и торжественно выразилась характеристическая черта этой партии: непризнание за папою никаких особых церковных пре­имуществ.

Вообще из истории собора 879 г. видно, что не только партия фотиан безусловно торжествовала на нем,но что она выразила здесь и свое вполне самостоятельное отношение к самим папам.

Что собор 879 г. был решительным торжеством партии Фотия, этого не могут не признавать даже такие современные нам католические писатели, которые исполнены непримиримой ненависти к Фотию. Гергенрётер об успехах, достигнутых Фотием через этот собор, говорит так: "Фотий достиг всего, чего только он мог желать собор, собранный против него 10 лет тому назад, был осужден; он сам достиг признания в качестве патриарха со стороны Рима и прочих патриархов. Игнатиане нигде более не находили себе защиты. Рим перестал быть для них убежищем. Собор многочисленнейший возвеличил и восхвалил его. Самые скромные требования папы и те удалось Фотию не удовлетворить. Иоанн VIII через свою уступчивость ослабил вконец свое значение на Востоке, между тем как Фотий свое значение возвысил до значения, равного с папами".

После этой победы, одержанной фотианами над игнатианами последней партии ничего не оставалось делать, как умаляться и медленно исчезать. Это именно и случилось. Она не могла приоб­ретать себе новых приверженцев, и ее члены постепенно вымирали. Она держалась в скрытности и лишена была всякого значения. Этого мало: в среде этой партии скоро появились разномыслия, которые ускорили ее исчезновение из истории. Между игнатианами существовали неодинаковые воззрения на сам собор 869 г.: одни соблазнялись тем, что на нем требовалась подпись папской формулы со стороны епископов восточных, другие, не порицая собора за это дело, тем не менее упрекали его в излишней будто бы снис­ходительности к фотианам. Притом одни из них никогда ни под какими условиями не хотели признать Фотия патриархом, не хотели признавать патриархами и его преемников, объявляли, что со смертью Игнатия нет более в Константинополе законных пат­риархов; другие, хоть и отказывались от общения с Фотием, однако же не хотели чуждаться его преемников. Между этими разномыс­лящими в среде игнатиан происходили раздоры, лишавшие пос­ледней крепости эту партию. К соблазну для строгих игнатиан сам глава этой партии Стилиан Неокесарийский не думал чуждать­ся преемников Фотия, и партия бесследно пропадает в истории. Уже в X в. мы ничего не знаем о партии игнатиан.

Напротив, партия Фотия все сильнее и сильнее утверждается в Церкви. Хотя Фотий под старость еще раз был низвергнут с кафедры, по капризу императора Льва, однако же это не повредило его партии. Все фотиане оставались на архипастырских и пастырских местах. Партия эта сделалась закваскою в церкви Константинопольской, влиявшей на все дальнейшее течение церковных дел на востоке. Принципы Фотия, говоря вообще, свято охранялись последующей Церковью.

Так кончилась упорная и некратковременная, богатая событиями исполненнаятрагизмаборьбадвухцерковныхпартий — игнатиан и фотиан.

IV

Как на IX в. падает иерархическая борьба игнатиан и фотиан, так на X в. падает такая же борьба николаитов и евфимитов. Повод к появлению этих двух церковных партий в X в. дан так же, как и во времена Фотия, низвержением одного патриарха и возведением на его место другого. Император Лев Мудрый низверг с кафедры патриарха Николая Мистика, не хотевшего признать законным его четвертый брак, и ставит на его место Евфимия, который охотно дал со своей стороны признание касательно чет­вертого брака императора. Около Николая и Евфимия группируется все остальное византийское духовенство, разделяя воззрения или первого, или второго; и вот возникают две церковные партии николаитов и евфимитов. При жизни императора Льва страдают и терпят изгнание николаиты. Николай был сослан в ссылку, и многие епископы, преданные этому патриарху, должны были раз­делять с ним бедственную участь — вместе с ним страдать за честь Церкви, терпеть заключение в темнице и всякого рода лишения. Но вот умирающий Лев возвращает из ссылки невинно страждущего патриарха Николая, а затем и прочие николаиты по воле импе­ратора Александра вызываются из изгнания и снова занимают свои кафедры. Евфимий (патриарх) подвергается поруганию, за­ключается в монастырь, имя его вычеркивается из церковных Диптихов. Евфимиты вследствие этого не только не примиряются с патриархом Николаем, но и после продолжают враждовать против николаитов, хотя сам вопрос о четвертом браке и перестал уже иметь практическое значение. Партия евфимитов находит себе поддержку в императрице Зое, вдове Льва Мудрого, брак которой со Львом был осужден патриархом Николаем. Императрица Зоя не могла жить в мире с этим патриархом. Однако ж, она мало имела возможности вредить миру церковному, пока сам Николай считался регентом ее малолетнего сына — императора Константина Порфирогенита. Правда, уже и во времена регентства Николая, евфимиты позволяли себе вольности, но патриарх умел укрощать самовольных. Так, когда в это время евфимиты осмелились было изгнать из одной епархии поставленного Николаем епископа и возвести на его место рукоположенного Евфимием, тогда он сумел остановить противозаконное действие одним сильным письмом, в котором грозил виновникам нелицеприятным судом самого Христа . Но это продолжалось только до времени, пока властолюбивая Зоя не удалила патриарха от дел правительственных в качестве регента; как скоро это совершилось, евфимиты сделались решительнее и сильнее. И Николай глубоко страдал, смотря на смутные дела Церкви. Каково было видеть ему, что многие даже боятся встре­титься с ним? Отделившиеся от него упорно держались партий­ности. Еретики — как тогда некоторые называли евфимитов - поносили православных, т. е. николаитов, подвергая разным ос­корблениям их епископов и священников. Раздор между споря­щими сторонами доходил по местам до того, что клирики, к соблазну верующих, наносили друг другу удары. Описывая бед­ственное положение Церкви в одном письме, Николай так говорит об этом: "Я нахожусь в крайнем недоумении и как в непроходимом море ношусь между теми и другими (обеими партиями. — А. Л.), устремляя свой взор единственно к божественному промышлению и управлению, так как всякое человеческое искусство бессильно. Оставить, - рассуждает патриарх, — своих и перейти к против­никам было бы странно и безрассудно, а нежелание отделившихся повиноваться нашему слову против воли нашей удерживает о соединения с ними". Патриарх, глубоко скорбя о печальном со стоянии разделявшейся Церкви, чувствовал себя, по его словам, как бы в аду или еще хуже. Но страдая из-за Церкви, патриарх в то же время употребляет все зависящие от него меры для умиротворения церковного. К чести патриарха Николая нужно сказать, что в этом случае он никогда не прибегал к мерам жестоким и суровым. Исключая самого Евфимия и трех или четырех митрополитов, наиболее к нему приверженных, никто из раскольничествующих архиереев не был лишен своих кафедр. Николай даже сдерживал других митрополитов, которые в своей ревности об единении церковном лишали кафедр епископов, им подчиненных, как скоро они были поставленными от Евфимия. Так, в одном письме к некоему митрополиту Никите патриарх писал: "Все исправляется в свое время, а несвоевременное ни к чему не годно; негодного же ничего не должны мы предпринимать. Поэтому не надлежало бы тебе во внимание к обстоятельствам внешним и запутанности дел ничего делать такого, что сделано тобою. Но как ты позволил уже себе увлечься, то если у тебя есть сколько-нибудь заботы об успокоении Церкви, пусть изгнанные тобою епископы остаются епископами на своем месте". Кроткие меры в отношении к своим противникам патриарх простирал до того, что убеждал верных ему епископов терпеливо переносить даже самые оскор­бления от врагов мира. Такая кротость патриарха в отношении к врагам его патриаршества некоторыми выставлялась как полное нерадение о мире церковном. Тем не менее патриарх Николай не выходил и не думал выходить из пределов мер кротких в отношении к евфимитам. Самой верной мерой, предпринятою патриархом для умиротворения Церкви, был собор Константинопольский 920 г. На этом соборе выражено окончательное суждение церкви Констан­тинопольской относительно четвертого брака, положены некоторые правила касательно третьего брака и воссоединены с Церковью многие из евфимитов. Четвертый брак на нем отвергнут реши­тельно. "Отрицаем общей волей и судом, — сказано в изложении соборном, — позволительность четвертого брака и отвергаем его. И если кто, однако же, вздумает дерзнуть вступить в подобный запрещенный брак, таковой лишается церковного общения и теряет право присутствовать при богослужении, пока не откажется от этого брака". Вместе с тем собор нашел нужным сделать некоторые ограничения и касательно третьего брака, более соответствующие Достоинству жизни христианской. Члены собора определили: 1) до­стигшим сорокалетнего возраста и имеющим детей от прежних браков, третий брак вовсе запрещается, а не имеющим детей, хотя и разрешается, но с отлучением от причащения на пять лет, да и после того дозволяется приступать к Святым Тайнам только в день Воскресения Христова; 2) на вступающих в третий брак в тридцатилетнем возрасте, при детях от прежних браков, тоже полагается отлучение на четыре года с дозволением приобщаться Святых Тайн и после сего брака только три раза в году, в дни Рождества и Воскресения Христова, и Успения Божией Матери; а у кого не осталось детей от прежних двух браков, тот может вступать в третий, но должен понести эпитимию, какая обыкновенноза это полагалась.Замечательно,чтона этом соборе не было ничего упомянуто об императоре Льве, четвертый бpак которого подал повод к церковным беспорядкам. Это обстоятельство могло быть приятным для евфимитов; и действительно, многие из них соединились с Церковью на этом соборе. Это соединение большинства отступников с Церковью, как свидетельствует патриарх Николай, произошло без всяких притеснений виновных. Он говорит:"Никто (из евфимитов. — А. Л.) не испытал ни скорби, ни притеснения, ни разлучения со своими присными и другого бедствия". В самом деле,патриархпринял в церковное общение епископов, посвященных Евфимием и державшихся этой партии, без всякого прекословия относительно правильности их посвящения. Впрочем, было бы несправедливо утверждать, что после этого соборавсеотделившиесяепископыисвященники-евфимиты -воссоединились с Церковью; нашлись еще люди, хотя и немногие которые остались при своем упорстве и не захотели вступить в союз с Церковью, единодушно осудившей четвертый брак. Патриарх, впрочем, не оставлял и этих немногих без должного увещания. Так, после собора он писал непокорным евфимитам: "Братия моя, прибавлю и чада, если не огорчу вас, именуя чадами грешника, впрочем истинного отца! Произведенное демоном церковное разделение промышлением Божиим кончилось единением. Если кто не принимает этого соединения, такого не считаю нужным обличать; достаточно обличают его самые дела, а мы умолкаем". В заключении письма патриарх писал, что если упорство упорных проис­ходит толькоиз-за того,чтоон занимает патриаршее место, в таком случае он готов отказаться от своей должности ради церковного единения. В целях умиротворения своей Церкви патриарх входил потому жевопросу всношенияс церковью Римскою, которая, собственно, первая и вызвала смуты церковные, утвердив четвертый брак императора Льва. Усилия патриарха побудить и Римскую церковь согласиться с распоряжениями касательно четвертогобракав Константинополенаконецувенчались успехом. РимскаяцерковьприслалавКонстантинопольдвухлегатов, и они, по словам Николая, вместе с ним предали проклятью соблазн, причиненный четвертым браком, и что требовало врачевства, получило должное врачевание. Патриарх и легаты совершили вместе священнослужение и приобщились Св. Тайн. Конечно, этот факт должен был благотворно подействовать на упорных из евфимитов, потому что распоряженияНиколаяприобретали сэтимобщую церковную значимость. Вообще к концу патриаршества Николая раздоры николаитов с евфимитами значительно утихли. Тем не менее следы этих раздоров еще долго остаются в истории. Так, когда спустя 50 лет от начала возникновения раскола патриарх Полиевкт решился внести в диптих имя патриарха Евфимия с целью окончательного примирения евфимитов с николаитами, то этотпоступок вызвал неудовольствие у некоторых николаитов, которые и отделились от церковного общения с патриархом. Даже еще позднее, в конце X в., встречаем борьбу с евфимитами: на соборе при императорах Василии II и Константине VIII произнесено было осуждение на несоединяющихся с Церковью из-за вопроса о чет­вертом браке; противниками определений патриарха Николая были на этот раз монахи. Затем следы раскола стираются. Вообще же раздоры николаитов с евфимитами продолжались почти сто лет.

Замечательно, что и на этот раз, как во времена Фотия, партия более благоразумная, более радеющая о благе Церкви, более про­никнутая сознанием самостоятельности церкви Восточной, какова именно партия Николая, получает перевес над партией противною.

V

После обзора важнейших церковно-иерархических движений, знаменующих собою изучаемое нами время, — фотианских и игнатианских, с одной стороны, и николаитских и евфимитских, с другой — составляющих любопытнейшие явления времени, обра­щаемся к рассмотрению общего состояния иерархии и ее деятель­ности в период IX, X, XI вв.

Прежде всего, обозрим в главнейших чертах внутреннее состо­яние восточных патриархатов.

Из четырех патриархатов на Востоке, сложившихся в V в., полной свободой в развитии своей церковной деятельности мог пользоваться один только патриархат Константинопольский. Ос­тальные три патриархата уже по целым векам (с VII в.) стенали под игом мусульманским, вследствие чего их внутреннее благоустройство находилось на самой низкой степени развития. Чтобы убедиться, как мало было благоприятных условий для развития всех сторон христианской жизни в этих злосчастных патриархатах — Александрийском, Антиохийском и Иерусалимском, — для этого достаточно беглого взгляда на положение этих церквей под игом мусульман от IX до XII вв. Только после этого мы поймем, почему здешние архипастыри были так безвлиятельны, просвещение богословское низко, история этих церквей бедна замечатель­ными фактами. Ни одно из столетий, изучаемых нами теперь, не обошлось для христиан, подчиненных магометанскому владычест­ву, без сильнейших гонений. Так, в IX в. халиф Мутавакилл предписал всем христианам в своих владениях носить, как знак бесчестия, поверх одежд лоскутки и бахрому разных цветов, вместо узды употреблять веревки, обложил дома христиан налогами в пользу мечетей и повелел отличать их деревянными изображениями обезьяны, собаки или диавола. Вновь воздвигнутые церкви и гроб­ницы были разрушены. Христианин не мог занять общественной должности. Он запретил совершать похороны, звонить в колокола, отправлять литургию. Чтобы заставить повиноваться последнему повелению, он запретил под предлогом уважения к магометанскому закону покупать и продавать вино, и так строго смотрели за испол­нением этого приказания, что по местам вино перестали выделы­вать. В такой крайности христиане толкли в воде сушеный виноград и получаемый сок употребляли для таинства Евхаристии. Эти распоряжения Мутавакилла даны были для Восточной магометан­ской империи. В конце X в. христиане, находившиеся в магоме­танских странах, вытерпели весьма жестокое гонение от халифа Хакима из династии Фатимидов. Хаким был человеком, в котором с кровожадностью соединялось слепое суеверие. Он отобрал у хрис­тиан церковные имущества, снимал и истреблял кресты, украшав­шие храмы, даже повелевал разрушать сами храмы, объявил го­нение на епископов, христианам не позволял ничего ни продавать, ни покупать, воспретил им торжественные праздники, которые совершались с крестными ходами; предписал им сверх одежды носить деревянные кресты со свинцовой печатью. На христиан наложены были тяжкие подати. По пустым доносам, без всякого расследования, их предавали смертной казни. Гонение было так сильно, что даже жилища христиан ни в какое время не были свободны от враждебных нападений мусульман: в дома христиан бросали камни и всякие нечистоты, насильственно вторгались в них, имущество и дети отнимались. Хаким в виде посмеяния над христианами дал нарочитое приказание разрушить храм Воскре­сения Христова в Святом Граде. "Да будет его небо землею, - сказано было в указе, — и долгота широтою". Гонение свирепст­вовало в Александрийском и Иерусалимском патриархатах. В XI в. христиане магометанских областей терпят жесточайшие страдания от турок-сельджуков. Сельджуки — это были новые завоевателя Востока, вышедшие из глубин Азии. Как дикие сыны пустыни, они не знали другого закона, другого права, кроме меча. Притом же, как новообращенные поклонники Магомета, они отличались особенным фанатизмом. Они оскорбляли святость богослужения христианского: позволяли себе безобразные крики во время оного, ниспровергали Св. Сосуды; патриархов хватали и сажали в тюрьму и за выкуп их брали большие деньги. Гонение простиралось и на прочих христиан. Оно происходило в Иерусалимском и Антиохийском округах. Что касается, собственно, положения христиан пра­вославных, то оно еще ухудшалось тем, что мусульманские власти охотно покровительствовали христианским сектам за счет христиан православных. Так было в Александрийском и Антиохийском патриархатах. Магометане Египта, например, покровительствовали монофизитам в ущерб для православных. Нужно знать, что пра­вославные всегда тяготели к Греческой православной церкви в Константинополе, а это подозрительные магометане считали опас­ным для своего политического господства. Последние охотнее по­кровительствовали сектам, нетерпимым в Византийской империи; да очень понятно, что и сектанты со своей стороны являлись возможно услужливыми подданными магометан. В Антиохийском патриархате было то же самое. Магометанские власти покрови­тельствовали здесь несторианам — по тем же побуждениям, как и в Египте. Из несториан выбирались начальники городов и областей, вследствие чего положение православных было очень печально.

Теперь посмотрим, каково было внутреннее состояние каждого из трех многострадальных патриархатов. После сказанного едва ли нужно удивляться, если они далеко не процветали. Начнем с патриархата Александрийского. Факт печальный, но совершен­но естественный, что христианско-православное народонаселение Египта все более и более уменьшается. С миллионов упавшее в VII в. до сотен тысяч, православное народонаселение сокращается до десятков тысяч. Так было к концу XIII в. Численность яковитов, египетских монофизитов, значительно превышала численность пра­вославных. Сообразно с этим и иерархия православных христиан также постепенно сокращается в численности. Это ясно показывает, например, один собор яковитов 1086 г. На этом соборе собрались 52 епископа яковитов из Нижнего Египта, Фиваиды и других Мест, и то собрались не все. Эта численность яковитских кафедр и епископов, известных по именам, сама собою говорит о мало­численности таковых же у православных, тем более, что о них не Имеется ни одного подобного свидетельства за все это время, да и сами епископы почти вовсе не известны даже по именам. Хотя некоторые (например, автор "Правды Вселенской церкви", с. 191) в IX в. и насчитывают 108 кафедр, однако же, в позднейшее время едва ли будет справедливо предполагать в Александрийском пат­риархате существование более 10 епископских кафедр. Как ни незначительна была сила патриархата Александрийского, однако же Церковь эта ревниво охраняла свои права на самостоятельность. Когда патриарх Александрийский Христодул (906—933), происхо­дивший из Алеппо, принял рукоположение в Иерусалиме от та­мошнего патриарха Илии, некоторые в Александрии восстали на патриарха с укором, почему он не посвятился здесь, и требовали, чтобы посвятительная молитва была повторена над ним. И Хрис­тодул должен был исполнить желание недовольных. Вообще же Александрийские патриархи, угнетаемые иноверными и будучи представителями очень небольшой паствы, мало имели влияния на церковно-общественные дела. Центр тяжести управления Цер­ковью сам собою переносился в Константинополь. Замечательный факт, где патриарх Александрийский выходит из пределов своего окружного управления, представляет разве только следующее со­бытие. Между императором византийским Василием II и патри­архом византийским же Сергием возник спор по случаю подати, которую первый наложил, а последний признал незаконною. В по­средники был призван Александрийский патриарх Феофил (999— 1019). Этот, находя, что император и патриарх равно неправы и откровенным обличением опасаясь возбудить гнев того и другого, прибег к образному способу выражения своих мыслей. Он сделал две восковых фигуры и, представив их Василию и Сергию, у той, которая изображала императора, отсек правую руку, а у изобра­жавшей патриарха — язык, обличая этим насильственное действие одного и нетерпеливость другого. Сергий в благодарность за при­мирение и наставление возложил на судью свой омофор, Василий — корону. С того времени, говорит предание, Александрийский пат­риарх носит два омофора и двойную корону на митре и получил титул Вселенского Судьи. Если обратим внимание на состояние образованности в иерархических классах в Египте, то мы должны будем сознаться, что оно здесь не процветало ни у яковитов, ни у православных. Да и чем могла поддерживаться здесь образован­ность? Греческий язык, который был ключом к просвещению, в то время забылся не только яковитами, говорившими по-коптски, но и православными, усвоившими язык арабский. Человек, знавший по-гречески, здесь уже считался редкостью. Известный соста­витель летописи патриарх Александрийский Евтихий (933—940) писал уже не по-гречески, а по-арабски. Вообще, с какой бы стороны мы ни смотрели, тогдашний Александрийский патриархат слишком мало напоминает этот патриархат времен св. Афанасия и Кирилла.

Обращаемся к патриархату Антиохийскому. При вышеуказан­ном положении вещей Церковь христианская не могла процветать в Антиохийском округе, и в особенности Церковь православная. Хотя Антиохийский православный патриарх к концу XI в. еще насчитывает до 150—159 епископов, подчиненных ему, но нужно думать, что это были безместные епископы, не имевшие епископий и носившие только имена прежде существовавших православных кафедр. Большая часть православных патриархов Антиохийских была совершенно необразованна. Как исключение из правила, яв­ляется образованный человек на этой кафедре — Петр III в XI в. Патриархи имели мало влияния на общие дела церковные и на­ходились в сильной зависимости от Константинополя. Греческий язык и здесь забылся в среде духовенства.

О внутреннем состоянии Иерусалимского патриархата мы имеем еще более скудные сведения, чем о других патриархатах под мусульманским господством. Нельзя указать ни одного патриарха в рассматриваемое время сколько-нибудь знаменитого в каком-либо отношении. По уверению некоторых писателей, в это время в Палестине было четыре митрополии и сверх того — 25 епископий; но трудно предположить, чтобы они всегда были заняты иерархами, не оставались вакантными. Иерусалимские патриархи и всегда не пользовались особенным значением в делах церковных, а теперь стали пользоваться оным еще менее. Хотя греческий язык менее упал в Иерусалимском патриархате, чем в Александрии и Антиохии, что зависело от практической потребности в этом знании ради греческих пилигримов, тем не менее не видно, чтобы знание это прилагалось к целям образованности.

Отраднее смотреть на четвертый и последний патриархат — на византийский церковный округ. Иерархическое положение его сравнительно было блестяще. Христианство здесь процветало под покровительством христианских государей. Число епископских ка­федр в Константинопольском патриархате далеко оставляло за собою число всех таких же кафедр во всех остальных патриархатах восточных в совокупности. Азиатские епископии, зависящие прямо от патриарха Константинопольского, со включением Исаврийской области, присоединенной от патриархата Антиохийского, были (в IX в.) в числе 432. Кроме того, патриаршая юрисдикция прости­ралась на страны Иллирийские: Грецию, Фракию, Македонию, на области в южной Италии и на некоторые страны вновь обращенных к христианству народов. Правда, некоторые из этих кафедр с те­чением времени перешли под ведение пап; тем не менее к концу изучаемого нами времени, по свидетельству Нила Доксопатра, в западных странах патриарху Константинопольскому принадлежали кафедры: "в Сицилии и Калабрии (в Италии), так что папа в этих странах заведовал только некоторыми незначительными епископиями, митрополии же находились под властью Константинополь­ского патриарха; в Лангобардии и Апулии и во всех тамошних странах приморские митрополии были во власти патриарха Кон­стантинопольского, а прочие — у Римского, так что этими странами оба владели по частям". При таких условиях патриархи Констан­тинопольские могли собирать блестящие по числу членов соборы. Так, на соборе 879 г., собранном при Фотий, было до 400 епископов; в числе их были представители из всех областей, принадлежащих к Константинопольскому округу в широком смысле. Из списка лиц, бывших на этом соборе, видно, что особенной многочислен­ностью епископов отличался экзархат, или церковная провинция, Эфесская: почти половина епископов указанного собора была от­сюда. На этом соборе присутствовало одних митрополитов с архи­епископами 80 лиц. При таком положении своего патриархата иерарх Константинопольский стоял несравненно выше в церковной деятельности, чем другие патриархи восточные. Ему принадлежало право утверждать каноны и церковные нормы. Хотя это право принадлежало и прочим патриархам, однако же фактически им пользовались только патриархи Константинопольские. И справед­ливо замечают, что Константинополь в церковном отношении был тем же на Востоке, чем Рим на Западе. Роль прочих патриархов становится по отношению к церковным делам лишь пассивной. Как далеко простиралось влияние Константинопольского святителя на другие патриархаты, можно видеть из того, что византийские патриархи, случалось, по своей инициативе назначали иерархов на другие восточные патриаршие кафедры. Так, например, Кон­стантинопольский патриарх Полиевкт, при императоре Иоанне Цимисхии, посвящает для Антиохии Феодора Колонийского на место умерщвленного сарацинами патриарха Христофора. Мы не будем говорить о состоянии других сторон патриархата Константинополь­ского, потому что о них по преимуществу мы говорили прежде, о них преимущественно придется говорить и после.

Хотя за исключением патриарха Константинопольского осталь­ные патриархи Востока были маловлиятельны в Церкви, однако же учение о высокой власти всех патриархов в совокупности строго сохранялось. Можно даже сказать, что в IX—XI вв. оно достигает полноты и наибольшей ясности раскрытия. В этом отношении весьма замечателен соборКонстантинопольский869г.Нанем многие лица в качестве блюстителей интересов Восточной церкви раскрываютэтоучениеспримечательнойсилой.Так,Илия — представитель лица патриарха Иерусалимского — на этом соборе прямо высказывает мысль о божественном установлении пяти пат­риархов;они,по словам Илии,от Духа Святого поставлены в Церкви, дабы устранять возникающие в ней соблазны. На том же соборе Смирнский митрополит Митрофан, применяясь к 14 и 15 стиху первой главы Книги Бытия, говорит о пяти патриархах, этих пяти главах, как великих светилах, которых Бог поставил натвердицерковнойдляизлияниясветанавсюземлю,для отделения дня от ночи, для разграничения света от тьмы. Импе­ратор Василий Македонянин на том же соборе, отправляясь, оче­видно, от идеи о патриаршем пятивластии (пентархии), говорил, что никто не может уничтожить действий и суждений, происшед­ших от патриархов,что решения таковых имеют общую обяза­тельность, и что никто не может противиться власти, сообщенной патриархам от Бога. Но с особенной ясностью на соборе 869 г. развивает данную идею императорский сановник Ваанис, представ­лявший собою на одном из заседаний этого собора лицо императора. Этот сановник говорил:"Бог основал свою Церковь на пяти пат­риархах и положил в своем Евангелии, что они никогда не пре­станут и не прейдут, потому что патриархи суть главы Церкви. Ибо слова евангелия: „и врата адовы не одолеют ю", ясно пока­зывают, что если две из этих глав падают, заблуждаются, — говорит Ваанис, — то нужно искать прибежища у трех остальных, если три падают — у двух остальных, если четыре падают, да прибегают к единой остальной, которая сохранится у Главы всех — Христа, Бога нашего,и эта единственнаяглава да соберет всю прочую Церковь". Писатели Церкви IX—XI вв. любили сравнивать пятерицу патриархов с пятью чувствами тела человеческого, доказывая тем важность пяти патриархов для тела Церкви Христовой. Так, Анастасий Библиотекарь (латинский писатель из греков, в IX в.) говорит:"Христос в своем теле,т.е.Церкви,учредил столько патриарших кафедр, сколько чувств в смертном теле каждого, и Церковь пребывает совершенною, если все эти кафедры соединены одною волею,подобнотому кактелочеловеческоесовершенно, если все его пять чувств целы и здоровы". Та же мысль встречается у патриарха Антиохийского Петра (в XI в.), он говорит:"Божественною благодатью в целом мире учреждено пять патриаршеств; как в теле каждого человека члены подчинены пяти чувствам: зрению и пр., так и в теле Христовой Церкви всем управляют пять чувств, пять великих патриарших кафедр. И как выше пяти чувств нет никакого другого чувства, так и над пятью патриархами не стоит никакого еще патриарха". Идея о высшей церковной власти патриархов с тех пор нерушимо хранится в Восточной церкви.

VI

После обзора внутреннего состояния патриархатов восточных, обращаемся к описанию состояния духовенства IX—XI вв. Прежде всего сделаем замечания об умственном состоянии духовенства этого времени. Многие пастыри Церкви рассматриваемого времени отличались высоким образованием, хотя далеко не все. Первое место между ними занимает, естественно, патриарх Фотий. Новей­шие греческие писатели не находят достаточно слов, чтобы описать его умственное превосходство. Они называют его "равноапостоль­ным", "великим вселенским учителем", "чудом своего времени и веков последующих", его сочинениями "переполнены, — по их выражению, — все библиотеки, его имя испещряет все листы цер­ковной истории", именуют его "мужем, который по справедливости от света получил свое имя устами теологии", они исполнены глубокого удивления "пред этим божественным и треблаженным патриархом". И такой отзыв о патриархе Фотий, высокообразованном пастыре своего времени, имеет должную спра­ведливость. Глубокой ученостью отличался и другой патриарх Кон­стантинопольский — Мефодий. О нем сохранилось следующее из­вестие: при иконоборческом императоре Феофиле Мефодий был ввержен в темницу. Долгое время томился он в темнице и освобож­ден из этого заключения чудесным образом. Император Феофил, охотник до чтения книг, напал на такую книгу, которую никак не мог разобрать; несколько дней напрасно трудился император над странной рукописью. При этом случае один из царедворцев ука­зал Феофилу на узника Мефодия, как на человека глубокой учено­сти; едва посланный от царя явился к последнему, Мефодий сказал: "Мне известно, зачем тебя послал Феофил: подай бумагу и чер­нила". Феофил, прочитав написанное, возвратил Мефодию вместе со свободой и свое уважение; и после этого император имел нередкие случаи видеть на деле ум Мефодия. В качестве патриарха Мефодий известен как пастырь высокопросвещенный; он был искренно чтим образованной партией фотиан. Видное место между пастырями того времени занимает Евтихий, патриарх Александрийский. Родившись в Каире, он еще в молодых летах отличался расположен­ностью к медицине и церковной истории, которыми и занимался со всем жаром юности. Впоследствии он сам делом доказал, какими он обладал познаниями в этих науках. От Евтихия остались со­чинения как медицинские, так и исторические. К числу лиц, замечательных по своему просвещению, принадлежит и патриарх Константинопольский Константин Лихуд. Он был человек ученый, красноречивый; особенность его красноречия состояла в том, что он умел форму слова ставить в полную гармонию с материей, о которой идет речь. Он жил в XI в. Из пастырей Церкви, зани­мавших менее важные церковные посты, по своему образованию заслуживает упоминания Григорий, еп. Сиракузский, друг Фотия; он отличался критическим направлением мысли и был сведущ в искусствах. В Эдессе также встречаем образованных пастырей; так, епископ Феодор Эдесский известен как человек, изучавший тогдашний круг наук у какого-то общего наставника Софрония в Иерусалиме.

О материальном положении духовенства изучаемой нами эпохи, как равно и эпохи предшествующей, мы знаем немного. Прибли­зительное понятие о способах содержания епископов в IX—XI вв. дают некоторые новеллы (указы) византийских императоров того времени. Так, прежде всего, эти новеллы указывают на существо­вание денежных и вещественных сборов епископов с мирян, под­чиненных их власти. Император Исаак Комнин в 1057—1059 гг. постановил, что епископу следует получать с селения, в котором находится 30 дымов (домов), одну золотую монету, две серебряных, 1 барана, 6 мер ячменя, 6 мер вина, 6 мер пшеничной муки и 30 птиц (кур); с того селения, где двадцать дымов: 1/2 золотой монеты, одну серебряную, полбарана, 4 меры ячменя, 4 меры вина, 4 меры пшеничной муки и 20 птиц; а с того, где только 10 дымов, получать: пять серебряных монет, 1 ягненка, 2 меры ячменя, 2 меры вина, 2 меры муки и 10 птиц. Другой император, Алексей Комнин, в 1086 г. повторяет эту новеллу Исаака и присовокупляет предписание, чтобы люди врачующиеся платили своему епископу некоторую подать: жених обязывался платить одну золотую монету, а невеста — 12 локтей холста. Затем другие новеллы тех же самых императоров узаконивают и определяют размеры приношений, какие должны были делать клирики епископу по случаю своего посвящения от последнего. Именно Исаак Комнин предписывает, чтобы рукополагающий в пресвитера епископ или архиепископ не получал ничего более за рукоположение, как только семь золотых монет: одну, когда экзаменует представленного к посвящению, три — когда рукополагает его во диакона, три же — когда постав­ляет в пресвитеры. Император Алексей Комнин в 1086 г. повторяет ту же новеллу.

Переходим к указанию замечательнейших фактов пастырской деятельности иерархов того времени касательно духовенства, дея­тельности преимущественно с целью возвышения нравственного уровня в духовенстве и утверждения дисциплины в нем. Первое место здесь нужно отвести неутомимому архипастырю Фотию. Дань уважения его пастырской заботливости не могут не отдавать даже его заклятые враги, как, например, современный католический писатель Гергенрётер. Этот писатель не без пафоса говорит о Фотии: "Как византийская архитектура достигла тогда (в IX в.) высшей степени процветания, так и иерарх Востока (Фотий) стоял на высшей ступени своей славы". И хотя Гергенрётер заподозрил его пастырские добродетели в фальшивости, однако же, он не может не признавать пастырского величия Фотия. "Нет сомнения, — говорит он, — многоопытный, одаренный необыкновенной прони­цательностью Фотий мог быть прекрасным советником лиц духов­ных и светских и мудрым руководителем душ. И доднесь многие из его писем служат образцом и свидетельством его практического пастырского такта; полные увещаний, одобрений и укоризн, они изображают добродетели и пороки сильнейшими красками, они учат и назидают, осуждают и наказывают с важностью и досто­инством апостола". Посмотрим, в чем выразилась эта пастырская Деятельность Фотия. Прежде всего, он старался, насколько это возможно было, удержать клир от пороков и небрежения о своих обязанностях и побудить его к приобретению должного образова­ния; в этих стремлениях поддерживали Фотия многие из ученых митрополитов и епископов. Однако же, Фотию приходилось в этом случае бороться со многими трудностями. Он хотел, скорее всего, Чтобы духовенство хорошо понимало Священное Писание, в осо­бенности псалмы, которые чаще всего употребляются при богослужении. При объяснении псалма 140: "Господи, воззвах к Тебе, Услыши мя", Фотий замечал: "Все знают слова из этого псалма, все (духовные лица. — А. Л.) всегда, во всех возрастах поют его, но смысл слов отчасти вовсе не понимают, что немало должно осуждать. Ежедневно поют псалом и не однажды не возьмут на себя труда вникнуть в смысл поющегося, а это есть крайняя леность и небрежность. Постоянно, с ранней юности и до преклон­ных лет, твердят псалом, и однако ж наизусть знают только одни слова, а не смысл. Это значит то же, что сидеть возле скрытого сокровища или носить с собою запечатанное письмо; ни разу не пробудится у них любопытство узнать, какой смысл слов". Со­знание недостаточности образования в духовенстве побуждает Фотия дать возможность оному приобретать должное просвещение; его собственная школа, в которой учились его друзья, была лучшим средством к устранению этого недостатка. Заботясь об образовании духовенства, Фотий в то же время не упускал из виду и дисциплину клира. Замечал ли патриарх нравственные недостатки в монахах или духовенстве, он всегда является со словом вразумления и обличения. Так, монаха и врача Акакия он увещевает к борьбе с нечистыми мыслями через постоянную молитву, воздержание, дела благотворения и смирение. Также он предостерегает его против тщеславия и гордости, которые делают человека глупым и собст­венным своим врагом. Другому монаху, по имени Исакий, он напоминает о том, что "он уже стар и, однако же, не созрел для неба; пусть он теперь, — вразумляет патриарх, — хоть поздно при­несет плоды покаяния и не будет приносить более терния и плевел, и пусть помышляет о вечности и о муках ада". Фотий, с другой стороны, старается искоренять недостатки и пороки, которые вкра­дывались в духовное сословие. С особенной силой вооружался он против пьянства. Одному диакону, Георгию, он писал: "Павел, видевший и тайноводствующий в неизглаголанном, поставляет пьянство вдали от царствия Божия. Если же пьяницы царствия Божия не наследуют (1 Кор. 6, 10), то что пользы тебе в том, что ты, как говоришь, не раб других грехов? Да это и невозможная вещь, чтобы кто-либо, ослепленный через пьянство, не спотыкался на каждый камень, не становился рабом всех страстей". Того же диакона Фотий изобличает в роскоши жизни и в сребролюбии. "Миланф-актер, — писал патриарх этому диакону, — был настолько прожорлив, что его печалило, что он не имеет такой длинной глотки, как у свиньи, дабы сколько возможно продлить наслаж­дение низвергающимися в его пасть явствами". "Но если бы, - замечает патриарх, — он обедал за твоим столом, то я уверен, он нашел бы врачевство в своей печали и стал бы желать только того, чтобы не так много употреблять времени на твой стол и на твои кушанья. А что же делать? Лучше всего придерживаться изречения: „ничего в чрезмерности". Обличая сребролюбие того же диакона, Фотий писал ему: "Ты любишь деньги, я, однако же, не любишь добродетели. Через любовь ко злу ты уничтожаешь любовь к добру. Если бы ты уничтожил пламя корыстолюбия, душа твоя стала бы приносить и надлежащий плод". Некоторые правила, составленные Фотием в руководство своей Церкви, имеют в виду нравственное возвышение и усовер­шенствование духовенства его времени. Так, патриарх делает сле­дующее распоряжение на случай, если какой-либо епископ посвятит во священники прелюбодея. "Если епископ заведомо посвятит пре­любодея в священную должность, в таком случае первый лишается и епископского, и пресвитерского достоинства. Если же он сделает это по неведению и, узнав о своей ошибке, запретит священнослужение виновному, а потом снова позволит таковому священно­действовать, то сам он на некоторое время подлежит запрещению. Впрочем, это временное запрещение обращается в постоянное, если заслуги и добродетели епископа не оправдывают его в подобном преступлении". О том же стремлении патриарха блюсти чистоту духовного сословия свидетельствует и следующее распоряжение его. Фотию надлежало разрешить вопрос: позволительно ли свя­щенникам и диаконам жить с такими женами, которые были в плену и там были обесчещены? В ответ на этот вопрос Фотий различает два случая: возможно, что жены обесчещены были на­сильственно, но возможно, что они потеряли честь по своему согласию. В первом случае патриарх позволяет принимать священ­нослужителям своих жен в сожительство, во втором — не позво­ляет. А лучше всего советует в подобных случаях, во избежание народного соблазна, разлучиться таким супругам по взаимному согласию. Патриарх Александрийский Христодул известен также своей архипастырской деятельностью. Он предписывает, что священник, не находившийся в церкви при начале литургии, не может входить в алтарь, не может касаться рукой евхаристической Жертвы; кроме того, тот же патриарх издает многие правила о соблюдении поста и о благоговейном приступлении к таинству Евхаристии. Патриарх этот жил в X в. Ревностного пастыря, заботящегося о нравственной высоте клира, находим в XI в. в лице Михаила Керулария. Вот, например, какое распоряжение издает он, когда узнал, что жена одного священника впала в прелюбодеяние и имела плод от своего преступления. Патриарх повелевает, чтобы священник разлучился со своею женою, если хочет продолжать священнослужение, а в случае, если он оставит свою жену в своем доме, он подлежит запрещению. Относительно ребенка же делает такое распоряжение: священник две трети из приданого жены должен удержать на содержание его, а остальную треть приданого нужно внести в монастырь, куда должна будет поступить преступная жена. Многие и другие пастыри тогдашней Церкви заявляли себя ревностным блюдением интересов духовен­ства и Церкви. Мы знакомы уже с деятельностью патриархов Мефодия, Игнатия, Николая Мистика, Полиевкта. Некоторые из них с неусыпностью стражей проходили свое служение Церкви; это в особенности можно сказать о Николае Мистике: его жизнь была неустанным подвигом самого бодрственного пастырского слу­жения.

VII

Заслуживает упоминания борьба, какую вели пастыри изучае­мого времени против ересей. Церковь отчасти ведет борьбу с прежде явившимися ересями, отчасти ратует против вновь возникших. Из прежних ересей, которые находили себе еще приверженцев, с монофизитской борется Фотий, с иконоборческой — Мефодий, Иг­натий и Фотий. От последнего сохранилось до нас письмо, в котором он побуждает одного монаха, Феофана, к борьбе с иконо­борцами на о. Сицилии. Эта партия приобрела здесь силу, благодаря влиянию одного государственного чиновника. Фотий писал Фео­фану: "Через твои священные уста, а равно и уста других защит­ников истины да низвержет Св. Троица этого безбожного с его двумя единомышленными родственниками". В этом письме он делает краткое опровержение ереси; он находит, что, признавая Христа неописуемым и человекообразно непредставляемым, ико­ноборцы тем самым делают Христа только Богом и отрицают его вочеловечение. Сохранились сведения также о борьбе, какую вел с иконоборцами собор 869 г., созванный при Игнатии. Из того, что на указанном соборе было мало представлено иконоборцев, можно заключить, что эта ересь в Константинополе в то время доживала свои последние дни. Собор постановил еще два правила против иконоборцев. В этих правилах говорилось, что изображения Христа должны почитаться так же, как Евангелие и Крест, потому что как эти, так и те равно приводят нам на память искупление и Искупителя. Кто образ Христа, Его Матери и святых не почитает, тот лишается церковного общения и теряет надежду на спасение.

Ересь павликиан гностико-дуалистического характера хотя не принадлежала к новым ересям, однако же сильно распространена была в Церкви; и Церковь ведет деятельную полемику с ними. О патриархе Фотий полагают, что он полемизировал против пав­ликиан с церковной кафедры; направлял против них целый ряд церковных бесед, из которых потом и составилась его книга против этих еретиков. В чем состояли эти беседы, об этом можно дога­дываться на основании введения к сочинению Фотия "Против павликиан". С одной стороны, так как распространялись неверные и противоречащие толки относительно ереси и ее происхождения, то Фотий принял на себя труд сообщить верные понятия о ереси на основании сказаний лиц, прежде принадлежавших к ереси, а потом обратившихся к Церкви. С другой стороны, так как мнения врагов истины, находя себе прием у верующих, служили соблазном для них, то Фотий берется за опровержение мнений еретических и аргументов, какими еретики защищали лжеучение. Из этого можно видеть, что церковные беседы Фотия против павликиан были историко-полемического характера.

Нам остается сказать еще о нескольких еретиках этого времени, малоизвестных в истории, но мнения которых, однако же, сильно смущали Церковь и наделали немало хлопот вождям Церкви. Скажем прежде всего об одном софисте, прозванном Италом, про­изведшем своими идеями смятение в Константинополе в царство­вание Михаила Дуки и Алексея Комнина. Этот Итал является в Константинополе сначала в роли философа, а потом еретика. Он был родом из Италии, получил недостаточное образование, но зато он был смел и назойлив, был большим говоруном и ловким дис­путантом. С родины своей он отправляется в Константинополь, чтобы испробовать счастья. Счастье действительно повернуло к нему свое лицо. Константинополь в это время не имел такой серьезной философской науки, какою славна была древняя Эллада. Пустая диалектика заменяла здесь истинную философию. И, однако же, эта диалектика интересовала не только ученых того времени, Но и массы народные. В таком обществе, как константинопольское, Итал без особенного труда приобретает себе славу философа. Он сначала было примкнул к главе философов того времени Пселлу, Но потом отделился от него и составил свою школу. Итал имел большой успех; даже двор Михаила Дуки не оставался в стороне, Но интересовался измышлениями Итала. Итал затем теряет доверие у правительства: он сделался изменником во время войны греков с Робертом Гвискаром, предводителем норманнских войск, и бежал в Рим. Тем не менее это не порвало связей нашего авантюриста с Константинополем. При помощи своих друзей при дворе он примирился с императором и снова является в столице Восточной империи. Здесь он на этот раз с еще большею смелостью выступает в качестве философа. Число учеников его растет, но вместе с тем растет и смущение в городе. Дело в том, что Итал начал распространять некоторые еретические мысли: он учил о душепереселении, перемешивал христианские идеи с древнеплатоническими и вооружался на св. Иконы. Собор, исследовав его мнения, нашел их соблазнительными и еретическими. Для вразумления и настав­ления в истине он отдан был патриарху Евстратию Гариде. Но к великому соблазну для народа и Церкви, недалекий в умственном отношении патриарх не только не обратил еретика к истине, но и сам сделался последователем Итала. Духовенство восстало на патриарха, народ толпами собрался к патриаршему дому, угрожая патриарху выбросить его в окно. Тогда император Алексей поручил духовенству составить список заблуждений Итала. Указано было 11 пунктов его учения, несогласных со Священным Писанием и Преданием. Еретик вынужден был в церкви Св. Софии торжест­венно с амвона проклясть свое учение. Но этим дело не кончилось. Итал снова стал пропагандировать свои идеи. Составлен был собор против еретика, который осудил его учение и предал еретика анафеме. После этого еретик утих. Недостойный патриарх Евстратий Гарида заменен новым патриархом Николаем Грамматиком, человеком добродетельным и хорошего образования.

В царствование того же императора Алексея история встречается с другим еретиком — Нилом, тоже вызвавшим смуту в обществе константинопольском. Нил был отшельником из Египта; образо­вание его было недостаточное, но он был так же смел, как Итал; притом же он пользовался репутацией человека строго доброде­тельной жизни. Занятый чтением Священного Писания в своей келье, — Священного Писания, которое он мало понимал — Нил, однако же, считал себя человеком, назначенным просвещать светом истины других. Он покидает свою келью и является в Констан­тинополе. Его строгая, суровая речь приобретает себе скоро много­численных слушателей. Женщины спорили между собою из-зачести пригласить к себе этого нового пророка и послушать его. Он принимает на себя роль нового апостола и хочет посвящать своих слушателей в тайны религии.

Темнота его речи казалась глубиной, грубый язык — евангель­ской простотой. Цитирование из апокрифов для многих из его слушателей казалось верхом учености Нила. Главное заблуждение Нила касалось учения о соединении двух естеств в Иисусе Христе. Он решал этот вопрос в смысле монофизитском. Император Алексей лично было вступил в объяснения с Нилом в целях отвлечь его от ереси, но напрасно. Нил объявил, что он готов претерпеть темницу, ссылку, наказания, лишиться одного за другим всех членов тела своего, но что он не откажется от своих мнений. Тогда еретик предан был суду церковному. Собор в Константинополе, рассмотрев учение Нила, нашел его еретическим, и когда еретик не захотел отказаться от своих заблуждений, наложил на него анафему.

VIII

Говоря о духовенстве IX, X и XI вв. и его состоянии, считаем нелишним бросить взгляд на условия развития церковного зако­нодательства этого времени. Церковь рассматриваемого времени продолжает развивать законодательную деятельность. С церковно-исторической точки зрения чрезвычайно интересно наблюдать, в какой тесной связи законодательная деятельность Церкви стояла с замечательнейшими церковными движениями данного времени. Эта деятельность принимала такую или другую окраску, смотря по тому, такие или другие лица такого или другого характера и направления стояли у кормила церковного. Замечательнейшим церковным явлением изучаемого времени была борьба фотиан и игнатиан, — и вот церковная законодательная деятельность запе­чатлевает характер этой борьбы. В самом деле, посмотрим сначала на собор 861 г. и его законодательную деятельность. Собор этот собран партией Фотия, а потому и каноны этого собора отпечат­левают на себе интересы и виды этой партии. Собор 861 г. издал 17 канонов. Из них замечательны каноны, составленные с целью подчинить строгой дисциплине монахов. Монахи, как видно из этих канонов, допускали многие беспорядки, например, многие из них без позволения архимандритов, самовольно оставляли монас­тыри и проживали в частных домах и пр. Собор Фотия употребляет многие канонические меры против беспорядков монашеских, и это потому, что партия Фотия не была слепой поклонницей монашес­кого института; она шла по путям патриарха Мефодия, который тоже заявил себя справедливой борьбой с распущенностью монахов. И другие каноны этого собора носят печать интересов, которыми одушевлена была партия Фотия. Так как некоторые пресвитеры и епископы, приверженные к Игнатию, не хотели признавать Фотия патриархом, то собор постановляет несколько канонов про­тив подобного самочиния и произвола, хотя и не упоминает имени партии, против которой направлялись правила. Например, правило 13-ое гласит: "Если который пресвитер или диакон, по некоторым обвинениям зазрев своего епископа прежде соборного исследования и совершенного осуждения его, дерзнет отступить от общения с ним, таковой да подвергнется извержению и да лишится всякой священнической чести. Последующие же таковому также да ли­шены будут своей чести". Собор (пр. 14-ое) также полагает подобное же наказание и епископу, если он при таких же условиях будет отказываться от общения с митрополитом, и митрополиту — если он будет отказываться от общения с патриархом. Далее, известно, что Игнатий, место которого занял Фотий, был скопец. Поэтому собор, быть может, также в интересах своей борьбы с Игнатием постановляет следующее правило: "Правило св. апостолов признает скопящих самих себя за самоубийц, и если они священники — низвергает, если же не священники — заграждает им доступ к священству". Замечательно также правило (17-ое) этого собора, которым воспрещается впредь возводить прямо из мирского состо­яния в епископское достоинство. "Мы определили, чтобы впредь никто из мирян или монахов не был внезапно возводим на высоту епископства, но чтобы каждый, по испытании прежде в церковных степенях, воспринимал рукоположение во епископы". Как известно, Фотий был посвящен прямо из мирян в епископы. Он в 6 дней прошел все церковные должности, подготовляющие к епископству. Этим недоволен был папа, когда Византия вошла с ним в сношения по делу о низвержении Игнатия. Теперь, чтобы помирить с Фотием папу, собор 861 г. и вводит правило, которое должно было, по-видимому, свидетельствовать о готовности Востока внимать советам папским. Что это правило составлено было именно в этом виде, можно заключить из того, что те же фотиане позднее отвергли это правило, когда папы сделались уступчивее в отношении к ним. Впрочем, собор составляет несколько и таких правил, кото­рые, отвечая нуждам времени, однако же не служили прямо интересам партии фотиан.

Законодательной деятельностью заявляет себя собор 869 г., собранный Игнатием и игнатианами. Деятельность эта снова носит характер той партии, которая собрала собор. Большинство канонов этого собора прямо направлено против Фотия и его приверженцев. Так как далее партия Игнатия опиралась в своей борьбе на авто­ритет папы, то второй канон этого собора постановляет, чтобы все декреты пап Николая и Адриана, изданные во время смут фотианских и игнатианских, были соблюдаемы в Церкви под опасением низвержения для лиц духовных и анафематствования для лиц мирских и монашеского чина. Канон этот служит очевидным выражением благодарности игнатиан папе. До какой степени собор 869 г. простирал в своих канонах борьбу с фотианами, это в особенности видно из следующего (7-го) правила: "Запрещается лицам анафематствованным заниматься рисованием икон и брать на себя должность учительства в духовных и светских науках, под опасением церковного прещения". Речь идет, очевидно, о тех из приверженцев Фотиевой партии, которые известны были худож­ническим талантом или педагогическими способностями. А таких было немало в партии фотиан, отличавшейся солидным образова­нием. Нужно заметить, правила этого собора не приняты последующей Церковью в состав своего законодательства.

Как известно, партия Фотия, наконец, восторжествовала; вы­ражением этого торжества был собор 879 г. Правил этого собора немного: три. Но и эти правила, именно два из них, дают ясно понять своим содержанием о той церковной византийской партии, которая заправляла ходом соборных дел в это время. Партия эта с решительностью стояла за принцип равенства патриарха Кон­стантинопольского с Римским папою и с этой точки зрения отвергла всякий высший папский авторитет. Неудивительно после этого, если первым каноном этого собора с особенным ударением урав­ниваются в своих правах патриарх Константинопольский и папа Римский. Канон этот гласит: "Если которые из италийских кли­риков или мирян, или епископов подверглись или анафеме, или низвержению из сана от папы Иоанна (тогдашнего папы), то да будут и от патриарха Константинопольского подвержены той же степени церковного наказания. И наоборот, если кто из клириков, мирян или епископов будут подвержены проклятию и низвержению патриархом Константинопольским Фотием, тех и папа со своей церковью должен признавать оных находящимися под тем же наказанием". Правило заключалось такими словами: "притом в преимуществах, принадлежащих престолу церкви Римской и ее предстоятелю, совершенно да не будет никакого нововведения ни ныне, ни после". Цель и значение правила ясны как нельзя более. В объяснение характера и свойств третьего правила этого собора должно заметить: Фотий и фотиане немало пострадали от неспра­ведливостей лиц светских, они подвергались от этих последних и унижениям, и страданиям, когда Василию-императору вздумалось восстановить низверженного патриарха Игнатия. Поэтому, торже­ствуя свою победу над партией игнатиан, собор 879 г., кажется, желал заявить и о том, как мало справедливого было в отношениях мирской власти к власти церковной, в отношениях, какие выра­зились со стороны Василиева правительства к фотианам. В этом виде составлен был на соборе такой канон: "Если кто из мирян, воспреобладав и поругавшись над церковными уставами, дерзнет бить или заключать в темницу епископа или без вины, или под вымышленными предлогами, таковому да будет анафема".

Из этих приведенных нами фактов развития церковного зако­нодательства того времени видно, в какой неразрывной связи на­ходилось это законодательство со всеми важнейшими сторонами остальной жизни церковной.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-17 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования