Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Светлана Шумило. Произведения преподобного Ефрема Сирина в Киевской Руси [история Церкви, филология]


Неотъемлемой частью духовной жизни Киевской Руси является исихазм, понимаемый как практика непрестанной молитвы. Как пишет С.С. Хоружий, «Сегодня уже стало общепризнанной истиной, что исихазм представляет собой ядро и стержень православной духовности, и в его опыте осуществляется именно то отношение человека к Богу, какое утверждается вероучением Православной Церкви» [Хоружий 2006: 43]. Исихазм, по словам Н.А. Струве, есть «[…] сосредоточение христианского благовестия на самом главном, на едином на потребу во всех областях, и в боговедении, и в богопоклонении, и в оцерковлении жизни. Христос-Бог воплотился не для того, чтобы принести мiру еще одно учение, пусть и наисовершеннейшее, а для того, чтобы человек имел доступ – не к природе Самого Бога, конечно, – но к излучающимся из нее божественным светоносным энергиям» [Струве 1992: 3-4]. Исихазм заключает в себе учение о богопознании и обожении, то есть учение о достижении святости – без этого православие было бы невозможно.

Идея внутреннего непрестанного устремления к Творцу и личного обожения, по утверждению проф. И. Мейендорфа, «[…] существовала еще в позднем ветхозаветном иудаизме» [Мейендорф 2000: 562-563]. С началом христианства идея личного обожения как начала преображения людей и всего мiра слилась с христианским эсхатологизмом. В это же время выкристаллизовались основные принципы практического исихазма, то есть непрестанное внимательное творение Иисусовой молитвы, путем которого и достигается желаемое обожение. Указания на практику непрестанной молитвы, а также на высшую степень совершенства в этом учении, то есть на созерцание Фаворского света, можно встретить в IV в. у преподобного Макария Египетского, в X – у преподобного Симеона Нового Богослова, в XIII – в афонской монашеской литературе, и тем более в богословских трудах XIV в. в эпоху святителя Григория Паламы, теоретика исихазма.

«Когда Русь знакомится с исихазмом?» – спрашивает ученый-медиевист В.В. Лепахин и отвечает на этот вопрос: «Если исихазм – это практика непрестанной умно-сердечной Иисусовой молитвы, то, без сомнения, исихазм приходит на Русь вместе с христианством и монашеством, прежде всего афонским (преподобный Антоний Печерский)» [Лепахин 1992: 24]. Основы этого учения были восприняты славянами вместе с принятием православия. Практика исихазма, знакомая славянам с самых первых их шагов в православии, отразилась в литературе, иконописи, богослужебной музыке, зодчестве, книжной миниатюре и т.д.

Особенностью преемственности этого учения славянскими странами было то счастливое обстоятельство, что Slavia Ortodoxa избежала полемики, теоретизирования и, главное, противостояния исихазму и системы аргументов против него. Русь, можно сказать, избежала и самого этого термина – исихазм, – он встречается в древнерусских текстах крайне редко. На существование исихастской практики среди монашествующих Киево-Печерской Лавры указывают И.М. Концевич [Концевич 1953: 109-125], В.В. Лепахин [Лепахин 1992: 25], Н. Видмарович [Видмарович 2003: 41-51] и др. Проблему исихазма в Киевской Руси рассматривает современный украинский ученый-медиевист архиепископ Игорь (Исиченко), в частности, он пишет: «Культура “умной молитвы” распространяется в Киевской митрополии не столько за счет влияния богословских трудов, сколько за счет знакомства с живой аскетической традицией тогдашних монашеских общин, прежде всего константинопольских и афонских монастырей […] Русские литературные тексты XI-XIII вв. отражают высокий авторитет и распространение Иисусовой молитвы» [Исиченко 2007: 43]. Исследователь указывает на упоминание о молитве Иисусовой в Житии Николы Святоши, Поучении Владимiра Мономаха, Хожении Игумена Даниила.

И все же, кроме живой передачи молитвенной традиции в монашеской среде, о которой говорит Исиченко, для распространения исихастских идей большое значение имел тот огромный корпус переводной литературы, который стал достоянием наших предков после крещения Владiмира. Именно этот пласт литературы стал духовным и художественным контекстом культуры Киевской Руси. Мы, впрочем, не оспариваем мнение архиепископа Игоря о том, что не богословские труды имели первостепенное значение для распространения исихазма в Киевской Руси. В нашей работе речь идет о литературе иного содержания. Объем и состав переводной литературы столь велик и сложен, что по сей день он остается недостаточно изученным, как пишет Г. Подскальски [Подскальски 1996: 109], ссылаясь на работу И. Дуйчева как наиболее авторитетное исследование корпуса переводной церковнославянской литературы [Дуйчев 1963: 107-129]. Дуйчев отмечает два жанра, наиболее важные для новообращенной Руси и чаще других встречающиеся среди переводных произведений: богослужебные тексты и проповедническая литература [там же]. Собственно же богословская литература, как отмечает этот исследователь, а вслед за ним еще ряд ученых-медиевистов (Д.С. Лихачев, Г.М. Прохоров, В.В. Лепахин, И. Исиченко и др.) переводилась значительно реже, то есть исихастские святоотеческие сочинения в домонгольский период не были известны славянскому мiру. Произведения таких великих проповедников умно-сердечного делания, как Иоанн Лествичник, Симеон Новый-Богослов, Исаак Сирин, Григорий Синаит и Авва Дорофей стали активно переводиться на славянские языки лишь в XIV-XV вв., как утверждает Г.М. Прохоров [Прохоров 1974: 317-324].

Итак, если теория исихазма практически осталась за пределами русской духовной жизни даже в период паламитских споров (исключая один перевод сочинения Давида Дисипата [Прохоров 1979: 32-54]), а собственно исихастская литература получила распространение лишь в XIV-XV вв., то какие переводные произведения и как смогли донести до новообращенных христиан самую суть православной духовной жизни? Ведь усвоение учения о непрестанной молитве и обожении было столь глубоким, что русская церковная среда того времени не знала никакого неприятия идей исихазма, никакого противления ему, в отличие от византийской. Существование же идеи обожения, совершенствования посредством творения непрестанной молитвы в культуре Киевской Руси очевидно, достаточно вспомнить Житие Николы Святоши в Киево-Печерском Патерике, Житие Авраамия Смоленского, Слова Кирилла Туровского, Поучение Владимiра Мономаха и т.д. Само развитие русской духовной культуры было бы невозможно без укоренения исихастского учения в Древней Руси.

До паламитских споров проповедь исихазма даже в Византии и на Афоне не могла носить характер целенаправленного, теоретически обоснованного распространения идеи созерцания Фаворского света и обожения, какой она приобрела на Православном Востоке во второй половине XIV в. На Руси же эта проповедь должна была быть своеобразным поучением об «исихазме до исихазма», проповедью умного делания, в которой о самом умном делании говорится вскользь, как о чем-то само собой разумеющемся. Ибо именно так, как само собой разумеющееся, это делание здесь было воспринято. Вспомним, как пишет о непрестанной молитве Владимiр Мономах: «Аще и на кони ?здяче не будеть не с кымъ орудья, аще ин?хъ молитвъ не умеете молвити, а “Господи, помилуй!” зов?те в тайне: та бо ?сть молитва вс?хъ л?пши, нежели мыслити безл?пицю, ездя» [Изборник 1969: 152]. Это краткое поучение поставлено между другими, касающимися общего благочестия, быта, управления государством, а между тем оно раскрывает то самое, чему посвящены многие ученые труды византийских богословов, агиографов и риторов. Знаменательно, что автор Поучения, посвященного, собственно, вопросам государственного правления, затрагивает тему внутреннего делания. Рассуждения о благочестии превалируют в Поучении: очевидно, для Мономаха идеал государственного деятеля неотделим от аскетического идеала. В его представлении лишь глубоко верующий, благочестивый человек, стяжавший непрестанную молитву, может быть настоящим правителем.

Чтобы реципиент воспринял учение как нечто безспорно необходимое для всех, естественное, свойственное человеческой природе или, как мы позволили себе выразиться, само собой разумеющееся, преподнесение этого учения должно быть связано с каким-то особенным воздействием на внутренний мiр человека. Иначе сказать, учение должно быть преподнесено как бы исподволь, это должно быть не ученое преподавание догмы, а, скорее, создание у реципиента такого душевного настроя, при котором непрестанная молитва станет не добродетелью, необходимой для спасения, а внутренней потребностью христианской души, или даже непреходящим состоянием «внутреннего человека». Такая проповедь исихазма могла быть преподнесена новообращенной Руси лишь в высокохудожественных произведениях духовной культуры, чтобы быть воспринятой не столько умом, сколько сердцем, а проповедник исихастских идей должен был быть великим писателем, сумевшим затронуть самое сердце новообращенных.

Осмелимся предположить, что одним из таких проповедников исихазма для Киевской Руси является преподобный Ефрем Сирин. Наше предположение опирается, по крайней мере, на три факта: 1) несомненная принадлежность Ефрема к традиции исихазма в древнейшем и изначальном понимании этого слова, так сказать, «исихазма до исихазма», то есть исихазма до традиции психосоматического делания молитвы, исихазма до Паламы; 2) популярность произведений сирийского автора в Древней Руси, которую нельзя сравнить с популярностью ни одного другого писателя; 3) исключительная лиричность, «осердеченность» всех проповедей и поучений Ефрема Сирина, способствующая легкости и глубине восприятия их новообращенными.

Историческая ситуация, в которой творил Ефрем, и личность автора определили совершенно особое, можно сказать, специфическое мiровосприятие, отразившееся в сочинениях Сириянина и ставшее духовным наследием Древней Руси. Остановимся на личности излюбленного на Руси писателя, чтобы уяснить особенности русского восприятия исихастской традиции.

Художественная литература и классическое искусство Сирии первых веков христианства – уникальное явление мiровой культуры. «В первом тысячелетии нашего летоисчисления сирийское влияние ощущалось от Индии до Китая», – пишет С.С. Аверинцев, автор одного из фундаментальных исследований поэтики Ефрема Сирина [Аверинцев 1983: 44]. «Чем обязана сирийским авторам (и специально Ефрему Сирину) древнерусская литература вместе с русским фольклором, в нескольких словах и не скажешь […]», – продолжает тот же автор [Аверинцев 1983: 45]. Впрочем, в обозначенном исследовании ученый и не ставит себе такой задачи, мы же постараемся хотя бы отчасти, насколько позволяют рамки статьи, отметить некоторые черты сирийского влияния.

О необычайной популярности сочинений Ефрема Сирина в Киевской Руси неоднократно говорилось в литературоведческих исследованиях [см., напр.: Сперанский 2002: 225-228]. Об этом свидетельствует множество переводов и списков сочинений Ефрема, бытовавших на Руси. Наиболее популярным из них был «Паренесис», или «Утешение» – сборник слов, восходящий к греческому переводу произведений сирийского автора. «“Паренесис” был одной из самых читаемых книг в Древней Руси и других славянских землях», – говорится в «Словаре книжников и книжности Древней Руси» [Словарь книжников и книжности Древней Руси 1987: 297]. Влияние «Паренесиса» отмечают в Прологе, Толковой Палее, многих житиях святых, например, Авраамия Ростовского, Нила Столобенского, Авраамия Смоленского. Влияние сирийского писателя усматривают в сочинениях Климента Охридского, Илариона Киевского, Кирилла Туровского, Серапиона Владимiрского и т.д. [Словарь книжников и книжности Древней Руси 1987: 298-299]. Так, например, В.С. Горский отмечает черты влияния Ефрема Сирина в «Слове о Законе и Благодати» Киевского митрополита Илариона [Горский 2000: 34]. Известно, что популярность Ефрема была настолько велика, что влияние его поэзии обнаруживается даже в фольклорных произведениях. Так, в духовных стихах усматривают отражение идей и учительных слов Сириянина [Словарь книжников и книжности Древней Руси 1987: 299]. Эсхатологические сочинения Ефрема отражены в русских духовных стихах о Страшном Суде. «Плач Иосифа Прекрасного», бытовавший как духовный стих, является больше чем наполовину дословным пересказом одного из сочинений Ефрема Сирина. Очевидно, полюбившиеся произведения Ефрема не просто «зачитывались до дыр», но заучивались наизусть и бытовали в виде духовных стихов с неизбежными в таком случае прибавлениями, убавлениями и искажениями авторского текста. Ни об одном другом авторе, чьи произведения пришли на Русь после Владимiрова крещения, нельзя сказать ничего подобного. Фольклор всегда оставался областью отражения остаточных языческих верований, и только Ефрему Сирину удалось через века и почти через тысячелетие так поразить душу далеких от него славян, что они, так сказать, приняли его «за своего» и позволили ему проникнуть в устное народное творчество. Что же именно стало причиной такой несравненной популярности и что «родственного» увидели славяне в этом древнем проповеднике?

Ефрем Сирин, по словам Аверинцева, «самая репрезентативная, ибо самая центральная, фигура сирийской классики» [Аверинцев 1983: 51]. Он жил в IV в. нашей эры сначала в сирийском городе Нисивине, после – в Эдессе, центре сирийской книжности. В церковной жизни Ефрем был в чине диакона, который он принял довольно рано. Основными занятиями Ефрема было преподавание экзегетики и пения, а также – руководство «хором девственниц» [см. Пигулевская 1979: 130-140], то есть, говоря современным языком, Ефрем Сирин был регентом на одном из сирийских приходов, где хор состоял из инокинь – в русле древней традиции.

Одна из основных тем в поучениях Ефрема – тема непрестанной молитвы. Очевидно, именно в этом он видел основной смысл христианского делания, главную стезю спасения. В то же время его слова о непрестанной молитве можно назвать простыми и даже в некоторой степени наивными. Здесь нет рассуждений ни о позе молящегося, ни о дыхании, ни даже об опасности молитвенного (исихастского) делания: о прелести, подстерегающей подвижника на пути к совершенству. Суть непрестанной молитвы излагается лишь в совете никогда не оставлять ее, но ею сопровождать каждое свое дело. Обратим внимание на простоту и доступность Ефремова поучения о молитве: «Подлинно блаженное дело – не грешить, а согрешающим – не отчаиваться, но плакать о том, в чем согрешили, чтобы слезами опять улучить блаженство. Посему прекрасно всегда молитися, и не стужати, как говорит Господь […] Не только входя в церковь, но и в другие часы не оставляй о сем попечения; напротив того, работаешь ли, спишь ли, или находишься в дороге, или ешь, или пьешь, или лежишь – не прерывай молитвы […] Посему в церкви ли ты, или у себя дома, или в поле, пасешь ли овец, занимаешься ли постройкой, бываешь ли на пиршестве – не оставляй молитвы; и, когда можно, преклони колена, а когда невозможно, молись умом, и вечером, и утром, и в полдень» [Ефрем Сирин 1994: 12]. И далее все поучение посвящено воспеванию молитвы в самых поэтичных выражениях и благодарению Богу за возможность молитвенного обращения к Нему.

Однако нам известно из творений святых отцов, что для «умного делания» недостаточно только непрерывного повторения молитвенного текста. Исихастам потребовалось написать не одно богословское произведение, посвященное этому «искусству из искусств»: и Симеон Новый Богослов, и Григорий Синаит, и Григорий Палама, и Иоанн Лествичник, и Авва Дорофей указывают на необходимость сердечного очищения, глубочайшего проникновения в слова молитвы, оставления всякого «житейского попечения», борьбу с помыслами, сосредоточение внимания в сердце и проч. Мог ли Ефрем Сирин не знать, насколько все это необходимо молитвеннику, насколько велика опасность впасть в прелесть, превратить молитву Иисусову в безсмысленно повторяемую мантру? Он мог не знать теории, да она еще и не оформилась в цельное учение в IV в., но он знал практику молитвы: он был величайшим молитвенником в истории православия. Не говоря прямо о том, что должно сопровождать непрестанную молитву, чтобы стяжать благодать Святого Духа, Ефрем Сирин так составляет свои поучения, что и сердечное умиление, и сокрушение, и чистота помыслов представляются читателю вполне естественными и необходимыми для молитвы. Именно не-сосредоточенность писателя на каком-то определенном способе молитвы позволяет читателю воспринимать молитву в единстве с внутренним совершенствованием и очищением сердца. Сосредоточенность на непрестанном повторении Иисусовой молитвы, подсчет молитв, строго определенное количество молитв по четкам и т.п. придет в православие позже, не без влияния, как представляется, поздней латинской молитвенной практики. В поучениях Ефрема отражено то непредвзятое, чистое отношение к непрестанной молитве, которое было возможно лишь на заре христианства. Диаметрально противоположно этому восприятие непрестанной молитвы, отраженное, например, в «Откровенных рассказах странника». Здесь в центре внимания количество прочитанных молитв, навык к повторению Иисусовой молитвы – при отсутствии какой бы то ни было эмоциональности и чувствительности; здесь на помощь молитвеннику приходит опыт веков, разработанные отцами Церкви за два тысячелетия философия непрестанного делания и техника творения молитвы.

Сочинения преподобного Ефрема отличаются особенной лиричностью, отражают чрезвычайно тонкую чувствительность автора. В центре его внимания оказывается сердце, сердечные переживания христианина и тема очищения сердца.

Любое поучение святого отца о непрестанной молитве, как и любая научная статья об исихазме, в первую очередь затрагивает тему очищения сердца, а следовательно – покаяния, сокрушения, смирения и, наконец, соединения ума с сердцем, то есть сосредоточения всех мыслей, чувств и жизненных сил на молитве. Ставший на путь «умного делания» подвижник должен начать с повышенного внимания к состоянию своего сердца, очистить и «размягчить» его для наиболее искреннего и прочувствованного восприятия молитвенного текста. Воспитание своего сердца, его изменение и очищение от земных помышлений и чувствований – одна из самых сложных и важных задач молитвенника. Чистое сердце, свободное от ненужных мыслей и пребывающее в «непрестанной молитве» – это та самая исихия, желанная тишина, которую постоянно ищет в себе аскет и плодом которой становится созерцание божественного света, приобщение энергии Божией, обожение. Поиск тишины, сердечной чистоты и молитвы – мучительно-радостная забота подвижника, с нею он засыпает и просыпается, она говорит в его сердце во время богослужения или физического труда, во время беседы с ближним, а также, если человек одарен тем или иным талантом, – во время творческого процесса.

 «Внимание к внутренней жизни человека», отмеченное Лихачевым в произведениях древнерусских авторов, – это и есть внимание к опытному прохождению поприща «непрестанной молитвы» [см. Лихачев 1973:190].

Прежде всего, молитвенник сосредоточивается на движениях своего сердца, и проповедник, говорящий о молитве и непрестанном памятовании о Боге, вполне может выпустить за ненадобностью любые подробности, любую конкретику, кроме подробностей и конкретики малейших сердечных движений христианина. Эта особенность христианского восприятия, отличающая средневековое мiровоззрение от античного, отмечена Аверинцевым. Исследователь сравнивает библейское и средневековое восприятие человеческого тела с античным и утверждает, что выявленное в Библии восприятие человека ничуть не менее телесно, чем античное, но только «[…] для него тело – не осанка, а боль, не жест, а трепет, не объемная пластика мускулов, а уязвляемые “потаенности недр” […]. Это образ страждущего тела, терзаемого тела, в котором, однако, живет […] “кровная”, “чревная”, “сердечная” теплота интимности» [Аверинцев 2004: 67, 69]. Различая языческое и христианское представление о Божестве, А.Ф. Лосев также указывает на сердечность христианского чувства: «Платоник воспринимает свое божество всем телом и всею душою, не различая физиологических моментов восхождения; исихасты же воспринимают своего Бога дыханием и сердцем; они “сводят ум” в грудь и сердце» [Лосев 1993: 871]. Аверинцев, развивая мысль Лосева, замечает, что это внимание к сердцу связано именно с ветхозаветным влиянием [Аверинцев 2004: 68]. В Библии мы не раз встречаем описание того, как дыхание замирает от сильного чувства и славословит Бога. Тем более славословие свойственно сердцу, которое дрожит от ужаса или веселья, а иногда, говоря словами псалмопевца Давида, делается как мягкий плавкий воск: «Бысть сердце мое, яко воскъ, таяй посред? чрева моего» (Пс. 21:15). Вся религиозная жизнь ветхозаветного человека, а тем паче христианина и исихаста, сосредоточена в сердце. Ум, воспевавшийся античными философами, здесь понимается как нечто вторичное по отношению к сердечному чувствованию, для полноценной жизни он нуждается в соединении с сердцем.  

Исихазм развил представления об умственной и сердечной деятельности человека в цельное учение о «низведении ума в сердце». Поэтому «сердечная теплота интимности», особая острота и проникновенность, свойственные, по Аверинцеву, ранневизантийскому мiровидению, – это черты, непосредственно касающиеся «умного делания» и неизменно присущие исихастским произведениям.

Сокрушение, покаяние, слезы, сердечное умиление – главные предметы проповедей сирийского автора. Описывая встречу с Василием Великим, Ефрем Сирин раскрывает перед нами такую глубину смирения и самоукорения, которая приводит к абсолютной противоположности того, как воспринимают автора окружающие и как он сам относится к себе: «“[…] ты ли Ефрем, – спрашивает его Василий Великий, – прекрасно преклонивший выю и взявший на себя иго спасительного слова?” И сказал я в ответ: “Я Ефрем, который сам себе препятствую идти небесною стезей”» [Ефрем Сирин 1993: 312]. Упоминание о покаянном плаче, стенании и слезах можно встретить практически на каждой странице творений сирийского автора: «И я, заплакав, возопил и сказал: “Ты, отче, будь хранителем для меня, расслабленного и ленивого. Ты наставь меня на правую стезю, ты приведи в сокрушение окаменелое сердце мое. Пред тобою поверг меня Бог духов, чтобы ты уврачевал душу мою. Ты установи ладию души моей на воде упокоения”» [Ефрем Сирин 1993: 312]. Воспевая добродетели святителя Василия в Похвальном слове, Ефрем, как бы оттеняя светлость и духовную высоту святого, все более и более усугубляет собственное уничижение.

Итак, «размягчение» сердца – одна из важнейших задач подвижника, ищущего искренней непрестанной молитвы. Поэтому «размягчение» сердца – одна из задач Ефрема Сирина как автора поучений. Ни у одного другого церковного писателя мы не найдем такого обилия покаянных мотивов, столь частого упоминания слез и сердечного умиления, как у Ефрема. Его особенность в том, что он не столько призывает к покаянию, сколько отражает в поучениях собственное сокрушение о своих грехах: кается, плачет и переходит от плача к славословию, как будто переживая во время творческого процесса и покаяние, и очищение, и следующие за этим утешение и умиление. Тем самым писатель увлекает за собой и читателя, а тот, читая, так же кается, плачет и – утешается, завершая чтение искренним славословием Творцу. В этом простом принципе поучать не словом, а примером, не говорить о молитве, а молиться, создавать молитвенное настроение, очевидно, кроется главный секрет проникновенности творений Ефрема Сирина и их популярности среди новообращенных славян. Так в одной из глав «Паренесиса» Ефрем пишет, начиная с покаяния и завершая чувством пережитого очищения: «Прьваго же правила чернеческаго житiя не съхранилъ еси, о събор? своем нерадилъ еси, по стране ходити навыклъ еси […]. Отселе бо ти ся являетъ безмолвiе. Отселе являет ти ся тръпенiе. Отселе являет ти ся смиренiе, и кротость, и чистота […]» [Паренесис: л. 26].

В этой удивительной откровенности автора, представляющего на суд других собственные грехи и плачущего о них перед лицом всех и каждого, кто будет его читателем, не кроется ли та «теплота интимности», о которой писал Аверинцев, та доверительная простота, которая проникла в самое сердце новообращенных славян и покорила его? Думается, славяне восприняли Ефремовы сочинения таким же открытым сердцем, каким воспринимали их в IV в. духовные дочери Сириянина. Как уже говорилось, Ефрем Сирин при жизни руководил «хором девственниц». «Хор девственниц» – это прототип будущих монашеских общин, а во времена Ефрема – это ядро обычной христианской общины, хор храма, который поет для приходящих молиться. «Это им [девственницам] приносит Ефрем каждое свое новое произведение, с ними разучивает текст и мелодию; они – его “исполнительский коллектив”, но одновременно его первая публика. Когда думаешь о поэзии Ефрема, нельзя забывать о них […] Поучения Ефрема – не резонерские, ибо поучает он не абстрактного поучающегося, но своих девиц, которых видит перед собой и знает, что им нужно; и только вместе с ними, заодно с ними – любую “душу христианскую”, которая найдет себя в этом кругу, благо, круг еще не замкнулся, не ощутил себя “иноческим чином”, “духовным сословием”» [Аверинцев 1983: 54]. Вот откуда столько лиричности и задушевности, столько простоты и утонченности в поучениях Ефрема, цель которых – не дидактика, а создание молитвенного настроения, вовлечение читателя в свою молитву, в свое умиление и славословие. Вот откуда ощущение «родственности», с каким приняли Ефрема Сирина славяне. Киевская Русь еще не знала схоластического холодка богословских трактатов, еще не была знакома с понятием «духовного сословия», еще готова была открытым сердцем, как «хор девственниц» в Эдессе, воспринимать проникновенные слова Сириянина и от него незаметно и надежно усваивать «искусство из искусств» – исихастское творение непрестанной молитвы.

 Литература:

Абрамович Д. Києво-Печерський патерик. – К.: Час, 1991. – 280 с.

Аверинцев С.С. Между «изъяснением» и «прикровением»: ситуация образа в поэзии Ефрема Сирина // Восточная поэтика: специфика художественного образа / отв. ред. П.А. Гринцер. – М., 1983. – С. 223-260.

Аверинцев С.С. Поэтика ранневизантийской литературы / С.С. Аверинцев. – СПб.: Азбука-классика, 2004. – 480 с.

Библия. Книги Священного Писания Ветхого и Нового Завета. – М.: Синодальная типография, 1914.

Видмарович Н. Священнобезмолвие в древнерусской литературе. – Загреб: Философский факультет, отделение славянского языка и книжности, 2003. – 113 с.

Горський В.С. Філософські ідеї в культурі стародавнього Києва // Київ в історії філософії України / В.С. Горський, Я.М. Стратій, А.Г. Тихолаз, М.Л. Ткачук. – К.: Вид. дім “КМ Academia”; ТОВ Університетське видавництво “Пульсари”, 2000. – 264 с. 

Дуйчев И.С. Центры византийско-славянского общения и сотрудничества / И.М. Дуйчев; пер. с болг. Г.И. Сафронова // ТОДРЛ. – СПб., 1963. – Т. 19. – С. 107-129.

Ефрем Сирин, преп. Творения: в 8 т. (репринт). – Т. 2, 3. – М.: Отчий дом, 1993, 1994.  

Ісіченко Ігор, архієпископ. Аскетична література Київської Русі. – Харків: Акта, 2007. – 398 с. – (Харківська школа).

Концевич И.М. Стяжание Духа Святого в путях Древней Руси / И.М. Концевич. – Париж: YMCAA-PRESS, 1953. – 235 с.

Лепахин В.В. Умное делание: (о содержании и границах понятия «исихазм») / В.В. Лепахин // Вестник русского христианского движения, № 164. – Париж – Нью-Йорк – Москва, 1992. – С. 5-32.

Лихачев Д.С. Развитие русской литературы XII-XVII веков. Эпохи и стили / Д.С. Лихачев. – Л.: Наука, 1973. – 259 с.

Лосев А.Ф. Очерки античного символизма и мифологии / А.Ф. Лосев; сост. А.А. Тахо-Годи; общ. ред. А.А. Тахо-Годи и И.И. Маханькова. – М.: Мысль, 1993. – 959 с.

Мейендорф Иоанн, протопресвитер. История Церкви и восточно-христианская мистика / сост. и общ. ред. И.В. Мамаладзе – М.: Институт ДИ-ДИК, Свято-Тихоновский богословский институт, 2003. – 576 с.

Паренесис. Житие и слова Ефрема Сирина. ГПНТБ, Тих., № 530.

Пигулевская Н.В. Культура сирийцев в средние века / Н.В. Пигулевская. – М.: Наука, 1979. – 133 с.

Подскальски Г. Христианство и богословская литература в Киевской Руси (988-1237): изд. второе / Г. Подскальски; пер. А.В. Назаренко; под ред. К.К. Акеньтева. – СПб.: Византинороссика, 1996. – 572 c.

Прохоров Г.М. Келейная исихастская литература (Иоанн Лествичник, Авва Дорофей, Исаак Сирин, Симеон Новый Богослов, Григорий Синаит) в библиотеке Троице-Сергиевой лавры с XIV по XVII в. / Г.М. Прохоров // ТОДРЛ. – Л., 1974. – Т. 28 . – С. 317-324.

Прохоров Г.М. Сочинения Давида Дисипата в древнерусской литературе / Г.М. Прохоров // ТОДРЛ. – Т. 33. Л., 1979 . – С. 32-54.

Словарь книжников и книжности Древней Руси: Вып. 1 (XI – первая половина XIV вв.) /отв. ред. Д.С. Лихачев. – Л.: Наука, 1987. – 495 с.

Сперанский М.Н. История древней русской литературы: изд. четвертое / М.Н. Сперанский; [редкол. С.Н. Иконникова и др.]. – СПб.: Лань, 2002. – 544 с. – (Мир культуры, истории и философии).

Стихи духовные / сост., вступ. ст., подг. текстов и коммент. Ф.М. Селиванова. – М.: Сов. Россия, 1991. – 336 с.

Струве Н.А. Тайна исихазма // Вестник русского христианского движения, № 164. – Париж – Нью-Йорк – Москва, 1992. – С. 3-4.

Хоружий С.С. Познание исихазма в прошлом и настоящем // Христианская мысль, №3.– К.: Киевское религиозно-философское общество, 2006. – С. 43-51.

Источник

Пожалуйста, поддержите "Портал-Credo.Ru"!


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-17 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования