Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Свящ. Александр Мазырин. Патриарший Местоблюститель Митрополит Петр и Русская Зарубежная Церковь. Часть первая [история Церкви]


Для русских эмигрантских кругов первоначально характерным было довольно прохладное отношение к Митрополиту Петру. Публикуя в апреле-мае 1925 года проникновенные некрологи, посвященные почившему Святейшему Патриарху, русские заграничные издания, по большей части, обходили стороной вопрос о Местоблюстителе. В лучшем случае, о Крутицком Митрополите глухо замечали, что «он теперь, по газетам, принял на себя ответственность патриаршего местоблюстительства» (1). В официальной части «Церковных ведомостей», издаваемых при Архиерейском Синоде Русской Православной Церкви за границей, было без всяких комментариев помещено определение Поместного Собора «О Местоблюстителе Патриаршего Престола» от 10 августа 1918 года, согласно которому таковой должен избираться тайным голосованием на совместном заседании Священного Синода и Высшего Церковного Совета из числа присутствующих синодальных членов (2). Таким образом, указывался регламентированный порядок замещения этой должности. О том, что Собором еще в январе 1918 года Патриарху было дано чрезвычайное право назначить себе заместителя единоличным распоряжением, «Церковные ведомости» умалчивали, хотя Председателю Зарубежного Архиерейского Синода Митрополиту Антонию (Храповицкому) это должно было быть хорошо известно, поскольку он тогда (во время Собора в Москве) рассматривался как один из наиболее вероятных кандидатов в Заместители Патриарха (3).

Несколько нетипичной для апрельских публикаций русской зарубежной прессы была заметка в рижской газете «Сегодня» под заголовком «Митрополит Петр замещает патриарха». «Архиепископ Иоанн, – говорилось в ней, – получил из Москвы телеграмму за подписью Петра – митрополита Крутицкого – в качестве официального местоблюстителя патриаршего престола. Как известно, согласно волеизъявлению покойного патриарха, заместителями его должны были быть митрополит Кирилл, в случае его отсутствия – митрополит Агафангел, а в случае отсутствия последнего – митрополит Петр. Митрополит Кирилл, по слухам, был выслан из Москвы, митрополит Агафангел находится в ссылке, и блюстителем патриаршего престола является митрополит Петр. Последний был близок почившему патриарху и считается твердым блюстителем древних канонов. В Москве убеждены, что митрополит Петр будет руководить церковью в духе почившего патриарха Тихона» (4). Автор этой краткой заметки указан не был, но, судя по ее первым словам, источником информации был или сам архиепископ Рижский Иоанн (Поммер), или кто-то из его окружения. Однако, можно повториться, что озвученная в рижской газете уверенность в том, что «митрополит Петр будет руководить церковью в духе почившего патриарха Тихона», была для русских беженцев весной 1925 года нетипичной.

Настороженность заграницы в отношении Митрополита Петра имела несколько причин. Во-первых, в зарубежье (части его) и в 1925 году оставалась популярной мысль, что наиболее достойный кандидат в Местоблюстители – это Митрополит Антоний. Пожелания о том, чтобы именно он возглавил Русскую Церковь, высказывались еще при жизни Патриарха Тихона. Одним из последних и наиболее значимых заявлений подобного рода стало письмо начальника Российской Духовной Миссии в Китае архиепископа Иннокентия (Фигуровского) на имя самого Председателя Зарубежного Архиерейского Синода от 28 января 1925 года «с убедительнейшей просьбою возглавить временно Российскую Православную Церковь теперь же заграницей в качестве Патриаршего заместителя, так как Свят[ейший] Патриарх Тихон совершенно лишен всякой свободы действий и распоряжений и его именем всякий может злоупотреблять, а он не в силах этому воспрепятствовать» (5).

Синод собрался обсудить это «китайское» предложение 9 апреля – в тот самый день, когда в Сремских Карловцах было получено известие о кончине Святейшего Патриарха в Москве. «Принимая во внимание […], что Владыка-Митрополит Антоний по своему иерархическому положению не только здесь заграницей, но и в России считается первым старейшим после Патриарха иерархом Российской Православной Церкви, а также его исключительную выдающуюся ревность о священных канонах, безусловный авторитет его как ученейшего и просвещеннейшего богослова и канониста», Архиерейский Синод единогласно (при одном скромно воздержавшемся самом его Председателе) постановил: «Если советская власть в России не допустит избрания нового Патриарха, а будет путем насилия и обмана навязывать и укреплять власть обновленческого синода или насиловать архипастырскую совесть Местоблюстителя и нового Патриарха, предоставить Председателю Архиерейского Синода, Высокопреосвященному митрополиту Антонию, с правами временного, до созыва канонического Всероссийского Собора, заместителя Патриарха, представительствовать Всероссийскую Православную Церковь и, насколько позволят условия и обстоятельства, руководить церковной жизнью и Церковью не только вне России, но и в России» (6).

Можно заметить, что в силу своей богоборческой природы советская власть не могла не насиловать так или иначе архипастырскую совесть Местоблюстителя, равно как и совесть всего православного народа в России. Также и от негласного покровительства обновленцам отказываться ей тогда еще не было никакого резона. Эти очевидные обстоятельства, по сути дела, превращали условное постановление Зарубежного Архиерейского Синода в безусловное, наделяющее Митрополита Антония правами временного заместителя Патриарха. Соответственно, особой заинтересованности в появлении в Москве Местоблюстителя Патриаршего Престола у зарубежных иерархов в тот момент не было.

Однако игнорировать за границей решение вопроса о местоблюстительстве российскими епископами тоже было нельзя. В тот же день, когда было рассмотрено письмо архиепископа Иннокентия, 9 апреля 1925 года, Архиерейский Синод постановил: «Впредь до получения из России точных сведений о лице, вступившем в местоблюстительство Святейшего Всероссийского Патриаршего Престола или об избрании нового Патриарха, установить […] возношение в ектеньях и на Великом входе моления о Местоблюстителе Святейшего Всероссийского Патриаршего Престола без указания имени его по формуле: “О Высокопреосвященнейшем Местоблюстителе Святейшего Всероссийского Патриаршего Престола”». Не забыто было и о «китайской» инициативе в отношении Митрополита Антония: «Срочно запросить мнения всех Преосвященных Архиереев Русской Православной Церкви заграницей о возможных и необходимых мероприятиях в церковной жизни в связи со смертью Святейшего Патриарха Тихона на случай, если сов. власти будут чинить препятствие осуществлению местоблюстителем управлению Церковью и избранию Патриарха, сообщив Преосвященным соображения Архиерейского Синода, основанные на только что полученном мнении Высокопреосвященного архиепископа Иннокентия» (7).

9 апреля члены Зарубежного Синода еще точно не знали, кто именно в Москве воспринял местоблюстительские права (это и в самой Первопрестольной тогда еще официально объявлено не было). Их скепсис усилился, когда до них дошли сведения, что Местоблюстителем стал Митрополит Петр. Из вероятных кандидатов он был для них в силу ряда обстоятельств наименее желанным. Конечно, играло свою роль то, что Крутицкий митрополит был малоизвестен за рубежом. Монашество и священство Петр Полянский принял тогда, когда ведущие деятели русского церковного зарубежья уже покинули Россию. Его быстрое восхождение по иерархической лестнице в условиях нарастающей церковной разрухи выглядело несколько подозрительно в глазах оторванных от российской действительности эмигрантов. У людей мнительных и неосведомленных мог возникнуть вопрос, не поспособствовало ли этому стремительному возвышению известное советское ведомство. Настроение этих недоверчивых кругов хорошо выразил член Зарубежного Синода епископ Гермоген (Максимов): «Почему Святейший указал в свои заместители именно митрополитов Кирилла и Агафангела, о которых он заведомо знал, что они не могут вступить в управление Российской Церковью, как находящиеся в ссылке, а затем, уже третьим, указал митрополита Петра? Получается впечатление, что из множества других епископов старейших и более достойных, чем митрополит Петр, Свят[ейший] Патриарх Тихон нарочито указал на митрополитов Кирилла и Агафангела, чтобы провести в Местоблюстители митрополита Петра, принявшего духовное звание лишь в 1921 году и никому и ничем не известного. […] Не проявляется ли в этом акте работа врагов Церкви, тем более, что акт этот пока еще известен лишь из газет, а в числе подписавших его имеются только 5–6 из старых иерархов, а прочие совершенно неизвестны» (8). Недоверие, как видно, выражалось здесь, не только Митрополиту Петру, но и Патриарху Тихону с большинством российских епископов.

Тон в таком отношении к Местоблюстителю задавал, очевидно, сам Председатель Карловацкого Синода Митрополит Антоний, которому, наоборот, казалось, что он очень хорошо знает Митрополита Петра. В свое время, будучи еще молодым архимандритом, он был ректором Московской Духовной Академии в то время, когда Петр Полянский ее заканчивал, а затем стал в ней помощником инспектора. С той поры у Митрополита Антония остались какие-то смутные воспоминания о своем бывшем студенте, которыми он со свойственной ему словесной невоздержанностью делился, с кем мог. Так, он писал архиепископу Рижскому Иоанну в день отдания Пасхи 1925 года (1/14 мая): «Паша Полянский 2 или 3 года тому назад был рябчик, т. е. мирянин. Он сам себя называет заместителем П[атриар]ха, но власти его таковым в совдепии не признают. Он племянник е[пископа] Виталия Калужского и присутствовал при его смерти, причем свистнул от умиравшего деньги и в Академии устроил для профессоров “Красный кабачок”. [Имя нрзб.] писал ему магистерское, которого он сам, вероятно, даже и не прочитал толком. Он из псаломщиков, человек совершенно невежественный и в этом смысле был общим посмешищем; он товарищ пр[еосвященного] Евлогия, но значит[ельно] старше его. Однако за ним есть и подвиги. Когда ослабевший Патриарх согласился признать Красницкого, то Паша энергично ведь противостоял ему и грозил даже выйти из общения с Патриархом, если последний согласится принять Красницкого. Он убедил покойного отказать тому мерзавцу» (9). Видно, что старческая память Митрополита Антония не удержала даже мирского имени Митрополита Петра, но сохранила ряд давних сплетен о нем. Примечательно, что, когда обновленцы хотели унизить Патриарха Тихона, они тоже называли его сыном псаломщика (10), хотя и он, и Петр Полянский, были сыновьями священников. (К слову сказать, сам архиепископ Иоанн происходил вообще из простых крестьян, что делало сентенции сына помещика Храповицкого особенно бестактными.) Впрочем, подвиг Митрополита Петра в деле Красницкого Митрополит Антоний тоже несколько преувеличил: отказать "тому мерзавцу" Патриарха убедили многие, в том числе важную роль сыграл митрополит Кирилл (Смирнов).

Более сдержанно, но, по сути дела, в том же ключе, что и митрополит Антоний, высказывался о Митрополите Петре и другой видный зарубежный иерарх – архиепископ Анастасий (Грибановский). В письме князю Г. Н. Трубецкому от 24 мая 1925 года он писал: «Местоблюститель Патриаршего Престола – человек близко известный нам по своему прошлому – не имеет и малой доли того авторитета и тем менее ореола исповедничества, каким обладал наш почивший святейший Отец. Тем не менее, мы готовы оказать ему полное послушание, если он не потребует от нас чего-либо противного канонам и нашей архиерейской совести. К сожалению, я не уверен в этом, ибо он слишком спешит протянуть руку общения и дружбы Советской власти. […] Я боюсь, что если во главе Русской Церкви останется митрополит Крутицкий Петр, то временный разрыв заграничной Русской Церкви с нашим Церковным Управлением в России станет тяжелой неизбежностью» (11).

Подозрение в том, что Митрополит Петр «слишком спешит протянуть руку общения и дружбы Советской власти», было еще одной причиной настороженного отношения эмигрантов к новому Местоблюстителю. Поводом для такого рода суждений было, прежде всего, так называемое «Предсмертное завещание Патриарха Тихона», содержавшее ряд весьма резких суждений о русской церковной эмиграции. «Во избежание тяжких кар, – говорилось в «Завещании», – Мы призываем находящихся за границей архипастырей и пастырей прекратить свою политическую с врагами нашего народа деятельность и иметь мужество вернуться на Родину и сказать правду о себе и Церкви Божией. Их деяния должны быть обследованы. Они должны дать ответ церковному православному сознанию. Особой комиссии Мы поручаем обследовать деяния бежавших за границу архипастырей и пастырей и в особенности митрополитов: Антония – бывшего Киевского, Платона – бывшего Одесского, а также и других, и дать деятельности их немедленную оценку. Их отказ подчиниться Нашему призыву вынудит Нас судить их заочно» (12). В действительности, это «Завещание» было очередной провокацией большевиков, которыми, спустя восемь дней после смерти Патриарха, был опубликован так и не подписанный почившим святителем текст. Задержка в публикации была вызвана тем, что в течение недели текст «Завещания» правили деятели Антирелигиозной комиссии ЦК РКП(б) и ОГПУ. Подложность приписанного Патриарху послания доказана современными исследованиями документально (13).

Одиозность «Завещания» сразу же породила за рубежом обоснованные подозрения в его подлинности. Митрополит Антоний даже обратился по этому поводу к пастве со специальным посланием от 1 мая 1925 года: «Любезные православные соотечественники! Конечно, вы ознакомились с перепечатками из послания покойного Свят[ейшего] Патриарха Тихона. Не смущайтесь его неожиданным содержанием, его увещаниями признать “Советскую Власть”, хотя эти увещания сопровождаются как бы угрозами. Документ этот, несомненно, поддельный». Далее шли доказательства (разной степени убедительности) поддельности «Завещания», например, что в качестве места подписания документа «написано почерком Патриарха: “Москва, Донской монастырь”, из коего он выбыл за 3 недели до сего подписания» (14).

Впрочем, среди зарубежных иерархов были и те, кто признавал подлинность «Завещания», например, архиепископ Анастасий (Грибановский). Об этом он прямо писал в упоминавшемся выше письме князю Г. Н. Трубецкому от 24 мая 1925 года. Признание (ошибочное, надо заметить) подлинности «Завещания», однако, нисколько не располагало архиепископа Анастасия к Митрополиту Петру. «Своего участия в опубликовании “завещания” патриарха Тихона, – писал там же о Местоблюстителе будущий преемник Митрополита Антония на посту главы Русской Зарубежной Церкви, – он не только не отрицает, но даже ставит себе этот акт едва ли не в заслугу. Этот столь пререкаемый ныне документ служит для нас новым источником тяжелых искушений» (15). В действительности, публикацию подложного «Завещания» Митрополит Петр никогда себе «в заслугу» не ставил и ставить не мог. Архиепископа Анастасия, как это ни парадоксально, подводила излишняя доверчивость к советским газетам.

Тень от «Завещания» падала на Митрополита Петра, как якобы принесшего его в редакцию «Известий», не только в глазах «карловчан», но и «евлогиан» (впрочем, в 1925 году разделение между ними еще не было столь драматичным, как позднее). «Письмо митр[ополита] Петра и еп[ископа] (в действительности, тоже митрополита – свящ. А. М.) Тихона, если только оно не сочинено, свидетельствует о чрезвычайной их слабости: они признали им обязательным для себя так называемое “завещание” патриарха, и теперь можно ожидать от Церковного Управления действий, враждебных нашей заграничной церкви», – говорил в мае 1925 года священник Сергий Булгаков на заседании Братства Святой Софии – кружка интеллектуалов евлогианской ориентации (16).

За границей не знали, что первоначальный текст, предложенный Е. А. Тучковым Патриарху, звучал еще жестче, и имен подлежащих суду иерархов в нем называлось гораздо больше. «Мы отрекаем, отлучаем и анафематствуем их, – говорилось в тучковском проекте обращения Патриарха об иерархах-беженцах, – объявляя их врагами не токмо родины и ее народов, но и Святой Православной церкви нашей. К вящему огорчению Нашему, сущие за рубежом наши иерархи и беженцы, не взирая на строгое прещение Наше, переступив наши распоряжения, презрев голос и церкви вселенской, не отступая перед ложью, продолжают вести против родины и против святой церкви нашей предательскую работу изменников, почему мы благословляем учинить о деяниях митрополита Антония, бывшего Киевского и Галицкого, Платона, бывшего Одесского и Херсонского, Евлогия, быв. Волынского и Житомирского, архиепископов Анастасия, бывшего Кишиневского и Хотинского, (и далее, всего десять имен – свящ. А. М.) строжайшее расследование для предания их суду, впредь же до окончания дела о них воспрещаем им ныне священнослужение и всякое пастырское общение с верующими, предостерегая и чад святой церкви нашей от всякого с ними общения» (17).

Обращает на себя внимание тот факт, что из трех митрополитов, бывших в первоначальном черном списке Тучкова, один – митрополит Евлогий (Георгиевский) – в конечный список не попал. Видимо, ОГПУ таким способом решило усугубить противоречия между русскими зарубежными иерархами. Расчет удался (не зря, представляя в 1931 году своего подчиненного к награждению орденом Трудового Красного Знамени, начальник СПО ОГПУ Агранов писал, что «на протяжении ряда лет тов. Тучковым проводилась серьезная работа по расколу заграничной православной русской церкви» (18)). В результате обрадованный, что его деяния особой комиссии обследовать не поручается, митрополит Евлогий – в студенческом прошлом однокашник П. Ф. Полянского – права Митрополита Петра признал, а Архиерейский Синод еще находился в раздумьях. Нахваливая по своему обыкновению себя в своих воспоминаниях, митрополит Евлогий писал об этом: «Когда Патриарх Тихон умер, я получил бумагу из Сербии от Архиерейского Синода, в которой епископы излагали свои суждения относительно признания (или непризнания) митрополита Петра Местоблюстителем Патриаршего Престола. Я ответил: “Глава Русской Церкви не мы, а митрополит Петр. Он может нас признавать или не признавать, а не мы – его”. В Карловцах мой категорический ответ не понравился, но митрополита Петра все же Синод признал» (19).

Митрополит Антоний объяснил свое промедление митрополиту Евлогию так: «Вы обвиняете Синод, что он не сразу признал митрополита Петра Местоблюстителем. Да. Совершенно верно. Но к тому были основания канонические. Мы не имели достоверных сведений о вступлении митрополита Петра в Местоблюстительство. По газетам, где печаталось и подложное завещание Свят[ейшего] Патриарха Тихона да еще со скрепой митрополитов Петра и Тихона, подобные акты не принимаются. Но как только мы получили послание митрополита Петра из достоверных рук от одного из зарубежных пограничных с Россией иерархов, немедленно, в первом же заседании Синода он был признан Местоблюстителем. И это признание совершилось раньше, чем во всей России» (20). Объяснение Митрополита Антония митрополиту Евлогию носило скорее формальный характер. Фактически он просто воспроизвел соответствующее определение своего Синода. Определение от 16 сентября 1925 года гласило: «Принимая во внимание, что акт православных епископов в России о признании митрополита Крутицкого Петра Местоблюстителем Святейшего Всероссийского Патриаршего Престола стал известен лишь из газет, а сведений об его издании ни официальным путем, ни через верные руки никем из Преосвященных, пребывающих вне России, до сего времени не получено, Архиерейский Синод Русской Православной Церкви заграницей, не считая возможным принять этот акт особого важного значения на основании газетных сведений, определяет: вопрос о признании митрополита Крутицкого Местоблюстителем Всероссийского Патриаршего Престола, как касающийся всей Российской Церкви в России и заграницей, представить на решение Священного Собора архиереев Русской Православной Церкви заграницей, имеющего быть созванным в ближайшем времени» (21).

Гораздо откровеннее Митрополит Антоний объяснил причину задержки с признанием местоблюстительских прав Митрополита Петра архиепископу Иоанну Рижскому в письме от 18 сентября: «Касат[ельно] м[итрополита] Петра, о котором я, зная его близко с 1891 года, далеко не уверен, что он не перейдет к живцам, мы постановили суждение отложить до нашего осеннего Собора, когда можно будет уже знать, как он отнесся к собору живцов, назначенному на октябрь» (22). Иными словами, за рубежом все еще присматривались к Митрополиту Петру, желая лучше понять, в каком направлении он поведет Русскую Церковь.

Митрополиту Петру же в числе прочего надо было решить: проводить в жизнь пресловутое «Завещание Патриарха Тихона» (к чему его склоняло ОГПУ) или нет, в частности, созывать указанную в нем «особую комиссию для обследования деяний бежавших за границу архипастырей» или каким-то способом уклониться от этого. Конечно, вопрос о том, какой путь в итоге выберет Митрополит Петр, волновал не только церковное зарубежье. Обеспокоенность проявляли и ревнители Православия в России, из них в первую очередь иерархи, жившие в Даниловом монастыре. ОГПУ не зря отмечало в своем майском «Обзоре политического состояния СССР», что «даниловцы […] стараются забрать его (Местоблюстителя – свящ. А. М.) под свое влияние» (23). О том, как в монастыре обсуждался вопрос о возможности суда церковного над эмигрировавшим духовенством, показал в марте 1926 года на допросе епископ Парфений (Брянских), возглавлявший даниловскую братию после ареста архиепископа Феодора (Поздеевского) и проходивший затем по одному делу с Митрополитом Петром: «Я не могу припомнить дат или определить точно время, когда беседы на эту тему поднимались, равно и не могу в настоящее время определенно сказать, кому из собеседников принадлежали те или другие аргументы против невозможности для церкви такого суда. Помню только, что выставлялись следующие мотивы: 1) невозможность самого суда (так как неизвестно было, смогут ли и захотят ли обвиняемые прибыть в СССР); 2) недостаточность обвинительного, доказывающего четко и ясно, материала о контрреволюционной деятельности эмигрантских духовенства и мирян; эта сторона их деятельности для нас не была ясной и очевидной, так как нельзя же считать материалом газетную информацию; 3) принципиальная невозможность для церкви судить за нецерковные проступки; это есть дело политической власти, государства; в церкви же греха под названием “контрреволюция” нет» (24).

Еще один даниловский иерарх – архиепископ Прокопий (Титов) – на допросе в феврале 1926 года рассказал о своих разговорах с бывшим обер-прокурором В. К. Саблером (который несмотря на свой преклонный возраст сохранял тогда свое заметное влияние в Церкви): «[…] говорили о невозможности церковного суда над эмигрантским духовенством, как о главном препятствии к легализации. Нам представлялось, что этот суд невозможен, во-первых, в силу малой авторитетности митр[ополита] Петра (патриаршего заместителя) и, во-вторых, в силу невозможности по каноническим правилам заочного суда» (25).

Сам В. К. Саблер (Десятовский) в марте 1926 года подтвердил и дополнил показания архиепископа Прокопия: «Помню, например, что через епископа Прокопия я посоветовал Петру воздержаться от легализации церкви, связанной с такими доказательствами лояльности по отношению к Соввласти, как суд над заграничными эмигрантскими церковниками (за их контрреволюционную деятельность).

Причиной, которая меня заставила отсоветовать митр[ополиту] Петру суд над эмигрантами (церковный), это то, что суд должен был происходить заочно; это было основным лейтмотивом моего указания; кроме того, мною было указано на неочевидность самого факта занятия эмигрантов политикой именно в антисоветском направлении.

Самое же главное, чего, по-моему, нужно было добиваться, это единство православной церкви, которое было бы потрясено в случае, если бы суд над эмигрантским духовенством состоялся.

Самый же суд церковный за занятие церковников вредной политической деятельностью (в том числе и антисоветской) я считаю допустимым принципиально и с церковной точки зрения» (26).

Во многом сходную позицию занимал и другой близкий «даниловцам» бывший обер-прокурор А. Д. Самарин. В декабре 1925 года он был специально допрошен на этот счет:

«Вопрос: Каково Ваше отношение к так называемому “Завещанию” или “Посланию” патриарха Тихона, опубликованному в газете “Известия” вскоре после его смерти?

Ответ: В этом документе я считал неправильным назначение следственной комиссии из церковников для организации суда за антигосударственную деятельность над заграничными церковниками, ибо церковь не призвана судить за контрреволюционную деятельность, что является прерогативой светской власти. […]

Вопрос: А могла ли церковь судить м[итрополита] Антония за его выступления против Соввласти в печати, например?

Ответ: Нет, не могла. У нее нет таких норм, которые сделали бы это возможным» (27).

П. Б. Мансуров – представитель тех же церковно-аристократических кругов, что и А. Д. Самарин, связанный, к тому же, с ним еще и родственными отношениями, – свою позицию на допросе в марте 1926 года изложил так (в записи следователя): «Я, действительно, вскоре после смерти патриарха Тихона думал написать обращение к митр[ополиту] Петру, окончательная форма которого была для меня неясна; возможно, что я придал бы моим наброскам не форму обращения, а форму докладной записки.

Причины, вызвавшие во мне это намерение, следующие: смерть патриарха поставила православную церковь в очень тяжелое и трудное положение, которое усложнялось предсмертным посланием патриарха; это послание у меня вызвало недоумение в ряде пунктов, и мне казалось, что исполнение его верующими было необязательно. Патриарх не мог персонально, от имени всей церкви, заявить о политических воззрениях последней, да кроме того, очень возможно, что он и сам отказался от исполнения своего послания, такие случаи в перемене воззрений у патриарха бывали. Главным моментом для меня в послании Тихона, делавшим его для меня неприемлемым, было учреждение своеобразной церковно-политической инквизиции, намеченной в пунктах об изгнании контрреволюции из церковноприходских советов и суд над заграничными церковниками по поводу их антисоветской деятельности.

По поводу моего проекта я говорил, насколько помню, с Истоминым П. В. и, возможно, с[о священником Сергием] Сидоровым, но отвлеченно, об основных мыслях.

Жена моего сына Сергея (М. Ф. Мансурова, урожденная Самарина – племянница А. Д. Самарина – свящ. А. М.) и он также отсоветовали мне подавать мое обращение Петру, так как это небезопасно для меня лично и действовать в пользу церкви я могу другими путями. […] Отчасти я не закончил своего обращения по этой причине, хотя, полагаю, что особой опасности это для меня не имело: прочел, разорвал и кончено.

Отчасти же, видя, что митр[ополит] Петр ведет совершенно правильную линию, я решил ему не делать никаких “указаний”» (28).

Об усилиях группы Мансурова-Истомина был информирован также архиепископ Николай (Добронравов). В декабре 1925 года он показал на допросе: «В первый раз я услыхал о послании Истомина и Мансурова от св[ященника] Сидорова из г. Сергиева Посада, приехавшего ко мне на квартиру в Москву на Кузнецкой улице. […] Было это в апреле или мае месяце 1925 г. Тогда Сидоров сообщил мне в первый раз о том, что названными двумя лицами выпущено какое-то обращение, цель которого была доказать, что выполнение предсмертного завещания Тихона (патриарха) не обязательно с канонической точки зрения. Затем я ездил в г. Сергиев Посад и здесь, будучи у священника Сидорова, опять говорил на те же темы. Насколько я себе уяснил, со слов Сидорова, целью послания было использование его митрополитом Петром для аннуляции упомянутого завещания, но, как сказал Сидоров, в дальнейшем надобность в этом послании заглохла, так как завещание Тихона в жизнь не проводилось» (29). Судя по всему, архиепископ Николай придерживался примерно тех же взглядов на «Завещание Патриарха Тихона», что и сергиево-даниловские круги, иначе бы с ним не обсуждали необязательность этого пререкаемого документа. Между тем, архиепископ Николай был тогда одним из самых авторитетных архиереев, находившихся в Москве, в том числе и для Митрополита Петра (Местоблюститель рассматривал его даже как своего возможного заместителя по управлению Церковью).

Патриарший Местоблюститель, конечно, не мог игнорировать консолидированную позицию церковных ревнителей в отношении так называемого «Предсмертного завещания». Примечательно, что в знаменитом антиобновленческом послании Митрополита Петра лета 1925 года, в редактировании которого участвовал А. Д. Самарин, пресловутое «Завещание» вообще никак не фигурировало. Как сетовали затем составители обвинительного заключения по делу Местоблюстителя, «митрополит Петр не только не стал проводить суда над заграничниками, но и вообще оставил завещание патриарха в покое, за что он был немедленно признан самаринцами со всеми вытекающими отсюда последствиями» (30).

Паузу, выдерживаемую «карловчанами» в вопросе признания Местоблюстителя, в своих интересах попытался использовать митрополит Евлогий. Летом 1925 года он обратился к Митрополиту Петру с письмом (через передатчика). В своих показаниях от 18 декабря 1925 года Митрополит Петр описал этот эпизод так: «Письмо это было от митрополита Евлогия с информацией о его, Евлогия, здоровье, о состоянии академии в Париже, о деятельности черносотенцев заграницей, с его отзывом об Антонии и его подпадении под влияние монархистов. Это письмо я, по прочтении, разорвал. Тот же человек предлагал мне самому написать ответное письмо заграницу, предложив в случае, если я опасаюсь, написать письмо имеющимися у него бесцветными и при известных условиях проявляющимися чернилами. Лицо это, мне неизвестное, было у меня два раза. Первый раз – передавало оно мне пакет, другой раз – пришло за ответом. Было это летом этого года. Я не рискнул написать никакого ответа, а просто просил его передать Евлогию поклон и просьбу к эмигрантам не делать контрреволюционных выступлений, которые вредно и больно отразятся на церкви в СССР. Кроме этого, я в ответ на сообщение м[итрополита] Евлогия о вмешательстве в его, Евлогия, церковные дела, ответил, опять-таки через передатчика, чтобы он, Евлогий, не обращал внимания на Антония и поступал в церковной жизни, как и прежде» (31).

Чуть позже Митрополит Петр добавил: «Впрочем, письмо от Евлогия, как я вспомнил, я передал для хранения моему племяннику, Тихону Полянскому, которого потом через жену просил уничтожить, для чего зашел к ним, т. е. к Полянским, недели за две до ареста. […] Что касается митрополита Евлогия, то из его же письма я увидел, что ему было патриархом поручено управление православными храмами Западной Европы; я лично о существовании какого-либо патриаршего акта об этом назначении не видал, и своими словами, которые просил передать Евлогию “живи, как живешь” – я предполагал только дать ему понять, чтобы он продолжал духовное попечение о верующих беженцах заграницей – в Западной Европе» (32). Иными словами, Митрополит Петр уклонялся от роли судьи русского зарубежного епископата, которую ему вслед за Тучковым предлагал митрополит Евлогий. Ему хватало с избытком и своих «домашних» проблем, самой острой из которых становилась обновленческая.

(Продолжение следует)

ПРИМЕЧАНИЯ:

  1. Кончина Святейшего Патриарха Тихона // Голос Литовской Православной Епархии. 1925. № 4. С. 55.
  2. Церковные ведомости. 1925. № 9–10. С. 5.
  3. См.: Мазырин А., иер. Поместный Собор 1917–1918 гг. и вопрос о преемстве патриаршей власти в последующий период (до 1945 г.) // Вестник ПСТГУ. II: История. История Русской Православной Церкви. 2008. Вып. 4 (29). С. 35–39.
  4. Митрополит Петр замещает патриарха // Сегодня. 1925. 21 апр.
  5. Церковные ведомости. 1925. № 15–16. С. 3.
  6. Там же. С. 4.
  7. Церковные ведомости. 1925. № 9–10. С. 2.
  8. Цит. по: Кострюков А. А. Русская Зарубежная Церковь в первой половине 1920-х годов: Организация церковного управления в эмиграции и его отношения с Московской Патриархией при жизни Патриарха Тихона. М., 2007. С. 213.
  9. Сидяков Ю. Из архива архиепископа Иоанна (Поммера): Письма митр. Антония (Храповицкого) к архиеп. Иоанну // Альманах Гуманитарного семинара. 2009. № 18. С. 128.
  10. Так, например, бывший обер-прокурор В. Н. Львов после освобождения Патриарха в июне 1923 года разъяснял корреспонденту центральной советской газеты: «Тихон – сын псаломщика, а известно, что дети псаломщиков всегда были в рядах русской радикальной общественности. И эта традиция, и семейное воспитание Тихона должны сделать его восприимчивым влиянию обновленческих идей» (К покаянию б. патриарха Тихона // Известия ВЦИК. 1923. 29 июн.)
  11. Письма митр. Анастасия к Г. Н. Трубецкому // Вестник РХД. 1987. № 151. С. 229–230.
  12. Известия ЦИК СССР и ВЦИК. 1925. 15 апр.
  13. См.: Сафонов Д. В. К вопросу о подлинности «Завещательного послания» св. Патриарха Тихона // Богословский вестник. Сергиев Посад, 2004. № 4. С. 265–311.
  14. Церковные ведомости. 1925. № 9–10. С. 3.
  15. Письма митр. Анастасия к Г. Н. Трубецкому // Вестник РХД. 1987. № 151. С. 229.
  16. Братство Святой Софии: Материалы и документы. 1923–1939 / Сост. Н. А. Струве. М. – Париж, 2000. С. 79.
  17. Следственное дело Патриарха Тихона: Сб. док. по материалам ЦА ФСБ РФ. М., 2000. С. 404–405.
  18. Цит. по: Дамаскин (Орловский), иером. Мученики, исповедники и подвижники благочестия Российской Православной Церкви ХХ столетия: Жизнеописания и материалы к ним. Кн. 2. Тверь, 1996. С. 477.
  19. Евлогий (Георгиевский), митр. Путь моей жизни: Воспоминания. М., 1994. С. 557.
  20. Письма Блаженнейшего Митрополита Антония (Храповицкого). Джорданвилль, 1988. С. 188.
  21. Церковные ведомости. 1925. № 21–22. С. 4.
  22. Сидяков Ю. Указ. соч. С. 128.
  23. «Совершенно секретно»: Лубянка – Сталину о положении в стране (1922–1934 гг.). Т. 3: 1925 г. М., 2001. Ч. 1. С. 307.
  24. ЦА ФСБ РФ. Д. Н–3677. Т. 4. Л. 78. Подчеркнуто в протоколе.
  25. Там же. Л. 82.
  26. Там же. Т. 5. Л. 213.
  27. Там же. Т. 4. Л. 138.
  28. Там же. Т. 5. Л. 215 об. – 216.
  29. Там же. Т. 4. Л. 51 об.
  30. Там же. Т. 5. Л. 243.
  31. Там же. Т. 4. Л. 117.
  32. Там же. Л. 118.

Источник

Пожалуйста, поддержите "Портал-Credo.Ru"!

 

[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-19 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования