Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Сергей Бычков. "Облачите меня в зэкову робу...". Памяти священника Глеба Якунина. Часть вторая [воспоминания]


МОСКВА 70-Х ГОДОВ

Атмосфера Москвы начала 70-х годов прошлого столетия напоминала первичный бульон, в котором, по утверждению академика Опарина, миллионы лет назад зародилась жизнь на планете Земля. 1973 год был особым не только для меня по многим причинам. Год назад были арестованы лидеры правозащитного движения — Петр Якир, сын знаменитого командарма, расстрелянного Сталиным, и Виктор Красин, экономист, бывший политзаключенный. Оба были членами Инициативной группы по защите прав человека в СССР, возникшей в 1969 году, а также инициаторами и первыми редакторами самиздатского журнала "Хроника текущих событий".

Время было тревожное — следствие по делу Якира и Красина длилось 14 месяцев, и те, кого вызывали по их делу, свидетельствовали, что оба раскаялись и давали самые подробные показания против бывших друзей и соратников. Тем не менее "Хроника" продолжала выходить, освещая события не только на свободе, но и те, что происходили в лагерях, где томились политзаключенные.

Только что, в июне этого года, вернулся из лагеря член Инициативной группы Анатолий Эммануилович Краснов-Левитин. Пока он отсиживал очередной срок, у него в квартире поселилась мачеха, а его выписали. Для начала пришлось ему ехать в Александров на 101-й километр и прописываться там. На помощь пришла тетушка отца Глеба — Лидия Иосифовна, жившая на Чистых прудах в коммунальной квартире. Они расписались в ЗАГСе и благодаря этому он получил прописку и смог легально проживать в Москве. Там, на Чистых прудах, я познакомился с Анатолием Эммануиловичем, а вскоре и с отцом Глебом.

Анатолию Эммануиловичу выделили кровать в ее комнате, отгородив ширмой. Здесь же он, полуслепой, писал аршинными буквами свои зажигательные статьи. У него была знакомая машинистка, которая успешно разбирала его каракули. К нему часто приходили молодые люди. Часть из них уже крестилась и исповедовала Православие, часть находилась в религиозных поисках. В уютной коммунальной квартире, в которой на удивление все жильцы ладили друг с другом, я познакомился с отцом Глебом. Он часто навещал тетушку Агафью Иосифовну и ее младшую сестру — Лидию Иосифовну. Обе работали неподалеку от дома, на Главпочтампте. Они с любовью относились к племяннику, а он чувствовал себя у них как дома. Обе были старыми девами, в годы репрессий и войны посылали в лагеря посылки епископам и священникам. Принимали тех, кто возвращался из лагерей. Обе продолжали трудиться, несмотря на возраст. Они были настоящими христианками — немногословными, радушными, всегда готовыми помочь в беде любому.

Москва начала 70-х годов еще хранила "преданья старины седой". Еще были храмы, которые хранили старые, добрые традиции. Выделялись три храма — Ильи Обыденного, Николо-Кузнецкий и храм на Преображенском кладбище, где служил отец Дмитрий Дудко. Самым консервативным в лучшем смысле этого понятия был храм Ильи Обыденного. Настоятелем был отец Николай Тихомиров, человек высокого роста, преклонных лет и военной выправки. Прихожане шли на исповедь или к отцу Владимиру Смирнову, или же к отцу Александру Егорову. В храме хранилась икона Божией Матери Нечаянная Радость и сюда любил приезжать и служил молебны у иконы Патриарх Пимен. В храме не допускали никаких новшеств, служба шла строго по Типикону, но сохранялась та особенная теплота и намоленность, которая отличала этот храм от других. Приход состоял из интеллигентных людей, в основном преклонного возраста. Оба священника — и отец Владимир, и отец Александр - были людьми интеллигентными и прекрасными исповедниками. В храме всегда было много молодежи.

Николо-Кузнецкий храм славился благодаря настоятелю — протоиерею Всеволоду Шпиллеру. В юности он воевал в Белой гвардии, осел в Болгарии. Окончил парижский Свято-Сергиевский богословский институт, был рукоположен и служил в Болгарии. Когда в Болгарию после войны с визитом приехал Патриарх Алексий (Симанский), его сопровождал отец Всеволод. Военная выучка, знание языков и прекрасное богословское образование привлекли внимание Патриарха. Он решил во что бы то ни стало содействовать переходу отца Всеволода из Болгарской Церкви в РПЦ МП. Вернувшись в СССР, он обратился к тогдашнему председателю Совета по делам РПЦ Георгию Карпову, с которым его связывали не только деловые, но и дружеские отношения. Тот взялся хлопотать за бывшего белогвардейца и добился успеха. В 1949 году по личному распоряжению И. Сталина отец Всеволод получил гражданство и приехал в Москву. Патриарх видел его ректором возрожденной Московской духовной школы, которая в том же 1949 году переехала из Москвы в Троице-Сергиевскую лавру, лишь наполовину освобожденную от жильцов многочисленных коммунальных квартир. Поначалу отец Всеволод был назначен инспектором духовной школы. Патриарх понимал, что Церковь нуждается прежде всего в богословски образованных епископах и священниках. В годы сталинских репрессий подавляющее большинство епископата и духовенства, получивших образование в дореволюционных духовных школах, было физически уничтожено. Приходилось довольствоваться выжившими в годы репрессий обновленцами и их ставленниками. Патриарх понимал, что это рано или поздно может привести к деградации духовного сословия, приученного лишь к требоисполнению. Но отец Всеволод, видимо, слишком рьяно взялся за порученное ему дело, не понимая многих тонкостей советской жизни. По настоянию уполномоченного по делам религий в 1951 году его перевели в Москву. Но он не потерял расположения Патриарха. Так он стал настоятелем Николо-Кузнецкого храма, в котором сумел создать особую высокоинтеллектуальную и богословскую атмосферу. Он подобрал двух интеллигентных священников — Александра Куликова и Владимира Тимакова, которые стали его единомышленниками. 33 года продолжалось его служение в этом замечательном, никогда не закрывавшемся храме.

В своих проповедях отец Всеволод часто цитировал русских богословов и философов первой половины ХХ века: отца Сергия Булгакова, которого он лично знал и изучал его труды, Николая Бердяева, Семена Франка, Николая Лосского и многих других. Он поддерживал отношения с опальным архиепископом Ермогеном (Голубевым). В его храме бывали и дружили с ним митрополит Сурожский Антоний (Блюм), архиепископ Брюссельский Василий (Кривошеин), священники из Америки Иоанн Мейендорф и Леонид Кишковский. Он переписывался с болгарским Патриархом Кириллом, Павлом Евдокимовым, священником Борисом Бобринским, со многими зарубежными деятелями экуменического движения. В его храме часто бывали и причащались до 1970 года запрещенные в служении священники Николай Эшлиман и Глеб Якунин. Прихожанкой храма была выдающаяся пианистка, профессор Московской консерватории Мария Вениаминовна Юдина, которую о. Всеволод отпевал.

Отец Всеволод стремился занимать примиренческую позицию между тогдашними "государственниками", наиболее ярким представителем которых был ставший к тому времени митрополитом Никодим (Ротов), и "левыми", к которым он причислял священников Николая Эшлимана и Глеба Якунина. В то же время он не питал иллюзий относительно наличия канонического сознания у молодого епископата, в основном, из окружения митрополита Никодима. Более того, после доноса священника Анатолия Казновецкого, сопровождавшего митрополита Антония (Блюма) в период его пребывания в Москве в 1966 году, отец Всеволод, по требованию митрополита Никодима, написал развернутый доклад. В нем он постарался достаточно мягко и туманно разъяснить свою точку зрения на современный ему епископат. Отец Всеволод даже прибег к мнению профессора С.И. Троицкого, который приезжал иногда из Белграда в Москву, где читал лекции: "По его мнению, происходило это не от неинтеллигентности их, а напротив, они были вполне интеллигентными молодыми людьми, а от того, что, будучи воспитанными в условиях еще не существовавшей никогда системы правоотношений, они приобрели совершенно новые "категории правового мышления", настолько своеобразные, что даже, как прежде казалось, само собой разумеющиеся правовые и церковно-правовые понятия в них не укладывались и
правопорядок в собственном смысле этого слова для них существовал один – государственный" (26). В другом письме – митрополиту Антонию (Блюму) - отец Всеволод раскрывал, к чему приводит отсутствие канонического сознания у православного епископата: "И у вас, в русской и нерусской православной диаспоре, и у нас, внутри, в Русской Православной Церкви, подмена подлинной церковности самыми разными видами лжецерковности расцветала и продолжает расцветать особенно ядовитым цветом на почве действительно неправославного экклезиологического субординационализма. Того, который не только портит, а именно подменяет Церковь, как Жизнь подменяет формальным, на практике сделавшимся казарменно-дисциплинарным и таким образом совершенно опустошенным принципом прежде всего подчинения" (27).

Протоиерей Всеволод Шпиллер мужественно вел себя по отношению к решениям Архиерейского собора 1961 года. Не побоялся выразить свое отношение в письме-докладе Макарцеву, заместителю председателя Совета по делам религий при Совете Министров СССР В. Куроедова. Писал об этом и митрополиту Никодиму. Церковный отдел КГБ не мог простить ему подобного свободомыслия. В 1967 году развернулась травля, памятная всем, кто в эти годы посещал его храм. Травил его церковный староста – ставленник КГБ. Если бы не широкие связи отца Всеволода за рубежом и поддержка самых различных зарубежных кругов, он бы наверняка лишился прихода. Ему удалось выстоять, но приход все же был разграблен. Были переведены в другие приходы священники Александр Куликов и Владимир Тимаков.

В московском храме святителя Николая Чудотворца (бывшем Успения Пресвятой Богородицы) на Преображенском кладбище с 1963 года служил отец Дмитрий Дудко. Учась в Духовной академии, после войны в 1948 году он был арестован и осужден на 10 лет лагерей только за то, что, находясь на оккупированной территории, опубликовал в газете свои стихи. В 1956 году как фронтовик он был освобожден и восстановлен в академии, которую закончил в 1960 году. В декабре 1973 года он начал выступать в храме с проповедями, призывая прихожан присылать записки с вопросами. Прихожане откликнулись, посыпались вопросы. Он сумел восстановить разорванную связь между священником и приходом. Дома он тщательно готовился к очередной проповеди, стремясь доходчиво ответить на вопросы прихожан. Это было настолько необычно, что храм начали посещать представители московской интеллигенции. Отец Дмитрий не пытался обходить острые вопросы — о свободе совести в СССР, о религиозных гонениях, в чем ему немало помогал Краснов-Левитин, поддерживавший и вдохновлявший его. Несмотря на то, что отец Дмитрий обычно не произносил, а читал свои проповеди по тетрадке, они стали событием московской жизни. В чтении присутствовал элемент экзальтации, который заражал аудиторию. Большинство московских священников относились к отцу Дмитрию настороженно. Необычное поведение священника привлекало к нему все большее количество самых различных людей. Он много крестил, причем не в храме, а дома, не считая нужным духовно готовить людей.

АРЕСТ И ВЫСЫЛКА АЛЕКСАНДРА СОЛЖЕНИЦЫНА

В начале 1974 года в Париже был опубликован первый том "Архипелага ГУЛАГ". Западные радиостанции, вещавшие на СССР, читали его отрывки. Многие вечерами не отрывались от радиоприемника, слушая сквозь грохот и скрежет глушилок, новое произведение Нобелевского лауреата. А 13 февраля 1974 года был арестован автор "Опыта художественного исследования" - Александр Солженицын. Московская и питерская интеллигенция с тревогой ожидала, как будут разворачиваться события. Когда стало известно, что писатель выслан за пределы СССР — в Западную Германию, его поклонники ликовали. Советский репрессивный аппарат впервые дал сбой. От лица РПЦ МП в газете "Советская Россия" 16 февраля публично выступил митрополит Крутицкий и Коломенский Серафим (Никитин): "Солженицын печально известен своими действиями в поддержку кругов, враждебных нашей родине, нашему народу". Более развернутая статья митрополита Серафима была опубликована в английской газете "Таймс". Ему ответил на страницах этой же газеты 7 марта митрополит Сурожский Антоний (Блюм): "И не думая быть изменником своей страны, Солженицын показал глубокую и жертвенную любовь к России в бесстрашной борьбе за человеческое достоинство, правду и свободу... он верит в то, что народ, который не умеет смотреть в лицо своему недавнему прошлому, не сумеет решить задачи настоящего и будущего". Его поддержал архиепископ Брюссельский Василий (Кривошеин), направив на имя Патриарха Пимена телеграмму, в которой выразил несогласие с позицией митрополита Серафима. Прервал долгое молчание священник Глеб Якунин, направив митрополиту Серафиму краткое письмо, в котором спрашивал: "Вам не страшно, Владыка, другим, большим страхом, и не совестно? - ведь в ГУЛАГе погибли и наши мученики — вам ли об этом не знать?" С критикой выступлений митрополита Серафима выступили миряне — литературный критик Евгений Терновский и художник Эдуард Штейнберг.

В этой многоголосице диссонансом прозвучало интервью Агентству печати и новости протоиерея Всеволода Шпиллера 18 февраля 1974 года с осуждением творчества Александра Солженицына. Оно требует особого рассмотрения. Остаются неясным до конца все мотивы, побудившие отца Всеволода в столь неподходящее время выступить с осуждением творчества писателя. Текст этого интервью был опубликован лишь в апреле 1974 года в малотиражном Бюллетене Отдела внешних церковных сношений. Оно вызвало бурю негодований не только среди диссидентов, но и среди творческой интеллигенции. Несомненно одно – немалую роль сыграло то обстоятельство, что отец Всеволод готовил к крещению первую жену Солженицына Наталью Решетовскую по его же просьбе. Это был трудный и долгий процесс. Писатель глубоко доверял отцу Всеволоду и между ними возникла духовная близость. Об этом свидетельствует и две созданные им молитвы, которые Солженицын послал отцу Всеволоду в критический момент своей жизни в 1969 году. В одной из них он пишет о внутреннем смятении: "...Я как будто потерял способность делать верные шаги, и после каждого шага новое и новое чудовище заползает в меня и рвет — моя ошибка... Они разорвут меня, если Ты не пошлешь мне покоя и цельности. Бог мой! Я потерял внутреннюю ясность — это здоровье души, и только Ты меня сможешь снова в ней утвердить" (28).

В тот момент, когда в душе Н. Решетовской произошел внутренний переворот, она узнала о том, что А. Солженицын создает новую семью. В 1970 году в жизни писателя произошли два значимых события — ему была присуждена Нобелевская премия по литературе и он ожидал рождения ребенка от своего литературного секретаря Натальи Светловой. Солженицын начал бракоразводный процесс с Решетовской. Поскольку в недрах КГБ был создан особый отдел, который занимался только Солженицыным, сотрудники вмешались в этот процесс. Решетовской был избран сотрудниками КГБ молодой и талантливый адвокат Екатерина Иванова. Но она, пытаясь разобраться во всех обстоятельствах случившегося, тайком пробралась на дачу Растроповичей. Произошла встреча с писателем, которому она поведала, кто ввел ее в этот процесс и курировал его. Солженицын публично поведал о ее откровениях. После этого она была отстранена от дела, но атмосфера скандала вокруг бракоразводного процесса нарастала. Это обстоятельство повлияло на позицию отца Всеволода. Отношения с писателем были разорваны. И это не было тайной для сотрудников КГБ.

18 февраля 1974 года, т.е. спустя пять дней после высылки писателя из СССР, появилось интервью отца Всеволода, в котором он говорит: "На вопрос корреспондента, как я отношусь к мнению о Солженицыне как о "религиозном христианском писателе", выражающем мысли и настроения церковных православных людей, живущих в СССР, к мнению, высказанному в некоторых заграничных церковных кругах, я ответил: "С Солженицыным я знаком, встречался с ним до того, как он был провозглашён лауреатом Нобелевской премии, и думаю, что читал большую часть его сочинений. Не читал опубликованные за границей в последнее время. Встречи с ним и чтение его на меня производили сильное впечатление. Разное. Но мнение о нём, считающее его "религиозным писателем", и даже выражающим наши, здешних православных церковных людей, мысли и настроения, я нахожу глубоко ошибочным.

При встречах с ним и при чтении многих его вещей создавалось впечатление, что он повсюду ищет правду, что поглощён стремлением к ней и хочет служить только ей всем своим оригинальным писательским талантом. Казалось, что он живёт правдолюбием. Насколько оно воплощалось или не воплощалось — в его личной жизни, публично говорить и судить об этом нельзя не только священнику. Воплощалось ли в том, с чем он сам публично выступал, об этом вправе и даже должны судить все. Я думаю, что правду, как мы, христиане, понимаем её и видим, Солженицын искажал.

Для нас, христиан, правда и добро, как и ложь и зло — больше и глубже, чем просто этические, моральные начала и понятия. В христианском понимании их они коренятся в последней, как мы говорим, в духовной, метафизической глубине вещей. В духовной глубине человека. В той же духовной жизни общностей, обществ, наций, народов, где возникает только им свойственный их характер, их "стать". Солженицыну не дано было достичь этой глубины.

Солженицын-писатель не понял, что трагическая борьба в мире добра и зла, правды и лжи — прежде всего духовная борьба. Что зло преодолевается противоположным ему добрым духом. Что ложь обличается правдой, но правда открывается человеку только в любви и любовью. Добро и правда, с одной стороны, и зло и ложь, с другой — принадлежат к противоположным онтологически разным реальностям. Солженицын, исповедующий себя христианином, должен был согласиться с тем, что христианин лишь в любви и любовью может искать и находит единственно чистый источник духовной творческой энергии, обличающей и борющейся со злом и ложью. Её активность не может вдохновляться злобой, ею она отравляется. Тем и страшна диалектика наших чувств, что злость самые лучшие и возвышенные наши чувства превращает в зло и ложь...

...Но здесь должно сказать, что, может быть, более всего с отысканием этой черты было связано всё, столь трудно переживавшееся нашей Церковью из десятилетия в десятилетие и вошедшее в единственный в своём роде духовный опыт нашей Церкви. Солженицын не сумел подойти к нему даже издалека. Не сумел и не захотел. Вместе со многими лишь приблизившимися к Церкви, но как следует так в неё и не вошедшими, Солженицын-писатель остался ей чужим, подавленным, как нам кажется, слишком для него привычным, плоским, узко и мелко-рационалистическим подходом к вещам и отсутствием любви. Отсюда и требования его к Церкви, уже одной своей формой свидетельствующие, насколько он ей далёк. Требования, высказанные с таким наглым самомнением и ни с чем не считающейся твердокаменной самоуверенностью.

За ними, однако, можно увидеть замысел — может быть, не его или не только его — вместо понятных и более чем позволительных разногласий в нашей Церкви по волнующим всё христианство вопросам, внести в Церковь разъединение, раскол. Создать внутри Церкви опорный пункт действенной "христианской" альтернативы всему советскому обществу во всём. Солженицын не понял, что любая политическая материализация религиозных энергий, которыми живёт Церковь, убивает её, что, поддавшись такой их материализации, Церковь перестаёт быть Церковью. И что безусловный обязательный, священный миссионерский долг её — о котором каждый священник знает, вероятно, не хуже приблизившегося к Церкви писателя — нельзя превращать в прикрытие истребляющей религиозные энергии какой бы то ни было политической их материализации.

Один очень вдумчивый и хорошо знающий Россию и Русскую Церковь английский рецензент книг Солженицына как-то писал: "Его (Солженицына) целью является изменить понимание русскими самих себя и понимание того, где они находятся" ("Frontiers", vol. 14, № 4, 1971). К этому можно было бы добавить: не считаясь с опытом Церкви, он хотел бы изменить понимание русскими церковными людьми самих себя, своей церковности и понимание того, где они находятся. Это значит стать на один из путей, теперь многочисленных, псевдоцерковности" (29).

Английский историк религиозного диссидентского движения Джейн Эллис писала: "Протоиерей Шпиллер выбрал для выражения своей точки зрения такое неподходящее время и место, что это у многих вызвало серьезное беспокойство и подозрения относительно истинных его побуждений. Он мог высказаться по поводу церковности Солженицына и других верующих в любое другое время и в соответствующем церковном органе, а не через АПН. Более того, его упреки были направлены не по адресу: Солженицын никогда и не претендовал на роль религиозного или христианского писателя, а те на Западе, кто объявлял его таковым, едва ли могли понять адекватное, но довольно далекое от них изложение природы православной церковности и сделанное о. Всеволодом Шпиллером. Ему следовало учесть, что, давая свое интервью сразу после высылки Солженицына из страны, он становился для многих в ряды клеветников, поносивших писателя. Его интервью в сильно искаженном виде вошло в книгу, изданную по-английски, с целью дискредитации Солженицына, и многие верующие РПЦ сурово критиковали его за это" (30).

7 мая откликнулся злым письмом священник Глеб Якунин: "Отец Всеволод! Хочу признаться: со смешанным чувством понимания Ваших переживаний и предосудительным злорадством прослушал Ваш голос в фальшивом квартете синодального хора, пропевшем анафематизмы "злобному... чуждому Церкви" Солженицыну. У Вас было преимущество перед остальными солистами — Вы пели искренне... Но были и свои неудобства: Вам пришлось согласиться запеть в хоре, недостойном Вас, в срок, не Вами выбранный, и к тому же Ваша партия была подправлена казённым дирижёром... Теперь же трудно поверить в бескорыстность. Вы пропели ответственнейшую партию громогласно, но вышло фальцетом, к тому же на неумные и оскорбительные слова. Получилось точно по Вашей цитации: "предмет отвращения". При Вашей тонкой дипломатичности, высокой музыкальной (и не только музыкальной) интеллигентности это — тяжёлый, но закономерный и поучительный финал — имманентная кара за Вашу позицию, давно бывшую двусмысленной, теперь же, споткнувшись о Солженицына, ставшую однозначной".

Группа диссидентов, среди которых были и отбывшие сроки в брежневских концлагерях, 6 мая обратилась с открытым письмом к о. Всеволоду: "Наконец московскому священнику В. Шпиллеру пришлось саморазоблачиться и приоткрыть свою неблаговидную роль в деле Солженицына, которую ему в течение длительного времени удавалось тщательно скрывать от общественности. Несколько лет назад, как раз в начале официальной антисолженицынской кампании, злоупотребив исповедью и доверием первой жены Солженицына, о. Шпиллер стал систематически подталкивать её на шаги, враждебные Солженицыну, включая публичные выступления против него и писание мемуаров для АПН, целью которых была дискредитация её бывшего мужа.

В 1972 года о. Шпиллер передал во влиятельные западные церковные круги письмо против Солженицына, но без права его публикации. Это письмо изобиловало грубейшими нападками на писателя. В частности, объявлялось, что Солженицын "не от Бога", что, как известно, есть высшая форма осуждения человека. Подобная форма выступлений исподтишка, очевидно, объяснялась тем, что о. Шпиллер опасался, что публичное выступление против Солженицына, который является гордостью всей страны, дезавуирует его упорно создававшуюся репутацию "оппозиционного" церковного деятеля. Это выступление о. Шпиллера из-за угла вызвало критику одного из виднейших представителей зарубежного Православия прот. А. Шмемана, помещённую в Вестнике РХСД № 106 за 1973 год.

Но всего этого, по-видимому, казалось недостаточным устроителям антисолженицынской кампании, по чьим указаниям с самого начала действовал о. Шпиллер. В феврале этого года, уже после высылки Солженицына, о. Шпиллер сделал корреспонденту АПН заявление, превзошедшее по степени утончённой лжи и грубейшего ханжества всё, что говорилось против писателя. По-прежнему справедливо опасаясь осуждения среди людей, всё ещё доверявших ему, о. Шпиллер ухитрился и на этот раз постараться сделать своё заявление незамеченным в Москве. Но на сей раз правду утаить не удалось. Его заявление оказалось напечатанным под его именем, хотя, правда, в очень малодоступном ротапринтном издании "Информационный бюллетень Отдела Внешних Церковных сношений Московской патриархии" (1975, № 4, 4 апр.)...".

Последствия для протоиерея Всеволода Шпиллера оказались весьма тяжкими. Скорее всего, февральское интервью было дано в каком-то помрачении. А вскоре пришло осознание этого опрометчивого шага. Дело в том, что отец Всеволод был авторитетен не только в СССР, но и за его рубежами. Выступления митрополита Сурожского Антония и архиепископа Брюссельского Василия в защиту Солженицына еще раз убедили его в том, что он совершил ошибку. В августе 1974 года отец Всеволод перенес тяжелый инсульт и только чудом выжил. Этот год стал переломным для нового видения сложившейся в СССР ситуации для многих инакомыслящих. "1974 год и прежде всего высылку Солженицына можно рассматривать как важную веху в жизни советских инакомыслящих, включая православных. Те, кто многие годы боролись за свободу слова, к 1974 году осознали, что брежневское коллективное руководство не собирается идти им навстречу и проводить какие-либо реформы. Они убедились и в том, что помощь Запада не является столь быстрой и решительной, как они рассчитывали поначалу. А изгнание Солженицына показало, что известность на Западе, вплоть до получения Нобелевской премии, не дает человеку возможности беспрепятственно проводить в жэизнь свои идеи в родной стране. Это относится и к незаависимо мыслящим членам РПЦ, среди которых росла уверенность, что большой поддержки со стороны Запада ожидать не приходится и необходимо рассчитывать в основном на свои силы. Осознание этого пришло не сразу..." (31).

ПРИМЕЧАНИЯ:

27 - "О. Всеволод Шпиллер. Страницы жизни в сохранившихся письмах." М. 2004, сс. 247-248

28 — там же, сс. 322-323

29 — цит. поизданию: о. Всеволод Шпиллер "Страницы жизни в сохранившихся письмах", М.2004, с.343

30 — там же, сс.436-437

31 - Эллис Джейн "Русская Православная Церковь. Согласие и инакомыслие." Лондон, 1990, сс.66-67

32 – там же, сс.68-69

Пожалуйста, поддержите "Портал-Credo.Ru"!


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-19 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования