Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Александр Гендриков. Политкомиссар по церковным делам. Часть 3. "...Что не могло не увеличивать их ореол мученичества" [церковная история]


Окончание. Первая часть здесь. Вторая часть здесь.

Против "эксплуатации духа и кармана"

Время массового закрытия приходских храмов еще не наступило, поэтому Николай Павлович в основном прилагал свое рвение к другим, более доступным церковным объектам, - упраздняя и "перепрофилируя" монастырские храмы, домовые церкви в учебных и социальных учреждениях, часовни. Их имущество первоначально складировалось, как мы уже знаем из документа 1918 года, в закрытой Никольской церкви Богоявленско-Анастасииного монастыря - а в сентябре 1921 года и саму Никольскую церковь передали губернскому архивному бюро.

Масштабная ликвидация часовен в Костроме пришлась на весну 1920 года. 1 апреля президиум горисполкома, заслушав доклад Орлеанского, постановил (обратите внимание на стиль вообще-то официального документа):

"В развитие инструкции по проведению декрета об отделении церкви от государства и согласно постановления президиума исполкома от 27 января с/г., часовни: на Молочной горе, принадлежащую Бабаевскому монастырю, Александро-Невскую, Соборную, в железном ряду, принадлежащую Николо-Бабаевскому монастырю, Спасителя около собора, под храмом Воскресения на площадке и под церковью Ильи пророка - закрыть, ввиду того, что перечисленные часовни не являются местом, в котором верующие отправ(...) (...) около которых группируются всякие темные проходимцы, пользующие религиозное невежество слабых людей в смысле самой бессовестной эксплуатации духа и кармана" [26].

Кострома, часовня Христа Спасителя (справа). Фото начала ХХ века.

А чуть ранее Орлеанскому удалось под видом часовни закрыть упоминавшийся выше Смоленский храм Богоявленско-Анастасииной обители. Здесь, так же как и в истории с монастырским собором, Николая Павловича одернули из Москвы, но результат оказался иным: провинциалы "переиграли" столицу.

13 января 1920 года на заседании президиума горисполкома по докладу Орлеанского было постановлено: "Предоставить отделу регистрации актов гражданского состояния в пор[ядке] декрета закрыть Смоленскую часовню [и] часовни в угловых башнях бывш[его] Старого монастыря, ныне Советского поселка" [27]. На заседании 27 января по вопросу закрытия Смоленского храма президиум горисполкома конкретизировал: "Часовню закрыть и предоставить помещение под школу" [28].

Община при бывшем монастыре попыталась отстоять храм. Ее представители обратились лично к председателю горисполкома, затем приходской совет направил в горисполком заявление:

"... как выяснилось из беседы с председателем горисполкома т. Березиным, храм Смоленской Божией Матери закрывается в порядке очереди на основании декрета как часовня, между тем как на самом деле молитвенное здание это - не часовня, а именно - храм в полном и точном смысле этого слова. Это доказывается и следующим: в этом храме имеется алтарь, который составляет существенную и неотъемлемую часть каждого храма и который не делается в часовнях, ибо в часовне не совершается литургия. В храме же Смоленской Божией Матери совершаются все богослужения до литургии включительно... (...) ... совершение этих богослужений в Смоленском храме доказывает, что Смоленский храм-часовня именно прежде всего храм, а часовня является только частью его, и, действительно, таковая имеется при этом храме и помещается внизу, а самый храм на втором этаже" [29].

Нужно заметить, что Смоленская церковь обители - это перестроенная в 1824 году (при настоятеле тогда еще мужского монастыря архимандрите Макарие (Глухареве), впоследствии знаменитом алтайском миссионере) угловая башня монастырской ограды, на стене которой около 1672 года была написана Смоленская икона-фреска Божией Матери, прославившаяся впоследствии чудотворениями. Разногласие же в именовании - храм или часовня - сложилось еще до Орлеанского: так, в уже упоминавшемся протоколе приходского собрания Богоявленской общины от 27 сентября 1918 года указывалось: "... просить [епархиальное начальство], чтобы все таинства и требоисправления для прихожан-мирян совершались в храме при часовне Смоленской Божией Матери" [30].

Вид Богоявленско-Анастасииного монастыря, на переднем плане - Смоленский храм. Фото начала ХХ века.

Ходатайства общины не дали результата, и 9 февраля 1920 года Орлеанский лично закрыл Смоленский храм. Понимая, что верующие с этим не смирятся, он внимательно отслеживал обстановку. Вскоре Богоявленская община направила властям заявление о разрешении на проведение 22 февраля приходского собрания с формально обозначенной повесткой (выборы председателя, содержание служащих, перевыборы членов приходского совета). Разрешение было дано, но Орлеанский, видимо, догадывался: без вопроса о судьбе Смоленского храма не обойдется. 17 февраля он направил в городской отдел управления уведомление о предстоящем собрании, приписав: "Сообщая об этом, отдел просит командировать туда комиссара для наблюдения, чтобы на собрании обсуждались вопросы, лишь указанные в заявлении" [31]. В свою очередь отдел управления направил соответствующее отношение начальнику милиции Костромы [32].

Трудно сказать, добрались ли милиционеры до Богоявленско-Анастасииного собора, где 22 февраля состоялось приходское собрание, и выполнили ли они функцию "комиссара", но община продолжила борьбу за Смоленскую церковь. 25 февраля ею было отправлено заявление в Совет народных комиссаров, уже цитировавшееся в начале статьи. Кроме негативной оценки личности Орлеанского, в заявлении излагалась и суть дела:

"9-го февраля сего 1920-го года заведующим местным окружным отделом регистрации актов гражданского состояния закрыт Смоленский храм нашей общины. В этом храме имеется писанная на столпе икона Смоленской Б[ожией] М[атери], весьма чтимая местным городским и окружным крестьянским населением. Храм этот поэтому всегда был открыт весь день и ежедневно посещался сотнями богомольцев. Цель закрытия нашего храма остается для нас неизвестною, п[отому] ч[то] школьной комиссией он признан непригодным для помещения в нем школы, да едва ли он может представлять значительную ценность для приспособления его под другое какое-л[ибо] учреждение, как по очень малому помещению, так и по внутреннему своему устройству. А между тем это очень волнует и местное население, особенно членов нашей общины, которых большинство составляют рабочие местных фабрик и окружное крестьянское население, людей преимущественно простых, на которых очень остро отзывается лишение чтимой ими святыни" [33].

3 марта 1920 года заместитель наркома юстиции П.А. Красиков наложил на это заявление резолюцию: "Срочно запросить у Орлеанского через исполком Костромы, по каким соображениям отобран храм, и предложить вернуть его, если нет особых к отобранию поводов" [34]. Но тут костромские власти не собирались отступать. 30 марта председатель Костромского горисполкома Д.Е. Березин докладывал в наркомат юстиции: "Что же касается возвращения быв[шего] Смоленского храма, то об этом не может быть теперь и разговора, так как храм как таковой упразднен, имущество не ценное уничтожено (...), ценное же передается не сегодня-завтра в казначейство". Требование возвратить храм представлялось Березину "совершенно невыполнимым и даже недопустимым с точки зрения завоеваний и интересов революции и престижа Советской власти, так как значило бы буквально "высечь" себя, какового положения, чтобы не торжествовала контрреволюция, исполком допустить не может" [35].

Так резолюция заместителя наркома не возымела действия, а Смоленский храм стал сначала школой агитпросвета 2-ой ступени, затем - пролетарским музеем с громким названием. 10 ноября 1920 года газета "Красный мир" сообщила:

"В ближайшие дни губернским агентством "Центропечать" и Костромским отделением государственного издательства будет открыт "Музей революционной печати" и при нем юбилейная выставка "Три года пролетарской диктатуры". Музей печати имеет громадную историческую ценность, так как в нем будет собрано по возможности все то, что появилось печатного за период великой русской революции. Музей помещается в бывшей Смоленской часовне по улице Симановского" [36].

Из сказанного может создаться впечатление, что Орлеанский закрывал храмы "целевым назначением", исходя из возникшей необходимости в недвижимости. Но это не так: уничтожение объектов, "около которых группируются всякие темные проходимцы", было для него самоцелью. Например, 1 апреля 1920 года президиум горисполкома заслушал доклад Николая Павловича о храме на загородном кладбище Богоявленско-Анастасииного монастыря (в полуверсте от городской черты) и постановил: "Поручить строительно-техническому отделу произвести осмотр храма на бывш[ем] монастырском кладбище для выяснения, не возможно ли его приспособить для какого-либо учреждения" [37].

"Товарищ Орлеанский приходит к определенному выводу..."

Примерно в 1922 году игумения Сусанна (Мельникова) покинула Кострому и уехала в Западную Белоруссию, относившуюся тогда к Польше. Вместе с ней - судя по сведениям, имеющимся в позднейших документах, - отправились из Советской России монастырский священник и четыре келейницы. Впрочем, игумения и из-за границы поддерживала связь с Костромой, переписывалась с оставшимися здесь монахинями Варсонофией и Арсенией [38]. Скончалась бывшая настоятельница в 1941 году. Ее могила находится в Богородице-Рождественском монастыре города Гродно.

В 1922 году началась кампания по изъятию церковных ценностей; разумеется, наш (анти)герой оказался в ее первых рядах. Пригодились и описи, которые Орлеанский столь ревниво оберегал от чужого взгляда. 1 марта 1922 года президиум Костромского губисполкома постановил: "Создать комиссию [по изъятию церковных ценностей] из следующих лиц: Председат[ель] комис[сии] кандидат в члены ВЦИК т. Макаров. Члены: от Губисполкома тов. Орлеанский, от Губфина - тов. Сергеев, от Губпомгола - тов. Воронин" [39]. В тот же день состоялось первое заседание комиссии, постановившей: "Приступить немедленно к изъятию церковных ценностей первоначально в гор[оде] Костроме. (...) Предложить Губюсту немедленно передать Губкомиссии подлинные описи ценностей, составленные при проведении в жизнь декрета об отделении церкви от государства в 1918 и 1919 г.г. (...) Изъятие ценностей в первую очередь и последовательно начать с Ипатьевского и Богоявленского монастырей и соборов: Успенского и Богоявленского. При начале работы обязываются присутствовать члены Губкомиссии т.т. Орлеанский, Сергеев и Воронин" [40].

По традиции, богоявленские прихожане и сестры бывшего монастыря сопротивлялись своему недругу как могли (хотя игумении Сусанны, видимо, с ними уже не было). 20 апреля 1922 года на заседании губернской комиссии по изъятию церковных ценностей Николай Павлович докладывал об имевшей место накануне - и успехом не увенчавшейся - первой попытке прибрать к рукам ценности обители:

"19/IV при появлении комиссии в Богоявленском монастыре для изъятия оказалась присутствующей различная праздная, обывательская публика. На предложение его, т[оварища] Орлеанского, гр[ажданке] Половцовой, б[ывшей] заместительнице игуменьи, удалить публику, она заявила, что это не удастся сделать. Между тем в это время среди присутствующих происходил разговор о необходимости отстояния изъятия ценностей. В это время толпа преимущественно из пожилых женщин и детей увеличивалась, и настроение явно принимало характер демонстративно-враждебный. Из разговоров было слышно, что никакого голода нет и что нет совершенно необходимости брать ценности. Т[оварищ] Орлеанский приходит к определенному выводу, что в массах ведется контрреволюционная агитация против изъятия, исходящая из монашествующего элемента, живущего до сих пор в монастыре и находящегося на службе в различных советских учреждениях; необходимо удалить из монастыря прежних монахинь, а также со службы из совет[ских] учреждений. (...) Т[аким] о[бразом,] комиссия в предупреждении осложнений к работе не приступила и удалилась" [41].

По докладу Николая Павловича комиссия постановила:

"Сообщить в копии доклад т[оварища] Орлеанского в губ[ернский] отд[ел] Госполитуправления для производства расследования о выселении из помещения б[ывшего] Богоявленского монастыря, а ныне Сов[етского] поселка, просить Губисполком сделать немедленное распоряжение о немедленном удалении монашествующих, а также просить Губисполком сделать свое распоряжение о немедленном удалении со службы из советских учреждений всех монашествующих и священнослужителей как ведущих разлагающую противосоветскую работу" [42].

Меры, по-видимому, были действительно приняты. Уже 28 апреля на очередном заседании комиссии Орлеанский доложил: "Изъятие идет усиленным темпом, заканчивается Богоявленский монастырь, остается еще 16 храмов..." [43].

4 июля 1922 года Николай Павлович направил в губернскую комиссию итоговый документ - "Сведения об изъятых ценностях по городу Костроме". В нем для каждого из городских храмов указывалось, сколько изъято золота, серебра, драгоценных и полудрагоценных камней, предметов церковной утвари, шитых жемчугом облачений и даже цинка. По серебряным изделиям (пожалуй, самый характерный показатель обилия церковного достояния) на первом месте оказался Успенский кафедральный собор, на втором - бывший Богоявленско-Анастасиин монастырь (28 пудов 32 фунта). В соборе обители "экспроприаторы" не пренебрегли и такой мелочью, как "ручка от копья из слоновой кости" [44].

Тогда же - в июне 1922 года - архиепископ Серафим (Мещеряков), изрядно натерпевшийся от Орлеанского, отпал в обновленчество; вместе с ним в раскол ушла и община Успенского кафедрального собора. Управлять Костромской епархией стал епископ Севастиан (Вести). Сохранилась его фотография с сестрами закрытого Богоявленско-Анастасииного монастыря, которые вопреки всему не бросали свою обитель.

Владыка Севастиан (Вести) с сестрами закрытого монастыря. Фото 20-х годов ХХ века.

Даже в документе 1924 года отмечалось:

"Оставление монастырских храмов в руках верующих создавало везде картину, что монахи и монахини, если бы они даже и были выселены пред этим, вновь возвращались в монастыри и ютились где только возможно, как-то: в коридорах, чердаках, подвальных нишах и т.п., что не могло не увеличивать их ореол мученичества в глазах косной религиозной массы, каковое явление было установлено обыском, произведенным 13 мая 1924 года и в нашем Богоявленском монастыре, а именно: число монахинь все время пополнялось, несмотря на бывшее даже распоряжение местной власти о выселении их, и прибывшие размещались в разных укромных местах Поселка, создавая здесь картину как бы подвижничества" [45].

Финал с продолжением

1924 год стал историческим рубежом и для Костромской епархии (где архиерей и кафедральный собор ушли в раскол), и для Богоявленско-Анастасииного монастыря - в соборе которого почти на семь десятилетий прекратились богослужения, - и для Николая Павловича Орлеанского как главного борца с церковниками на Костромской земле.

Еще в 1923 году костромские власти, помня конфуз трехлетней давности (вмешательство Всероссийской коллегии по делам музеев), предприняли новое, теперь успешное, наступление на Богоявленско-Анастасиин собор. Он был передан в ведение губернского комитета по делам музеев и охране памятников искусства и старины, народного быта и природы (губмузея). 4 мая 1923 года президиум губисполкома постановил:

"Признать бывш[ие] Богоявленский и Ипатьевский монастыри (Советский поселок NN 1 и 2) представляющими историческое значение и передать таковые Губмузею, которому и предложить возбудить ходатайство перед Наркомпросом на предмет национализации" [46].

Теперь у Москвы возражений не было. На жалобу приходской общины, отправленную в столицу, пришел ответ от 22 сентября 1923 года за подписью все той же Н.И. Седовой-Троцкой:

"Настоящим отдел по делам музеев удостоверяет, что восточная часть Богоявленского собора в Богоявленском монастыре как памятник архитектуры 16 века находится на учете отдела музеев, что касается вопроса о разрешении общине верующих на совершение в храме богослужения, то таковой вопрос не входит в компетенцию отдела музеев и рассмотрению не подлежит. За надлежащими справками надлежит обращаться в административный отдел Костромского губисполкома" [47].

31 января 1923 года. 7-ой батальон ЧОН (частей особого назначения) проводит учебные сборы на территории бывшего Богоявленско-Анастасииного монастыря.

20 августа 1923 года Богоявленско-Анастасиин собор передали губмузею по акту, однако службы здесь продолжались (во всяком случае, по праздничным дням). Более того: 9 октября президиум горисполкома вынес постановление о регистрации при соборе религиозного общества и передаче ему в пользование богослужебного имущества. Факт совершения литургии в престольный праздник храма, 19 января 1924 года, подтверждается заметкой в газете "Красный мир" [48]. Скорее всего, руководство губмузея не имело ни желания, ни средств для поддержания большого здания в нормальном состоянии, поэтому власти и шли навстречу верующим. И лишь 3 марта 1924 года президиум губисполкома по докладу заведующего губернским административным управлением Носова принял постановление, отменяющее решение президиума горисполкома пятимесячной давности "как противоречащее существующим законоположениям" [49]. Богослужения в соборе совершенно прекратились, ходатайства общины (в том числе и неоднократные обращения во ВЦИК, к М.И. Калинину) результата не дали.

Тем временем собор, закрытый и охраняемый лишь одним сторожем, ветшал, а местные жители потихоньку его растаскивали для своих нужд (к примеру, разбирали на кирпич печи). Наконец, постановлением президиума губисполкома от 17 декабря 1925 года Богоявленско-Анастасиин собор передали губернскому архивному бюро. Здесь размещался губернский, а позднее областной архив, пока пожар 16 августа 1982 года не обратил когда-то величественное церковное здание в обгорелые руины. Впрочем, это уже другая история...

Возникает вопрос: как мог Орлеанский допустить продолжение богослужений в соборе, сомнительную самодеятельность горисполкома и губмузея? И почему в марте 1924 года этим делом занимался некий Носов, а не главный борец с церковниками? Думается, причина в том, что Николаю Павловичу тогда было уже не до мелочей. В его провинциальной (пока) карьере наметился головокружительный поворот: стратега и тактика антирелигиозного фронта заметили в Москве.

В самом начале осени 1924 года председатель Костромского губисполкома получил из столицы телеграмму, подписанную главой секретариата по делам культов при председателе ВЦИК П.Г. Смидовичем, в которой сообщалось: Орлеанский назначается "ответственным секретарем по делам культов при ВЦИКе" [50]. В связи с этим губисполком 5 сентября решил откомандировать Николая Павловича для постоянной работы при Президиуме ВЦИК с 1 октября 1924 года [51].

Костромской период его бурной деятельности завершился.

Заключение: воспоминание о будущем

Автор не ставил себе целью изобразить полную картину государственно-церковного противостояния в Костромской губернии или написать биографию товарища Орлеанского. Смысл этой статьи в другом: используя документальные материалы, показать - что происходит, когда доктор Джекил (по Стивенсону) превращается в мистера Хайда, когда скромный консисторский регистратор получает возможность от души мстить породившей его системе.

Сама по себе служба духовных лиц в рядах советской бюрократии не была для описываемого времени чем-то исключительным. Костромич и мелкий партийный функционер А.Г. Зауторин в своих мемуарах писал:

"Характерно заметить - в этот период [1924 год] (...) в учреждениях Советских еще было много бывших людей (...) в губернском отделе ВСНХ главным бухгалтером был Митрополит Паисий, в Костромском Уисполкоме заведующий общим отделом поп Пермесский и т.д. и т.п." [52].

Однако Николай Павлович Орлеанский выделяется даже на таком фоне своей ненавистью к Церкви и к сословию, которое его возрастило. Любопытно было бы знать, как сложилась его дальнейшая судьба; может, исследователи когда-нибудь займутся этой темой? А пока - едва ли не единственным памятником трудам Орлеанского после Костромы остаются его книги, сохранившиеся в библиотеках; например, "Закон о религиозных объединениях в РСФСР" [53].

Сочинения Орлеанского издавались не только на русском языке.]

 

Заметим, что в 1929 году на XIV съезде Советов РСФСР один из делегатов, некто Сорокин, критиковал Николая Павловича:

"Тут есть какой-то Орлеанский. Он все по поручению т. Калинина и т. Смидовича пишет: "приостановить закрытие, выслать доклад", а то даже такую бумажку получили: "в изъятие существующей инструкции закона, разрешить верующим постройку церкви без внесения денег в фонд государству" ..." [54].

Видимо, бюрократические методы работы, к которым Николай Павлович привык в Костроме, уже не устраивали созидателей "новой жизни"...

История преображения Николая Орлеанского представляет сейчас отнюдь не академический интерес. РПЦ МП времен пресловутого "духовного возрождения" скопировала и карикатурно приумножила многие недуги дореволюционного церковного строя. Всевластие деспотичных и жадных архиереев, культ денег, бесправие рядовых клириков, протекционизм зачастую весьма нетрадиционного вида, лицемерие и низкопоклонство как образ жизни - реалии наших кутейных будней, нередко унаследованные от синодальной эпохи. А "где будет труп, там соберутся орлы" (Мф. 24, 28) - точнее, орлеанские.

Современный Коленька Орлеанский, копящий в себе злобу на Систему, сейчас прозябает в семинарском классе, стоит на службе с рипидой, отирается в епархиальных коридорах и приемных. Он умильно целует ручку капризной "деспоте", а дома слушает жалобы подвыпившего отца-попа на самодурство "князя церкви". Свои прошения Коленька заученно подписывает "нижайшим послушником и смиренным богомольцем", но при этом следит, какими благами скрашивается земное бытие церковной верхушки, - и люто ей завидует.

Когда же наступит его время (а вдруг оно уже на пороге?), скромный и тихий Коленька мигом превратится в безжалостного Николая Павловича. И тогда жалобы владыки Серафима на Орлеанского покажутся детским лепетом по сравнению с изысками, придуманными для своих вчерашних "господ и отцов" церковными чадами ХХI века.

 

ПРИМЕЧАНИЯ

26. ГАКО, ф. Р-7, оп. 1, д. 596, лл. 137-137об. Часть документа обгорела при пожаре 1982 года в областном архиве (занимавшем тогда здание Богоявленско-Анастасииного собора).

27. Там же, л. 13.

28. Там же, л. 39.

29. ГАРФ, ф. А-353, оп. 3, д. 792, л. 111.

30. ГАКО, ф. 130, оп. 7, д. 435, л. 6.

31. ГАКО, ф. Р-7, оп. 1, д. 616, л. 89.

32. Там же, л. 87.

33. ГАРФ, ф. А-353, оп. 3, д. 792, л. 71.

34. Там же.

35. Там же, лл. 118-118об.

36. Музей революционной печати // Красный мир, 10.11.1920.

37. ГАКО, ф. Р-7, оп. 1, д. 596, л. 137об.

38. Протокол допроса священника Василия Сарментова от 8 июля 1929 года: ГАНИКО, ф. 3656, оп. 2, д. 65, т. 1, л. 114об. Протокол допроса инокини Рахили (Добровольской) от 13 октября 1934 года: ГАНИКО, ф. 3656, оп. 2, д. 6179, т. 1, лл. 125-125об.

39. ГАКО, ф. Р-6, оп. 1, д. 1228, л. 9.

40. Там же, л. 1. Последний из упоминаемых соборов, Богоявленский - не главный храм женского монастыря, а Богоявленский собор в ансамбле Успенского кафедрального собора в Костромском кремле.

41. Там же, л. 92.

42. Там же.

43. Там же, лл. 98-98об.

44. Там же, л. 202об.

45. ГАКО, ф. Р-6, оп. 1, д. 210, л. 41.

46. Там же, лл. 244-244об.

47. Там же, л. 46а.

48. Встреча нового со старым // Красный мир, 30.01.1924.

49. ГАКО, ф. Р-6, оп. 1, д. 210, л. 46.

50. ГАКО, ф. Р-6, оп. 1, д. 698, л. 118.

51. Там же, л. 117.

52. А.Г. Зауторин. Даты моей жизни и деятельности и некоторые события // Костромская земля. Краеведческий альманах. Выпуск 7. Кострома, 2014, с. 265. Уисполком - уездный исполнительный комитет.

53. Орлеанский Н. Закон о религиозных объединениях в РСФСР и действующие законы, инструкции, циркуляры с отдельными комментариями по вопросам, связанным с отделением церкви от государства и школы от церкви в Союзе ССР. М.: Безбожник, 1930.

54. XIV Всероссийский съезд Советов РСФСР. Бюллетени. М., 1929. Бюллетень N 14, с. 26-27 (по материалам сайта www.rusoir.ru).

Пожалуйста, поддержите "Портал-Credo.Ru"!

Денежным переводом:

Или с помощью "Яндекс-денег":


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования