Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Епископ Петроградский и Гдовский Григорий (Лурье). Истинное Православие в недавней истории ХХ века и оценка его перспектив. Доклад на III Мятлевских чтениях 4 ноября 2014 г. [практика]


…и оценка его перспектив на ближайшее время, — то есть, предположительно, на время нашей жизни.

Начнем все-таки с истории.

В истории Истинного Православия определяется при наблюдении невооруженным глазом три важных момента (я сейчас говорю обо всем истинно-православном движении в мире): обряд, точнее, одна его часть – календарь, прежде всего, но и другие немаловажные моменты там есть; этничность – Русская Церковь, Греческая Церковь, «Церковь русского народа» – единственная программа Зарубежной Церкви; Истинное Православие как что-то другое, что не равно этничности, не равно обряду, а равно непонятно чему.

Обращаясь к этим вещам в историю, что мы видим, прежде всего, с обрядом? С обрядом мы видим, что в тех странах, где происходил переход на новый стиль, всегда можно было собрать самую разную публику за счет старого календаря. Люди, которые находятся под влиянием этой среды или являются частью этой среды, могут ругать новостильников или даже патриарха Гундяева за то, что он неправильно крестит – каким-то кроплением, а не погружением. Как будто бы если бы он крестил правильно, это бы что-то меняло. То есть для них это все становится важным.

Это движение возникло так же, как движение старообрядцев, которые тоже подвизались за веру в XVII веке. Нельзя сказать, что это плохой способ возникновения – это хороший способ, но дальше там начинаются те же самые опасности. Такой способ, который просто консервирует то, что было, и существует недолго, и тогда ничего особенного не происходит. А когда это движение существует долго, десятилетиями, то оно начинает перерождаться.

Конечно же, там появляются совершенно нездравые заблуждения, связанные с обрядом. Можно даже сказать, как это называется на языке диагнозов, обсессивно-компульсивное расстройство, когда несоблюдение ритуала вызывает чувство, близкое к физической боли, и страха, что все рушится. Скрупулезное соблюдение увеличивающихся обрядов становится совершенно фундаментальной стороной для опознавания кто свой, а  кто чужой, и вообще для какой-то самоидентификации. Это то, что мы видим и у современных греческих старостильников — при большой их догматической гибкости.

Для России это не было особо свойственным. Конечно, если у нас вообще все религии связаны с ритуалами, то этого немало, но совсем не в тех масштабах. У нас была этничность в Зарубежной Церкви. Понятно, что это была «Церковь русского народ», и когда Зарубежная Церковь в начале 90-х годов пришла в Россию, то она пришла с той же самой программой – «Церковь русского народа». На вопрос «а у нас-то какой народ?», был ответ: «у вас советский народ,  а мы вот будем делать вас русскими».

Это звучало на все лады из тогдашней пропаганды, и, конечно, вскоре Московская патриархия перехватила все эти козыри. И крах большого зарубежного движения в начале 90-х годов произошел именно на этом. Я сейчас не вдаюсь в такие подробности, важно ли это для православия быть «Церковью русского народа» или неважно. Важно то, что, в любом случае, на этом было нельзя устоять.

 Конечно, этничность предполагает политизированность, потому что разные политические ситуации по-разному влияют на разные этносы, и, соответственно, тех, кого волнует судьба какого-то этноса, значит, в какой-то степени волнует политика. А если этничность является частью религиозного самосознания, значит, политика тоже будет такой частью. И сейчас мы это видим, потому что в ряде церквей, которые не просто произошли от Зарубежной церкви, а сохранили ее именно живые традиции, сейчас произошли расколы в связи с тем, что по поводу Украины политические взгляды разошлись.

Это касается и РПЦЗ(А), где раскол оформился, но только еще не осуществился окончательно, хотя все линии размежевания уже прошли, и РПЦЗ(В), где уже, правда, нечему было раскалываться. И в какой-то степени это относится даже к РИПЦ – там тоже вот такие нестроения.

И тогда такой вопрос: кому-то все-таки интересна догматика? Да, действительно, кому-то она интересна. Но почему ничего не удается создать на догматике? Конечно, должно удаться, но надо смотреть, что может, а что нет. Пока у нас была в недавней истории одна попытка создать православную церковь на догматике.

В какой-то степени это делали у греков-старостильников, но по-настоящему этим занималась только HOCNA, где это не растворилось и не ушло в песок – Православная Церковь Северной Америки. Что происходило? Как это вообще все началось?

Была маленькая и к тому времени сильно вырождавшаяся старостильная Церковь. По нашим масштабам она, может быть, не была очень маленькой, но по греческим была.  И была большая новостильная церковь Константинопольского Патриархата, а также Элладская церковь, где в 50-е годы прошло религиозное возрождение. И многие из тех, кто были молодыми в 50-е годы, в 60-е были уже в расцвете сил, и они уже прошли такую школу: интерес к православию, специфике православных традиций, к святым отцам. И они стали расходиться с экуменической позицией тогдашнего руководства, которое все более и более разгонялось в своем экуменическом движении.

И эти события привели к тому, что в 1965 году патриарх Константинопольский Афинагор и папа Римский Павел VI сняли друг с друга анафемы, наложенные в 1054 году, — без изменения догматики, без покаяния с чьей-либо стороны. То есть был такой формальный клич брошен: давай, народ, уходи! Шесть афонских монастырей отложились от патриарха и возглавили это движение, но скорее символически возглавили, хотя и очень значимо. И так вот пошло большое движение.

Некоторые люди, которые очень содействовали образованию этого движения, сами не пошли в старостильники. Это, прежде всего, относится к духовному лидеру тех времен и сохранившему о себе память как о великом иконописце Фотию Контоглу, который так и умер в новостилии.

А относительно молодые монахи афонского происхождения, создавшие к тому времени уже  Преображенский монастырь в Америке, сделали то, что делали все. Все вдруг вспомнили о старостильниках, которые не участвуют в экуменизме, решили, что надо переходить туда и «заквашивать» все это дело. Как удалось «заквасить» в континентальной Греции, говорить сейчас не буду, потому что все это печально и ничего особо не удалось, но тогда это было не очевидно.

А Зарубежную Церковь удалось «заквасить». Началось брожение, ее стало «пучить». Это еще удачно совпало с митрополитом Филаретом, который ничего не знал про экуменизм, когда стал митрополитом, а когда все узнал, то поддержал, задружился с бостонцами, рассорился со всеми своими — примерно так это все происходило. А дальше была эта непоследовательная, но уже временами «прыгающая»  в сторону Истинного Православия позиция РПЦЗ при митрополите Филарете, которая, разумеется, не имела продолжения после его смерти. Почему «разумеется», я тут не буду объяснять, но это прискорбно.

Что стало с Бостоном? Они сохранили некоторую организационную целостность внутри Зарубежной Церкви, и когда умер митрополит Филарет, им оказалось совершенно невыносимо там, и они смогли выйти, сохранив свою структуру. Дальше они росли и увеличивались. За счет чего? За счет компромиссов. Между чем и чем?

С одной стороны, между православием и этничностями. Преобладала этничность греческая, но также была и русская, и македонская. Получилось, что власти церковные и какие-то интересующиеся немногие люди декларировали приверженность Истинному Православию, причем они объясняли, в чем оно состоит, то есть они лучше всех провели в жизнь всякие церковные постановления, тезисы о том, что Истинное Православие – это святоотеческое учение. Они очень много сделали для того, чтобы объяснить и воплотить то, в чем состоит святоотеческое учение.

Но значительная масса и просто верующих, и духовенства, и заметная часть монахов монастыря были в этой Церкви не потому, что это их интересовало — они это пропускали мимо ушей, — а потому, что там была для них какая-то понятная программа этничности. Что вот мы – церковь греческая, у нас много служб на греческом. Бостону поэтому было очень важно сохранить свое название, что это церковь именно греческая, а не просто американская.

Наконец, это привело к тому, что греки их обыграли. Оторвали значительное количество приходов, клириков – но клириков-то как раз таких не жалко, может быть и хорошо, что их оторвали, — но приходов, недвижимости, церковных зданий, монастырей многих лишились. Уже в 2010-12 годах были значительные потери, и грозят еще новые. Потому что вот эти этнические церкви берут свое. Они имеют шансы при благоприятных обстоятельствах доказать, что лучше идите к нам, а не оставайтесь вот с этими вашими ни к чему не годными и плохими руководителями. Сейчас уже просто так к этому не вернуться. Вот такие у нас печальные примеры.

Что делаем с самого начала мы? Мы стали провозглашать и объяснять истинное православие со святыми отцами и так далее. Это, конечно, вызвало определенные трения в рамках Зарубежной Церкви, а потом и  в рамках Суздаля, но мы как-то выстояли. Но это программа, которая людям не очень понятна, и никакой массовости на этом не будет. Массовость создается там, где есть у народа традиции ходить в церковь и быть православными. В России этого не так много, как, скажем, на Украине, но не мало.

И мы, конечно, опираемся на эти традиции, но опираясь на это, ты не можешь никого заманить истинностью православия. Человек приходит в одну церковь, приходит в другую, сравнивает различия. Различия небольшие, а для него, может быть, вообще никаких различий нет, ему важно просто где-то постоять и все. И мы объяснить ему ничего не можем.

Поэтому, конечно, могут быть какие-то отдельные религиозные ревнители, у которых начинают эти мысли как-то свербить, и они к нам переходят. Вот, калужское явление, я имею в виду калужскую область, имело именно такой механизм. К таким ревнителям относится Алексей Зайцев, который пробудил дремавший дух ревнительства в настоятеле святаго храма сего, и еще какие-то такие любители нашлись, и они еще кого-то затянули.

И вот это предел, что мы можем дать таким способом. Это не так плохо, это, несомненно, лучше, чем ничего, и если мы это можем делать, то мы это должны делать. Но это слабые перспективы, и самое плохое здесь не то, что количественный рост будет очень мал – это еще ладно, может быть (теоретически), что он и должен быть такой маленький, например, — а плохо то, что, на самом деле, он не должен быть такой маленький. Потому что так происходит за счет нашей слабой убедительности.

То, что мы головой понимаем святоотеческое учение, может быть, понимаем правильнее и лучше, чем многие другие, совершенно справедливо не вызывает у людей религиозного доверия по отношению к нам. Потому что мало ли кто что знает? В принципе, самые лучшие знатоки православной святоотеческой догматики зачастую бывают, особенно в ХХ веке, представители римско-католического вероисповедания. Они это все знают, но верят они в другое, вернее, верят они почти так же, но говорят, что вот здесь святые отцы неправы, а надо здесь по-другому. Именно от хороших знаний они понимают и могут сравнить.

А твоя вот настоящая вера, по которой ты живешь, и знания – это вещи, которые друг с другом всего лишь связаны, но они не тождественны. Поэтому, я должен сказать, что мы неплохо начали, если у нас есть эта самая догматика, но продолжать вот только так и никак иначе нельзя. Все-таки люди совершенно справедливо верят духовной жизни.  Вот, например, прихожане поверили о. Игнатию потому, что «видали его в боях» в течение долго времени, в разных ситуациях. Может быть не во всех ситуациях о.Игнатий выглядел хорошо, но они сделали свои выводы о достоинствах и недостатках, и на этом основано доверие. Хотя больших лекториев с тонкостями по догматике у о.Игнатия не было, а были лектории, которые касались только базовых вещей.

То есть с людьми надо жить, чтобы они тебе доверяли. Это минимум, который на самом деле должен быть. А максимум, который должен быть – это монашество. Потому что Церковь будет там, где есть монашество. А у нас монашества никакого нет как явления, к сожалению. Это плохо. Я не говорю, что оно должно быть обязательно в монастырях – формы монашеской жизни могут быть любыми. Монастыри сами по себе не нужны, они нужны как форма существования монашества.

И самое главное, что смог сделать Бостон – один убедительный монастырь, мужской и рядом с ним женский, что составляет общее целое. Два монастыря – мужской и женский – составляют единое взаимосвязанное духовное целое.

И вот наше будущее будет зависеть от этого — сможем ли мы создать реальное монашество. Понятно, что те, кому сейчас уже за 30-35 лет, они уже не годятся для того, чтобы самим стать этим монашеством, но годятся для того, чтобы помочь его создать. А тем, кому сейчас от 15 до 25, вот они через какое-то число лет либо станут, либо не станут. Если мы сами будем держаться Истинного Православия как нормы жизни, даже если не будем способны изложить  догматически, что правильно тут делать, то тогда будет должная степень убедительности нашего свидетельства о православии. И у нас будет чуть больше народа, чем тех ревнителей, которые пришли через какие-то свои особенные соображения. Пусть не намного больше, но это будет принципиальное различие. Тогда весь проект состоится. Если же этого не будет и у нас, то будет плохо.

Последнее, что я скажу – это сравнение с Бостоном. Бостонцы начали с самого главного – с монастыря. Это у них было, и это их вытянуло через все годы и держит на плаву до сих пор. Может быть, в ситуации крайнего дискомфорта, в крайне раздолбанном виде, но держит на плаву все равно.

Но дальше они совершили большую ошибку, пойдя на поводу вот у этих этнических вещей. Потянулись за массовостью, которая, с одной стороны, к ним, действительно, пришла, а,  с другой стороны, потом ушла. И последнее было гораздо горше первого – лучше бы и не приходила.

Мы не делаем этой ошибки, мы в эти политизированные игры никогда не играли и не собираемся – это хорошо. Хорошо не делать ошибок, когда ты живешь, но при этом надо жить. А вот будем мы жить или нет – это зависит от того, будет ли у нас такая личная заинтересованность в духовной жизни. Если она будет, то это обязательно приведет к тому, что какая-то молодежь потянется в монашество – этим все и определится.

_____________

Обсуждение

Реплика: Сейчас, действительно, все ИПЦ стоят на грани создания ИПЦ версии 3.0, которая, собственно, и будет не только построена на основе догматики, но и будет построена на основе адекватной передачи проповеди догматики миру в тех терминах, которые мир может и способен услышать и принять. Но проблема в том, что пока, если первая часть есть – основа на догматике, то второй части – создание ИПЦ новой традиции адекватности передачи догматики языком современного мира, — нет. И за редчайшим исключением мы не видим кандидатов.

Ответ докладчика: Два мелких дополнения к такому пересказу. Я все же скажу, что большинство ИПЦ не стоят уже перед этой гранью, а уже слиты – они сами слились, их уже нет как чего-то живого, о чем можно говорить. Какие-то из них еще могут как-то доживать, но другие даже и доживать не могут. Они могут там только бесконечно дробиться и являть собой какие-то ужасные картины. Доживать – значит, тоже больше никто не будет приходить, и будет естественная убыль. Это одно. И второе, что – да, можно сказать, что свидетельство современному миру должно быть на его языке, но тогда надо подчеркнуть, что главный язык, который понимается, это язык собственной жизни, а не слова, которые мы говорим. Критерием этого языка при наличии какого-то уже стажа для организации является наличие или отсутствие в ней монашества. Наличие отдельных монахов еще не является наличием монашества. И сейчас у нас «наличие отсутствия» монашества.

Вопрос: Сейчас уже нет этнической самобытности или, может быть, нет просто акцента на ней?

Ответ: У нас в церкви ее нет вообще. Во-первых, внутри России это не затребовано. Все, кто хочет иметь ту или иную этническую идентичность, ее имеют, особенно, если хотят иметь русскую идентичность. Для этого Церковь вообще не нужна. Для того чтобы почувствовать себя русским, живя в России, Церковь не нужна. В эмиграции другое дело, там начинаются сложности с Церковью. Но мое глубокое убеждение, что если ты живешь в эмиграции, то ты или считай дни и собирайся возвращаться – это вполне нормальная позиция для эмигранта, – либо тогда уже живи не в эмиграции, а на новой родине и сделай для нее то, что должен делать русский православный – сделать православие для местных жителей. Публичные службы заграницей должны быть на языке этой страны – никакого славянского языка, только может быть несколько фраз для уважения и подчеркивания традиций, откуда мы пришли. А так наши прихожане в Англии или в Австрии служат на немецком или английском языке – это принципиально, даже когда никого из посторонних нет. Церковь не должна существовать заграницей для того, чтобы соблюдать эту самую русскость. Она должна нести православие. Не «сохранять» его – этот  продукт не хранится, он быстро разлагается, он может только прорастать уже на той почве, на которую пришли жители местного населения.

Вопрос: Но с другой стороны есть многочисленные случаи, когда этнический компонент, компонент этнической традиции и востребован, и может служить дополнительным плюсом к мотивации. Это тоже не надо сбрасывать со счетов.

Ответ: Мне кажется, что это могут быть ситуации, когда этнос сам по себе терпит целиком или в значительной своей части какие-то очень большие бедствия — когда образовалась большая диаспора, которая не собирается быстро ассимилироваться, она не знает, что будет делать в следующем поколении, может быть, она вернется. Несомненно, и в этом случае не надо говорить, что Зарубежная Церковь не имела права на существование, но она имела право ровно на то существование, которое было ей отведено в учредительных документах – Церковь в изгнании. А когда речь перестала идти о возвращении, то какие могут быть РПЦЗ, какие могут быть постановления?  Они их в 1956 году заново отредактировали и превратились, на самом деле, в этническое гетто.

Ремарка: Помнится, когда в 90-х годах открывались в России приходы РПЦЗ, со смехом их называли РПЦЗ НЗ – Русская Православная Церковь Заграницей Не Заграницей.

Ответ: Сейчас Церковь должна максимально уйти от несвойственных ей проблем. Слава Богу, советская власть освободила Церковь от необходимости работать ЗАГСом, например, регистрировать церковно все браки и разводы, рождения посредством крещения. Зачем это Церкви надо? Совершенно это Церкви не надо. Но есть и другие не свойственные Церкви функции, от  которых нас сейчас жизнь освобождает. Например, наличие телевизора. Людям есть куда пойти – к телевизору гораздо ближе, чем куда-то еще. Они там получают все, что нужно, и власть с ними коммуницирует хорошо. Поэтому власть отвязалась от Церкви с тем, чтобы заставлять Церковь транслировать какие-то ее (власти) постановления. Телевизор – это как электроды в мозг. Никакая Церковь не может так хорошо протранслировать массе народа то, что надо. Конечно, интерес государственной власти к церковным делам упал в этой связи. Если бы он был большой, то мы бы с вами здесь не сидели, а если бы сидели, то совсем в другом смысле. Это во многом спасибо телевизору, что нас оставляют в покое.

Вопрос: А почему Вы сказали, что монашество не за теми, кому сейчас 30-35 лет, а более молодыми?

Ответ: Потому что мы уже шлак, отработанный материал. Видно, что монашество мы не сделали, это уже просто факт. Даже тот, кто из нашего поколения еще не монах, но потом станет монахом, это уже не создаст никакого движения. Для его души это может быть полезно – не спорю, но в целом нет. Мы создали то, что мы создали. Мы создали какой-то такой загон – каждой твари по паре. То ли жилое помещение, то ли хлев, то ли просто двор, куда набился непонятно кто – всякие виды животных, домашние и дикие. Такой неупорядоченный ковчег. Это то, что мы смогли сделать. В плане социального церковного строительства ни на что больше просто не имеем времени, потому что дние лет наших не столь велики. А если вот эти молодые придут к нам, и у нас будут созданы для них соответствующие условия, пусть плохие, но хоть какие-то, то они имеют шанс уже создать монашество настоящее, строгое.

Вопрос: Но ведь тогда и не стояло такой задачи?

Ответ: Нет, я ставил перед собой исключительно эту задачу, просто у меня ничего не получилось. Я, конечно, всегда говорю обо всем хорошем, что удается сделать, но это не значит, что все удается. Я эту задачу перед собой поставил совершенно сознательно и окончательно уже в 1993 году. Просто все эти монашеские мечты — они пошли совершенно прахом. Сначала я думал, что можно создать какое-то новое монашество в рамках МП, но на правах автономии, которое потом будет поворачивать МП как-то в нужную сторону, потом, что за пределами можно что-то создать. Конечно, все время приходилось бороться за существование прихода – это уже не монастырь, там совсем другой тип жизни. Там люди, с которыми надо не просто взаимодействовать, а много чего для них делать. Просто это такое мое жизненное поражение. Надеюсь, что мы опоздаем только на одно поколение, но все-таки Бог даст.

Вопрос: Вы считаете всю совокупность текстов о монашестве, что Новоселов писал, невостребованной сейчас? Что восстанавливать некого?

Ответ: Восстанавливать некого в традиционной, привычной нам форме. Форма вынуждена измениться, и об этом писал тоже святитель Игнатий про «монахов во фраке». Он никогда не думал, что монашество вообще из мира уйдет. Он абсолютно был уверен, что монашество вечное, потому что это основа христианства. Но говоря о конкретных формах монастырей, особенно тогдашних, он сказал, что это уже необратимо. Сейчас мы это уже не обсуждаем как перспективу, потому что это уже наша история. То, что для него было исторической перспективой, – разрушение монастырей, — для нас это уже ретроспектива. Ни один  из тех монастырей не сохранился, а остались только новоделы МП. Они могут иметь даже что-то хорошее в себе, не надо все черной краской мазать, но в любом случае – это не восстановление православного монашества. Это, может быть, шаг к этому, может быть, даже полезный.

Вопрос: Но все-таки, если говорить по Игнатию Брянчанинову, что формы ушли, то они ушли в русской традиции, а в греческой все же что-то еще теплится. Существование Преображенского монастыря, созданного отцом Пантелеимоном, – это свидетельство, что да, елей в лампаде практически иссяк, но фитиль его еще сохраняет.

Ответ: Я согласен, ощущение такое есть. Когда я приехал первый и единственный раз в Бостон, то у меня было ощущение того, что пластмассовая деталь попала к тому прессу, на котором ее отштамповали. Преобладающее влияние на мое понимание христианской жизни оказал Бостон.

Пожалуйста, поддержите "Портал-Credo.Ru"!

Денежным переводом:

Или с помощью "Яндекс-денег":


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования