Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Ивлин Во. Обретение. Глава из романа "Елена". [беллетристика]


Неделя шла за неделей, небо над стройкой становилось все ласковее, и среди окрестных холмов зацвели цикламены. Но приближение весны не радовало Елену: у нее уже не осталось вопросов.

Ее настроению больше соответствовал наступивший Великий пост. Единых правил его соблюдения еще не существовало. В Иерусалиме, где праздновали и субботу, и воскресенье, постились по пять дней на протяжении восьми недель. А когда Макарий говорил "поститесь", это означало "голодайте". В других епархиях позволяли себе кое-какие послабления — разрешалось вино, оливковое масло, молоко, можно было слегка перекусить маслинами и сыром, так что верующие постоянно что-то жевали, словно кролики. Но кто хотел поститься в Иерусалиме, тому оставались только вода и жидкая каша, ничего больше. Кое-кто мог выдержать все пять дней, многие по средам позволяли себе сытный обед, другие, еще более слабые в вере, обедали по вторникам и четвергам. Каждый мог сам решить, что ему под силу. Но если уж он постился, то пост должен был быть строгим — такой закон ввел Макарий.

Почтенный возраст освобождал Елену от обязанности строго соблюдать все правила. Но она все же решила поститься. Соображения, которыми она при этом руководствовалась, были чисто практическими. Ее расспросы ни к чему не привели, обычные средства найти то, что она искала, были исчерпаны. "Прекрасно, — сказала она. — Теперь посмотрим, не поможет ли пост".

Напрасно монахини упрашивали ее подумать о здоровье. У них были основания для волнений: с каждой неделей Елена все больше слабела и все чаще испытывала припадки головокружения. По субботам и воскресеньям она тоже почти ничего не ела. К началу Страстной недели в ней трудно было узнать ту решительную женщину, которая еще недавно с пристрастием допрашивала археологов.

Вербное воскресенье стало для Елены особенно тяжелым испытанием. Уже на рассвете началась служба, после нее процессия направилась на Масличную гору, потом целый день обходила по крутым склонам холмов все святые места, и в заключение был представлен вход Господень в Иерусалим: по усыпанной пальмовыми листьями улице Макарий прошествовал к гробнице на вечернюю службу. К концу дня Елена так выбилась из сил, что не смогла даже съесть ужин, приготовленный для нее в монастыре, и, вся дрожа, упала в постель.

С наступлением Страстной недели работы на стройке прекратились: все христианское население Иерусалима предавалось молениям, и с каждым днем все усерднее. В четверг вечером состоялось еще одно шествие на Масличную гору и вокруг нее. Елена настояла на том, чтобы вместе со всеми идти пешком. Она крепко держала в руке свечу, но у нее то и дело начинала кружиться голова, и во время пения псалмов или чтения Библии она временами теряла сознание. Шествие закончилось к исходу ночи в Гефсиманском саду пением псалма о страданиях Христовых. С последними словами псалма все разразились горестными причитаниями — кто по привычке, а кто вполне искренне; повсюду звучали жалобные вопли и стоны. Свечи погасли — уже брезжил рассвет. Печальная процессия медленно двинулась через городские ворота на Голгофу, где началась долгая заупокойная служба.

Когда служба кончилась, Елена ушла к себе. Трагедия завершилась: вход в гробницу уже завалили камнем, ученики, понурив головы, разошлись, чтобы поодиночке предаваться горю и сгорать от стыда. Пилат крепко спал в своем дворце. Город после тревожного дня угомонился, и вокруг было так же тихо, как в гробнице, где, завернутый в плащаницу, лежал мертвый Бог. Перед глазами Елены стояли те женщины, что горько плакали у гробницы много-много лет назад, и сердце ее было с ними.
Монахини принесли немного каши, но Елена к ней не притронулась. Заметив ее неподвижный горячечный взгляд и увидев, что она вся дрожит, они пошептались между собой, и одна из них принесла сладкое питье с опиумом, которое Елену уговорили выпить. Всю последнюю неделю она почти не спала. Теперь наконец пришло успокоение, и она лежала так же тихо, как то тело в гробнице.
Всю свою жизнь Елена по ночам видела сны и каждое утро, даже в те далекие дни ее молодости, когда предстояла веселая охота, просыпалась с таким чувством, словно чего-то лишилась, — у нее на мгновение сжималось сердце, как в минуту горестного прощания. И в эту, самую печальную в году, ночь ей начал сниться сон, но, хотя она засыпала все крепче, ей казалось, что она, наоборот, пробуждается навстречу светлому дню. Она поняла, что это сновидение послано ей Богом.

Ей снилось, будто она идет одна по узкому переулку вдоль стены храма Соломона. Переулок не заполняла, как днем, толпа, вздымавшая тучи пыли, — сейчас он был пустынен, тих и залит ярким светом, как бывает на вершине горы. Елена чувствовала себя снова молодой и приветливо поздоровалась с человеком, шедшим по переулку навстречу, как будто это был кто-то из подданных ее отца, а она собралась на охоту. И когда он ответил "Доброе утро, госпожа", его слова прозвучали совершенно естественно и уместно в это утро, выпавшее из хода времени.

Человек был на вид средних лет и, судя по одежде и бороде, — правоверный иудей.

— Ты пришел, чтобы плакать у стены храма?
— Ну нет, только не я. Не смотри на этот наряд — я надеваю его время от времени, когда наведываюсь сюда, чтобы посмотреть, как тут идут дела. Я долго пробыл за границей, объездил все страны, какие только есть в мире. Это полезно для расширения кругозора. Ведь они очень ограниченные люди — эти здешние евреи. Кому это знать, как не мне, — когда-то я тоже был одним из них. У меня была маленькая лавка неподалеку, вон на той улице. Ничего особенного она собой не представляла, но очень может быть, что я так и просидел бы в ней всю жизнь, если бы римляне все здесь не разорили. И можешь мне поверить — я им только благодарен.
Елена уже поняла, что день, когда она встретилась с этим человеком, не помечен ни в каком календаре.
— Ты, наверное, очень стар, — сказала она.
— Еще бы! Ты даже представить себе не можешь, как я стар.
Она внимательно посмотрела на него и заметила, что в это утро, когда все вокруг выглядело свежим и обновленным, в нем не было ни намека на молодость. Его лицо было гладким, словно базальт, тело — коренастым и крепким, волосы едва тронула седина, но, несмотря на его веселый, чуть насмешливый тон, глаза были усталыми и холодными, как у крокодила.
— Первым, кто начал все здесь разорять, был Тит. Я вылетел в трубу. Понемножку мне удалось снова встать на ноги. Потом — новые беспорядки, и опять здесь все разорили. На этот раз я решил, что с меня хватит. Два раза — это уж слишком. И я отправился путешествовать. Временами мне приходилось нелегко, но я никогда не жалел о прошлом. Эту одежду я надеваю всякий раз, когда приезжаю сюда, потому что такой у меня обычай: куда бы меня ни занесло, я всегда стараюсь вести себя так, как там принято. В Бордо я носил галльские желтые штаны в обтяжку, в Германии — волчью шкуру. А видела бы ты, как я наряжался при персидском дворе! Нужно уметь приспосабливаться — в нашем деле только так можно добиться успеха. Видишь ли, я торгую благовониями. Клиентура у меня — лучше не бывает. Я снабжаю все первоклассные храмы. Люди знают, что я поставляю только добротный товар. Сам закупаю его в Аравии, сам доставляю куда надо. А кроме того, им нравится иметь со мной дело, потому что я, понимаешь ли, держусь со всеми уважительно. Чему бы они ни поклонялись — обезьянам или змеям, а во Фригии мне доводилось видеть еще и не такие странные культы, можешь мне поверить, — я всегда проявляю уважение к их религии. Ведь это мой хлеб с маслом. А дело мое — совсем не простое. Приходится постоянно держать ухо востро и не зевать, особенно в наше время, когда то и дело рождаются какие-нибудь новые культы и возводятся новые храмы. Вот почему сегодня я здесь. На базарах Хадрамаута было много разговоров про Иерусалим — про то, что римляне строят там новый храм. И в чью честь — в честь того Галилеянина, подумать только! Сначала это меня просто ошеломило. Словно я вдруг перенесся на триста лет назад. Ведь это из-за того самого Галилеянина я сегодня здесь.
— Ты был с ним знаком?
— Ну, в общем-то нет. У меня тогда был большой заказ от Синедриона, и якшаться с Галилеянином в такой момент было бы неразумно — повредило бы делу. Надо же, как все со временем меняется! По пути к месту казни он проходил мимо моей лавки и упал прямо напротив моей двери. Он едва мог идти. Им после этого пришлось заставить какого-то человека нести крест вместо него. Имей в виду, что этой казни я не одобрял. Я всегда говорил: живи и давай жить другим. Но не мог же я допустить, чтобы он сидел и отдыхал у меня на пороге, верно ведь? Поэтому я сразу его прогнал. "Иди, иди, — сказал я, — нечего тут сидеть. Таким, как ты, тут не место". Он только посмотрел на меня в ответ — не то чтобы со злобой, а так, словно хотел запомнить мое лицо. И сказал: "Жди, пока я не приду". В ту минуту мне показалось, что большого смысла в этих словах нет, но с тех пор я много о них думал — можешь мне поверить, времени для раздумий у меня предостаточно. Тогда мне не было еще и пятидесяти, и до сих пор я чувствую себя так, словно не состарился ни на один день. Странно, правда? Казалось бы, в моем деле человек должен знать все про все религии, но есть еще такое, что ставит меня в тупик. А считать дни рождения я перестал где-то после ста пятидесяти. До того было довольно занятно смотреть, как все кругом умирают. Но потом я как-то потерял к этому интерес. Мне все равно никто не верил, и к тому же кому приятно вести дела с человеком в таком возрасте? Клиенты считали бы, что я должен слишком много знать. А понемногу теряешь счет всему. Раньше всего — женщинам, а в конце концов — даже деньгам.
— Расскажи мне еще про тот день.
— Мне вся эта история не нравилась, — сказал торговец. — По совести говоря, совсем не нравилась. Вдруг стало темно и затряслась земля — не так уж сильно, но после этого у людей сдали нервы. Кое-кто говорил, что видит духов. Вообще какой-то странный был день. Торговля у меня не шла, так что через некоторое время я закрыл лавку и пошел посмотреть, что там происходит. Но когда я туда добрался, все, оказывается, кончилось. Тела уже снимали с крестов.

Беседуя, императрица и торговец дошли до конца переулка — дальше начиналась строительная площадка, где возводили базилику.
— Подумать только — сколько денег теперь на него тратят! Вот почему такое интересное у меня дело — постоянно случаются какие-нибудь сюрпризы.
— А что дальше было с крестом? — спросила Елена.
— Да их выбросили, все три. Они обязаны были это сделать по закону.
— Куда их выбросили — ты помнишь?
— Да.
— Я ищу Его крест.
— Ну да, если подумать, то сейчас и в самом деле должен быть большой спрос на все, что связано с тем Галилеянином, — таким он вдруг стал знаменитым и уважаемым.
— Можешь показать мне, где он лежит, этот крест?
— Думаю, что да.
— Я богата. Сколько ты за это попросишь?
— За такую мелкую услугу я с тебя ничего не возьму. Со временем она окупится. В моем деле надо быть дальновидным. Насколько я понимаю, эта новая религия способна продержаться довольно-таки долго. Ведь как обычно бывает — вот неизвестно откуда взялась религия, и скоро повсюду появляется множество святых людей и святых мест, старые храмы переименовывают, начинаются пророческие видения и паломничества. И появляются дамы вроде тебя, которым нужен не только крест, но еще и всякое другое. И тут самое главное — правильно взяться за дело, заложить добротную основу. Чтобы было несколько подлинных реликвий, которые оказались бы в хороших руках, у уважаемых людей. Дальше все пойдет как по маслу. Спрос будет такой, что никакого подлинного товара не хватит. И тут наступит мой черед. Тут все и окупится. Нет, сейчас я с тебя ничего не возьму. Буду только рад, что крест попадет к тебе. И тебе он ничего не будет стоить.

Слушая его, Елена вглядывалась в мысленные картины будущего, представлявшиеся ей так же ясно и отчетливо, как и все остальное в то залитое ярким светом утро, выпавшее из хода времени. Она видела, как святые места христианства превращаются в ярмарки, где идет бойкая торговля четками и медалями, как из неведомых еще материалов миллионами прессуют священные эмблемы, и в ушах у нее звучал гомон торговцев, зазывающих покупателей на языках, которых еще не существовало. Она видела церковные ризницы, битком набитые подделками и фальшивками. Она видела, как христиане дерутся и воруют, чтобы приобрести этот мусор. Подумав немного, она сказала:

— Ты назначаешь немалую цену. Ну, а теперь говори мне, где крест.
— Его бросили в заброшенный подземный водоем, — сказал торговец. — Совсем рядом с городскими воротами. Большая цистерна, и вниз ведут несколько ступенек. Раньше из нее брали воду все соседние кварталы города, уже много лет назад она почему-то пересохла.
— Где это?
Торговец уверенно подвел ее к западному краю только что возведенной платформы и двинулся дальше среди громоздившихся повсюду куч строительного мусора.
— Трудно сказать точно, уж очень здесь все перекопали.
Прищурив свои усталые, так много повидавшие глаза, он прикинул расстояние до двух еще уцелевших ориентиров — гробницы и вершины Голгофы, что-то подсчитал в уме и в конце концов ткнул ногой в землю.
— Копай здесь, — сказал он. — Большой ошибки быть не должно. Копай, пока не наткнешься на ступеньки.
Тут Елена проснулась и снова почувствовала себя совсем старой женщиной, одинокой и слегка одурманенной опием. Лежа в темной комнате в ожидании рассвета, она стала молиться, полная надежды и благодарности.
Когда рассвело, она отправилась к гробнице. Люди собирались на первую утреннюю службу Страстной субботы. Елену уже хорошо знали, и она не привлекла к себе ничьего внимания.

Она прошла тем же путем, каким шла во сне, вскарабкалась на кучу мусора и оказалась на том месте, где стояла рядом с торговцем. Там, где он ткнул ногой в землю, остался отпечаток, похожий на след раздвоенного козлиного копыта. Елена осторожно стерла его и пометила это место своим собственным знаком, выложив на нем небольшой крест из камешков.

Новые раскопки начались сразу же после Пасхи. Елена пришла посмотреть и сама накопала первую символическую корзину земли. Хотя ее слушались беспрекословно, такое нарушение привычного хода работ было встречено всеобщим неодобрением. Главный надсмотрщик опасался, что теперь старуха будет без конца вмешиваться со своими капризами, и даже рабочие были недовольны. Казалось бы, им, в поте лица выполнявшим дневной урок, не видя ничего, кроме земли под лопатой, должно было быть все равно, что они делают и зачем. Однако работы к этому времени продвинулись так далеко, что в них уже можно было увидеть какой-то смысл, уже явственно проступали контуры массивных стен здания, и люди начинали гордиться своим участием в исторической стройке. А теперь им было велено снова убирать строительный мусор, который они сами, не жалея сил, аккуратно сложили в стороне, и искать какой-то пересохший водоем. И в рабочих бараках, и в чертежной роптали. Епископа Макария тоже огорчало, что неразбериха продолжается и возобновление регулярных служб опять откладывается. Тем не менее работа шла — без особого энтузиазма, но с римской методичностью и дисциплиной.

Место раскопок находилось в нижней части западного склона Голгофы. Вскоре под завалами свежего мусора обнаружились огромные массивы древней каменной кладки — остатки когда-то стоявшей здесь, а потом снесенной городской стены. Под ними шла нетронутая скала, и тут — в точности в том месте, которое указала Елена, — рабочие наткнулись на вырубленные ступеньки и низкую арку. Сюда во времена Маккавеев приходили за водой женщины с кувшинами, здесь перед тем, как войти в город, останавливались на водопой караваны. Дальше проход был завален землей до самого верха; по приказу Елены кирки и лопаты были отложены в сторону, и рабочим выдали деревянные совки, чтобы не повредить дерева, если они на него наткнутся. Землю, насыпаемую в корзины, тщательно просматривали и выбирали из нее все деревянные обломки. Так продвигались они понемногу все глубже и глубже, пока в конце апреля, к удивлению всех, кроме Елены, не докопались до водоема. При свете факелов можно было разглядеть обширное подземелье, заваленное по пояс камнями, вывалившимися из ветхих сводов. Похоже, это и было то, что они искали, и у землекопов снова появился интерес к работе. Елена велела принести для себя кресло из слоновой кости и часами сидела там в полумраке, дыму и пыли, глядя, как идут раскопки.
Разбор завалов продолжался много дней. Свод грозил обвалиться, и его пришлось по мере продвижения вперед крепить, как в шахте. Корзину за корзиной землю выносили наверх, просеивали и выбрасывали. Елена сидела на своем маленьком троне, смотрела и молилась.

Уже за два дня до окончания работ стало ясно: в подземелье не осталось такого места, где могли бы лежать, скрытые завалами, большие бревна, которые искала Елена. Однако она все еще не отчаивалась. Даже когда подземелье было окончательно расчищено, подметено и оказалось совершенно пустым, Елена по-прежнему сидела там и молилась.

Сопровождавшая ее монахиня сказала:

— Ты не думаешь, царица, что нам пора отправляться домой?
— Это почему? Мы же не нашли того, что искали.
— Но, царица, этого здесь нет. Ты же знаешь, снам не всегда можно верить. Иногда их насылает дьявол.
— Мой сон был не такой. — Подошедший главный надсмотрщик попросил разрешения отпустить рабочих.
— Снаружи уже совсем стемнело, — сказал он.
— Здесь это не имеет значения.
— Но, царица, что же им делать?
— Искать.

Елена встала с кресла и в сопровождении надсмотрщика пошла вдоль стен подземелья, пристально разглядывая их. В юго-восточном углу она постучала своей палкой по стене.
— Посмотри, — сказала она. — Здесь была дверь, которую кто-то наспех заложил.
Надсмотрщик вгляделся.
— Да, — согласился он, — тут, кажется, действительно что-то было.
— Я могу предположить, чья это работа. Когда оказалось, что камень, которым завалили вход в гробницу, кто-то откатил в сторону, первосвященники Синедриона позаботились о том, чтобы оттуда больше ничего не пропало. В моей стране в таких случаях говорилось — заперли стойло после того, как коня увели.
— Да, царица, это очень интересное предположение. Может быть, завтра...
— Я не уйду отсюда, пока не увижу, что находится по ту сторону этой стены, — заявила Елена. — Вызови добровольцев. Нужно всего несколько человек. И смотри, чтобы все они были христиане. В такую минуту язычники нам здесь не нужны.
Елена осталась и молилась все время, пока разбирали стену. Дело оказалось не таким уж сложным. Когда остатки кладки рухнули, камни укатились куда-то в темноту. Открывшийся проход круто спускался вниз, мусора в нем почти не было. Рабочие стояли в нерешительности.
— Идите туда, — приказала Елена. — Там вы найдете крест. Вероятно, не один. Вынесите их как можно осторожнее. Я буду ждать здесь — мне надо еще помолиться.
Кучка рабочих стала спускаться вниз, освещая себе путь факелами. Елена слышала их удаляющиеся неуверенные шаги. Через некоторое время шаги затихли, а потом снова стали приближаться. Из прохода показался рабочий с факелом, за ним еще двое несли деревянное бревно.
— Там еще несколько, царица.
— Вынесите все и положите здесь. Епископ увидит их утром. Дай этим людям побольше денег, — сказала Елена надсмотрщику вдруг ослабевшим голосом. — И поставь тут охрану. — Она оперлась на руку монахини. — Вот, значит, и все.
На следующий день, 3 мая, епископ Макарий и Елена обследовали находки, которые рабочие вынесли наверх и разложили на вымощенной площадке перед новой базиликой. Это были остатки трех крестов, разрозненные, но хорошо сохранившиеся; дощечка с надписью, разломанная пополам; четыре гвоздя и треугольный деревянный брусок. Одна из половинок дощечки, на которой было наспех нацарапано на трех главных языках древнего мира великое имя, все еще держалась на одном из столбов.
— Значит, насчет этого столба сомнений быть не может, — деловито сказала Елена.
Теперь, когда ее поиски завершились, она не испытывала никакого волнения и распоряжалась уверенно, словно указывала, как расставить доставленную в дом новую мебель.
— Гвозди, конечно, от Святого Креста, — решила она. — А это, я полагаю, упор для ног.
— Очень может быть, царица.
— Теперь остаются перекладины. Надо посмотреть, какая из них от какого столба. Позовите кого-нибудь из плотников, чтобы помогли нам разобраться.
Но плотник заявил, что ничего сказать не может: кресты были сколочены очень грубо, и о том, чтобы подогнать их части друг к другу, никто не позаботился.
— Один Бог знает, какой кусок откуда, — сказал он.
— В таком случае Бог нам и поможет, — сказала Елена.
— Царица, дорогая моя, так не бывает, чтобы чудеса случались каждый день, — возразил Макарий.
— А почему? — ответила Елена. — Зачем бы Бог позволил нам найти этот крест, если бы Он не хотел, чтобы мы его опознали? Разыщите какого-нибудь больного — очень тяжелого больного, — приказала она. — Испробуем перекладины на нем.
И это удалось Елене, как удавалось ей все в ее паломничестве. Перекладины принесли в комнату, где умирала женщина, и по одной клали рядом с ней на кровать. Две из них не произвели никакого действия, а третья полностью исцелила ее.
— Вот теперь все понятно, — сказала Елена.

После этого она принялась за раздел имущества. Половину должен был получить Макарий, половину — весь остальной мир. Перекладину Истинного Креста она взяла себе, столб отдала ему. Ему же досталась и та часть дощечки, где имя было написано по-еврейски. Все четыре гвоздя она отложила для Константина. Треугольный деревянный брусок вызывал некоторые сомнения: возможно, это был упор для ног, если крест был с упором, а возможно, и просто кусок дерева. Однако она взяла себе и его и впоследствии доставила этим подарком безграничную радость доверчивым жителям Кипра.

Два остальных креста оказались совершенно одинаковыми. На одном из них был распят раскаявшийся разбойник, на другом — его богохульствовавший сотоварищ, но кто на каком? К крестам подводили больных, на этот раз не столь тяжелых, в том числе даже нескольких с легкими нервными расстройствами, и давали прикоснуться к перекладинам, но никому это не помогло, и несчастных отослали прочь. В конце концов Елена решила проблему так, как могла это сделать только уроженка Британии. Она позвала плотника и велела ему, расколов вдоль все четыре бревна, сделать из них два новых креста, каждый из которых содержал бы по половине обоих первоначальных. Один такой крест она отдала Макарию, другой оставила себе.

Тем временем огни на сигнальных башнях донесли весть о находке до столицы, а конные гонцы рассказали о ней всему христианскому миру. Во всех базиликах империи возносили хвалу Господу. Но когда Елена хладнокровно делила свое сокровище, никто не мог заметить на ее лице ни малейших признаков ликования. Она сделала свое дело. Она совершила то, что удавалось только святым и что, в сущности, и делало их святыми, — она до конца исполнила волю Божью. Другие не так уж много лет назад выполняли свой долг, умирая на арене на глазах тысяч зрителей; ее же задача была куда скромнее — найти несколько кусков дерева. Именно ради этой скромной цели она и была рождена. И теперь цель достигнута.

Елена радостно отправилась в путь со своей драгоценной добычей...

...И исчезла со страниц истории. Рыбаки Адриатики рассказывают, что, когда Елена проплывала там и ее галере грозило крушение, она успокоила бушующие волны, бросив в воду один из священных гвоздей, и море с тех пор стало безопасным для моряков. А рыбаки Кипра утверждают, что это произошло неподалеку от опасных берегов их острова. После этого, как уверяют все киприоты, она высадилась на берег и застала остров вымирающим от засухи, длившейся семнадцать лет: дождей не было с тех пор, как замучили до смерти Екатерину.

Земля оголилась и потрескалась от зноя, наиболее предприимчивые уехали и поселились в других местах, а жалкие остатки некогда многочисленного населения ожесточились от невзгод и стали грабить и убивать попадавших на остров путешественников, считая их всех евреями. На острове поселились демоны и после наступления темноты безраздельно властвовали над ним; невозможно было даже хоронить умерших: стоило засыпать могилу землей, как разложившийся труп снова оказывался на пороге своего прежнего дома. Там и установила Елена крест, сделанный из тех, на которых распяли разбойников, и засуха сразу кончилась, да так бурно, что для перехода через овражек, который перед ее приездом был сухим, ей пришлось построить мост, сохранившийся до сих пор. Она распилила на части упор для ног — если это был действительно он — и сделала из него два небольших креста, которые подарила островитянам, после чего демоны мгновенно покинули остров — они собрались в шумную стаю, которая стала кругами подниматься в небо, пока не исчезла из вида. Потом Елена призвала сюда новых жителей с ближних островов, главным образом с Телоса, и поселила их на снова плодородной теперь земле. Крест, который она оставила, установили в церкви, где он парил в воздухе, ничем не поддерживаемый, много столетий, пока остров не захватили враги веры. Сама же она отправилась дальше, неведомо куда, но в сердцах здешних обитателей осталась навсегда, превратившись в одну из их великих мифических благодетельниц. А груз, который она везла, в их легендах умножился и обогатился всевозможными дарами сказочных стран.
В конце концов Елена приехала к Константину, которого нашла в его новом городе. Вокруг его дворца с необыкновенной быстротой разрастались наспех создаваемые министерства. А сам Константин был занят главным образом сооружением памятника себе — порфировой колонны невиданной высоты на гигантском белом пьедестале. На вершине колонны он собирался водрузить колоссальную бронзовую статую Аполлона работы Фидия, которую недавно привез из Афин. Священные гвозди пришлись очень кстати: Константин только что велел отпилить Аполлону голову и приделать к его шее собственный скульптурный портрет в бронзе, император как раз присматривал за изготовлением нимба, который должен был увенчать все сооружение. Один гвоздь и приделали к голове в виде луча, исходящего от императорской макушки.
В последнее время Константин вообще стал проявлять большой интерес к реликвиям. Он привез из Рима даже статую Афины Паллады, когда-то стоявшую в Трое, и вмуровал ее в фундамент своего монумента.

— Я рада, что там у тебя будет частичка Трои, — сказала Елена. — Твой дед Коль будет доволен.
— У меня еще много таких же ценностей, — похвастался Константин. — Мне здорово повезло: когда я закладывал фундамент, ко мне явился один торговец из Палестины с первоклассным товаром. Действительно уникальные вещи. Я, конечно, все купил. В том числе топорик Ноя — тот самый, которым он строил ковчег, — алебастровый кувшинчик Марии Магдалины и много чего еще.
— И что ты со всем этим сделал, сын мой?
— Все это там, в основании колонны. Теперь она будет стоять нерушимо.

Гвоздям он просто не мог нарадоваться. Второй гвоздь он воткнул в свою корону, а третий использовал еще оригинальнее — отослал его кузнецу и велел перековать в удила для своего коня. Когда Елена об этом услышала, она сначала была несколько озадачена, но потом улыбнулась и хихикнула, произнеся при этом слово, оставшееся загадкой для тех, кто его слышал: "Стабулярия", "Конюшенная девчонка".
Силы быстро покидали ее, и вскоре ей стало ясно, что пора писать завещание. Она самым подробным образом расписала все свое достояние, предназначив Священную Плащаницу для своего прежнего дома в Трире, столб от Креста и дощечку с надписью — для новой церкви в Сессорийском дворце и распределив все остальное среди друзей так, что никто не остался обделен. Мощи волхвов, которые каким-то образом оказались в ее багаже, она, по слухам, отправила в Кёльн. В конце концов все эти богатства были исчерпаны, и осталось только решить, что делать с ее собственным ветхим, усталым телом. Его Константин хотел похоронить в новой церкви Апостолов, где было приготовлено множество гробниц, расположенных по окружности и пока еще пустых. Но Елена давно решила, где она будет покоиться, и перед самой смертью завещала похоронить себя в Риме.

Она скончалась 18 августа 328 года. Ее тело перевезли в Рим и положили в саркофаг, который Константин предназначал для себя, в мавзолее, построенном им в трех милях от города по дороге в Палестрину. Там она и покоилась до тех пор, пока при папе Урбане VII ее кости не перенесли в церковь Престола Небесного, где они и лежат по сей день. В нескольких метрах от них, на ступенях этой церкви, впоследствии сидел Эдуард Гиббон, обдумывая свою "Историю".

Не все молитвы Елены исполнились. Константин в конце концов крестился и умер, уверенный, что ему предстоит немедленный триумфальный въезд в рай. Британия на некоторое время стала христианской, и сто тридцать шесть приходских церквей — главным образом на землях, прежде принадлежавших племени триновандов, — были посвящены Елене. А Святые Места на протяжении многих столетий то почитали, то оскверняли, то завоевывали, то теряли, то выкупали, то снова продавали.
Но дерево креста пережило все. В виде щепочек и стружек, положенных в драгоценные ларцы, оно объехало весь мир, и повсюду его встречали с ликованием.
Ибо это доказательство. Это несомненный факт.

Гончих, сбившихся со следа, сзывает чистый звук охотничьего рога, слышный далеко в чаще. Елена снова наводит их на след.

И слышим мы ее голос, перекрывающий гомон ее и нашего времени, и несет он нам Надежду.

Источник: Ивлин Во, "Елена", перевод с английского А. Иорданского, Москва, АСТ, 2010


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования