Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Павел Истомин. Тайна Святой Планиды. Историческая повесть (семейная сага). Часть I. Главы 1-3. [мемуары]


Не умирай раньше смерти – вместо предисловия

"Зачем дорога, если она не ведет к храму?"
Т. Абуладзе

"Надежда умирает последней". Извечный вопрос "Что спасет мир?" будоражит умы миллионов людей. Одни придерживаются точки зрения "Красота спасет мир!" Другие – "Правда спасет мир!" Этот вопрос вечный.

Мне пришлось жить много лет сначала в России при социализме, а затем в Америке, в новом и потому странном для меня эпохальном мире капитализма. Я воспитывался, учился и работал в социалистической стране, где понятие "правда" было лишь прикрытием лжи, а в конце жизни, в Америке, познал настоящую правду. Здесь, как и в любой стране, тоже много лжи. Но борьба за правду, объективную, подлинную истину, ставит эту страну впереди других.

Правда – неотъемлемая часть совести большинства американцев. Она, как истина человека, семьи, общества, вскрывается средствами массовой информации, всей системой воспитания и обучения. И чем правдивее общество, его социальные институты, тем демократичнее государство, тем прочнее мир.

Потребность в правде сложилась в умах американцев не только на социально- политическом, экономическом, культурном уровнях, но и на уровне бытовых проблем. Об этой правде, перевернувшей всю мою жизнь, явившейся толчком к написанию этой книге, я и хочу рассказать.

В 74 года я впервые услышал правду в Америке. Ошеломляющую, смертельную. Правду из уст врача онкологического центра: рак прямой кишки в очень запущенном состоянии. Нужна немедленная операция. Я содрогнулся. Всю сознательную жизнь в России я прожил в страхе перед этой неизлечимой болезнью. Хоронил сослуживцев, умерших, так и не узнав о своей болезни. Только близким родственникам было положено знать о причине смерти их родных. Смертность от раковых заболеваний была очень высокой. Особенно у нас, на Урале - центре атомной военной промышленности. Все данные были засекречены, но по количеству все увеличивающихся кладбищ и надписям на могилах можно было догадаться о возрастающей трагедии.

Здесь, в Америке, после двух лет эмиграции, я услышал слова смертельного для меня, русского, приговора: "Или смерть через 16-18 месяцев, или спасающие на какое-то время медицинские процедуры в госпитале". Так я впервые столкнулся с двумя системами здравоохранения не по сообщениям газет, а на практике, на собственной жизни. Стал анализировать свою жизнь сверху вниз по прожитым годам. Моя новая жизнь в Америке показала мне всего за два года, что я жил неправильно. Все годы ориентировался на светлое будущее, а надо было больше обращать внимания на текущий день, особенно в пенсионном возрасте. Эйфория долгожительства – генное наследие семьи, хорошее здоровье - не вызывали опасения за будущее. Ностальгии по Росси у меня не было. Почему же рак? Причину надо искать в России, в прошлом.

Думаю, что ни тяжелое голодное дество, ни тяготы военной жизни в течение 11 лет не стали причиной болезни. Теперь по-новому посмотрел на мои экспедиции по Уралу от Новой Земли до Аральского моря, когда приходилось переходить через радиоактивные зоны, пить воду, есть зараженную рыбу и мясо диких птиц.

Пенсионное вынужденное безделие тоже было своего рода толчком – непривычно было не отчитываться перед начальством и жить без постоянного контроля.

У советских людей, у меня в том числе, была выработана жертвенная наивность. Всем процессом воспитания, образования, примерами героев в кинофильмах формировался образ человека, никогда не думающего о своем здоровье. О своих недугах было стыдно говорить на работе, в товарищеских компаниях. Эйфория здоровых людей, здорового образа жизни принизывала почти все общество. У многих была непродуманная наивность, желание жертвовать собой. Не только у молодежи, но и у взрослого населения. Во имя идей, коммунистической власти, создания такой системы во всем мире партия призывала отдать все – многие отдавали не только свое здоровье, но и свою душу.

Считалось, что здравоохранение было бесплатным. И действительно, никто не выкладывал из своего кошелька на лечение в больнице. Вся система строилась на социальных фондах, питаемых низкой зарплатой, низким уровнем жизни, дефицитом товаров и продуктов для миллионов людей. Все перевернулось с ног на голову со вступлением России в "дикий капитализм". Почти все стало платным, и миллионы людей оказались за чертой бедности, отсекшей для них даже элементарную мелицинскую помощь. "Что Вы хотите? - укорял врач пожилого больного. – Вам сколько лет? 60? Так Вам уж умирать пора давно, а Вы по врачам ходите!" 60 лет в России означало - "зажился" человек.

Проблемы ранней смертности связаны неразрывно с экологией. Челябинск, Чернобыль, Семипалатинск вызвали гибель тысяч людей и рождение десятков тысяч калек. Когда-то мы даже не знали о существовании этих проблем, а сейчас с тревогой слушаем  ежедневные сообщения о радиологической ситуации у себя в регионе или в городе. Существование реабилитационных центров по восстановлению облученных людей или их детей стало печальной необходимостью.

Не могли не повлиять на нас, россиян, и перемены в стране, связанные с перестройкой, повышенная психологическая тревожность за будущее, потеря всех финансовых сбережений, уничижительные отзывы в адрес пенсионеров во всех средстах массовой информации, переделка истории России в интересах горстки олигархов, разграбивших страну, но главное, потеря высших идеалов – потеря веры в то, что мы строили десятилетиями, отказывая себе во всем.

Унизительное положение пенсионера, стояние в очередях, подсчет каждой копейки, вынужденная продажа всех вещей. Все прежние заслуги перед обществом обесценились. Я думаю, отсюда и началась болезнь. Винить во всем этом некого, кроме себя – сам голосовал за Ельцина. Молодежь, которую я знал по университету, не верящая ни в Бога, ни в черта, быстро пробилась наверх, приобрела особняки в Москве, а порядочные люди оказались выброшенными на обочину заброшенной дороги. Таких "выброшенных" было большинство. Можно было увидеть бывшего секретаря обкома КПСС, ныне старика-пенсионера, с авоськой в руках, бегающего по магазинам в поисках продуктов. Женщины, жены бывших ответственных работников, стояли в очереди за молоком для своих внуков. Град оскорблений, унизительные прозвища сыпались на их седые головы. Озлобление, ненависть к отцам перестройки и их прихвостням стали массовыми. На глазах стали меняться отношения между людьми, включая близких родственников. Корысть и жадность, желание ухватить жирный кусок от общественного пирога стали нормой, особенно среди бывших комсомольских работников.

Лежу перед операций и думаю, правильной ли была моя жизнь? Социальные психологи считают, что человек подводит итоги три раза в своей жизни: в 30, 45 и 75 лет. Итоги первых двух этапов жизни я подводил в России, а третий - последний - анализирую в Америке на больничной койке. Перед неизвестностью жизни или смерти человек более откровенен с собой, и я стал записывать все плюсы и минусы прожитых лет. История семьи, рода начинается тогда, когда умирает последний очевидец событий. Фактор времени составляет бытие человека. Один растрачивает его на богатство в праздной жизни, другой практикует личную дисциплину и отдает себя другим без остатка. К таким трудоголикам со всеми их положительными и отрицательными сторонами относился и я.

Неизлечимая болезнь остановила время и заставила подвести итоги. Решил систематизировать весь материал, который удалось вывезти из России, и написать книгу о духовных истоках нашего рода, о трагической судьбе предков, о малоизвестных страницах истории русского народа, которые могут быть предвестниками судеб людей в наше время в разных странах. Старообрядчество моих предков, устои семьи, вера, впитанная с молоком матери, подсознательно толкали меня на путь сопротивления всю мою жизнь. Отвергал сначала пионерские, потом комсомольские, а в конце - уже и партийные догмы. Когда в разгар сталинских репрессий в начальной школе кто-то нарисовал фашистскую эмблему, а арестовали моего отца, я, будучи учеником 4-го класса, демонстративно снял пионерский галстук и ушел из школы. Уехал в деревню к дедушке, где в голодной нищенской жизни обрел вновь свободу

В современной истории обозначился путь нахождения объективной истины через изучение жизнедеятельности не только государственных мужей и полководцев, но и в описании жизни и трудовых биографий простых людей. Как известно, историю делает народ. Поэтому яркие страницы в отечественной истории, ставшие знаковыми в судьбе любой страны, совершают простые люди – люди любой национальности, вероисповедания и культуры. К их числу правомерно отнести наших предков, сведения о которых записаны в архивах с 1591 года.

Божественное предназначение необъяснимым образом свело предков Истоминых с царем Борисом Годуновым в конце XVI века, в результате чего семья была сослана на Урал, а их потомков в конце XX века с другим Борисом – первым президентом России Борисом Ельциным, выходцем с Урала. В конце XVII века преследованиям за старую веру подверглись со стороны патриарха Никона старообрядцы, в том числе и Истомины, а в 90 гг. XX века за новую методистскую веру от Екатеринбургского архиепископа Никона пережила гонения Лидия Истомина – первая женщина пастор в России.

В XX веке было три России: царская, советская и нынешняя – по идее  демократическая. Все они в разных ипостасях контактировали с Америкой. Весь этот век Россия искала и теряла себя в себе самой и в мире, как никогда в тысячелетней истории. Особенно в вопросах веры. Глубоко и тревожно задумавшееся о своей судьбе общество на рубеже веков шагнуло к церковному порогу со множеством вопросов. На них не могли дать ответы ни патриарх православной церкви, ни советские власти. Конец любого столетия всегда вызывает оживление в умах, а оно нередко выливается в революции. Что же говорить о конце тысячелетия? Особенно россиянам. Прорицатели всех мастей, рас и религий предсказывали небывалые знамения, предрекающие несчастья, беды, а то и гибель всему человечеству. Многие ожидали второго пришествия Христа, верили, что не умрут, а, будучи живыми, вознесутся на небо, которое, вместе с тем, будет одновременно и землей. Старые и молодые пришли к мысли, что только церковь способна в России восстановить нормальную жизнь путем подвижнической, трудоемкой и эффективной христианизации. Церковь и верующие в состоянии вернуть русскому народу моральную устойчивость и спасти страну от окончательного крушения нравов.

История учит, что в России против церкви выступила сила, стремящаяся оторвать человека от Бога, создать свою систему ценностей, упразднив мораль, милосердие, добро, и для достижения этих целей готовая абсолютно на все. На протяжении 70 лет проводилась в жизнь директива В. И. Ленина, изложенная им в секретном письме В. М. Молотову для членов Политбюро ЦК РКП/б от 19 марта 1922 года по поводу изъятия церковных ценностей и необходимости решительно подавить сопротивление духовенства: "... Изъятие ценностей, в особенности самых богатых лавр, монастырей и церквей, должно быть проведено с беспощадной решительностью, безусловно, ни перед чем не останавливаясь, и в самый кратчайший срок. Чем большее число представителей реакционного духовенства и реакционной буржуазии удастся по этому поводу расстрелять, тем лучше".

Не избежали этой печальной участи и старообрядцы, несмотря на их тщательно разработанную конспирацию. За три столетия в упрятанных скитах по крошке собирались редчайшие ценности, и только лучшим и наиболее посвященным монахам доверялось оберегать святыни, неся почти круглосуточную караульную службу у тайников. А этих святынь приносилось в Святую Планиду [1], ставшую постепенно тайным местом сохранения традиций старообрядческой веры, из других скитов все больше и больше из-за непрекращающихся гонений. Монахи или их доверенные лица пробирались в Святые праздники на Планиду, где после молений в строжайшем секрете обсуждались вопросы сохранения реликвий и выживания. За многие годы здесь прошло много святых людей, прибывающих сюда тайно, с проводниками протоками рек и скрытыми тропами, привозя издалека все новые и новые святыни.

Некоторые киржаки [2] сумели разбогатеть на Урале и в Сибири, и, благодаря им, скиты пополнялись редкими иконами, старинными книгами: богатые заводчики одаривали монахов после удачных торгов не грошами, не гривнами, а унаследованными от родителей-раскольников святынь и большими денежными взносами на жизнь монастыря. Этим обычно заканчивались исповеди отпавших от веры детей староверов, каявшихся за свою распутную жизнь. Не удивительно, что одной из первейших задач Ленина, издавшего особо секретный указ 19 марта 1922 года со словами: "...Надо именно сейчас проучить эту публику...", стало преследование староверов и изъятие их накопленного за века богатства.

Демократические преобразования в стране потребовали нового отношения к церкви. Ее расположения стал добиваться и Кремль. Российский патриарх стал не только символической фигурой, олицетворяющей надежды многих русских, но и начал пользоваться все более заметным политическим влиянием. Однако прошлое православной церкви, принявшей из рук Сталина патриаршую резиденцию, распределительные привилегии, ордена Трудового Красного Знамени для членов Духовного Синода, оттолкнуло от нее истинно верующих. Другие же не знали, к какой церкви идти из-за раскола в самой православной вере. Религиозный вакуум страны в начале перестройки стали заполнять американские, японские, корейские и даже африканские миссионеры.

Возникло много неорелигий, систематизированных на подгруппы: неоориенталистская, неопротестантская, неоязыческая, синтетическая, сциентическая, теософская и тоталитарная/деструктивная.

Политические деятели и группировки от русофилов до коммунистов стали использовать религию в своих политических целях. Особенно кощунственно звучат и вносят сумятицу в умы людей рассуждения коммунистов о том, что Христос был первым из их рядов. Находясь на торжественных собраниях, под портретом Ленина, коммунисты рассуждают о Сергии Радонежским и о православии, о своей миссии спасения России. Стали использовать церковь и в духе "холодной войны". Особенно заметен этот крен по отношению к Америке и ее методистской церкви.

В послании епископа Екатеринбургского и Верхотурского Никона и членов Екатеринбургского епархиального совета к пастве звучит призыв:

"... Православные, будьте преданы и послущны своей Матери-Церкви. Наша Церковь не имеет тех долларов, которые имеют лжемиссионеры, но мы имеем любовь к народу и любовь к отчизне. Не бегите от храма православного, от которого так часто Вас отвращают через басни и вымыслы наши враги, а, наоборот, стремитесь в него..." [3]

Пять лет я посвятил налаживанию моста между американскими и советскими ветеранами II Мировой войны, стиранию из памяти рецидивов "холодной войны", разъяснению истинного содержания методистской церкви, созданию ее материальной базы в Екатеринбурге. Побудило меня к этому естественное желание отца защитить свою дочь, защитить от ошибок и опасностей, видя ее истинную веру в Христа и одержимость; потом уже, улыбаясь наивности американцев, приехавших в Россию с желанием обратить всех россиян в методизм, пытался оградить их, да и нас самих, русских, от неисправимых ошибок. Но, кроме всего, меня заставляла это делать память об отце – он был для меня тем мерилом духовности и преданности правде, которая помогала двигаться вперед не только мне самому, но и моей младшей дочери. Ошибок было наделано немало, но верилось, что правда всегда в результате расставит все на свои места.

Не зная прошлого, не поймешь настоящего, гласит народная мудрость. Наверное, поэтому, чем старше становится человек, тем чаще он задумывается над тем, где истоки его рода, кем были его предки, где и когда они жили, чем занимались. И только те семьи будут иметь счастливое будущее, в которых осуществляется связь поколений, передаются родовые черты от дедов и отцов внукам, бережно хранится Память об умерших предках, их фотографии, письма, документы, личные вещи.

Времена не выбирают – в них живут и умирают. Ровно через столетие со дня рождения моего отца, я - его сын - стою у его могилы. Мои дети и внуки уже два года живут в Америке – пришла и моя очередь проститься с родными могилами. Самая пытливая фантазия не могла представить себе того, что произошло в России за одно лишь столетие. Не удивляет меня и то, что оба года были високосными.

Дореволюционная Россия, славная своим духом и крепостью традиций, летела  когда-то в вечности мироздания, как огромная птица, готовая на длительный полет, несмотря на препятствия и ветры... Но птицу подстрелили.

Кровоточила не только сама держава – подстреленными оказались судьбы миллионов семей, утерявших духовные связи и заповеди, скреплявших до того смысл и суть их бытия. Коммунизм оказался статуей на глиняных и шатких ногах, лживо преподнесенной народу как новая вера в добро и справедливость. Новая идеология дошла до очередной крайности, подменив не только христианские ценности, но и призывая детей публично отказываться от своих родителей, мужей - от своих жен, жен - от своих мужей, отбросить их патриархальную застенчивость и стать достойными мирового пролетариата, чтобы родить как можно больше "здоровых" детей революции – детей, не знающих как морали, так и своих родителей. Все, что вело к прогрессу России до 1917 года, было подменено новой религией, называющей себя бесстыдно обществом справедливости и равноправия.

"Московские Ведомости" в тот морозный первый день января 1896 года, когда родился мой отец, были полны оптимизма: "Мудрая осторожность в определении пути действия и твердая решительность в защите всех интересов России придают полное доверие к будущему". В новом же 1996 году ждали перемен к лучшему – по принципу: пока живу, надеюсь, но "полное доверие к будущему" могли чувствовать лишь зажравшиеся новые русские или пропившие души алкоголики.

Мы же – старики (а в России нас, семидесятилетних, считали стариками) и дети – оказались обречены либо на неизбежное преждевременное вымирание, либо на безысходное существование: каждый четвертый ребенок имел врожденный дефект, молодые мужчины умирали в Афганистане или в мафиозной вендетте; стояли в очередях на переливание крови в чернобыльском центре, заглушая при этом дикую безысходность и депрессию запоями, наркотиками, а то и тем и другим вместе.

Почему же правительство допускало спаивание и разложение нации? Еще Екатерина II сказала горькую правду о русском народе: "Народ, который пьет и пляшет, зла не носит". Слава Богу, отец мой до этого не дожил, не увидел растления Матушки России, подмененной кем-то на равнодушную мачеху.

В морозный январский день, стоя одиноко у могилы моих родителей на окраине моего родного Екатеринбурга, я смотрел на фотографии отца и матери, расположенные рядом под крестом, и пытался понять, что же случилось с нашей действительно когда-то большой семьей. Где же все те, ради кого прожил подвижническую жизнь мой отец Истомин Игнатий Трофимович? И невольно на память пришли слова, сказанные им за день до своей тихой, безболезненной смерти: "...Рукописи мои сохрани...". [4]

Только безумец в мое время и уж тем более во время всей жизни моего отца мог  поделиться своим происхождением, открыто сказать, кем были его предки. Мы жили в стране постоянного страха, порванных связей и исторического одиночества. Термин "генеалогия" был вычеркнут из памяти и учебников, казалось, навсегда. Оказалось же, что отец десятилетиями вел летопись не только нашей семьи, но и истории своей деревни и православной веры. То, о чем нельзя было говорить вслух, вышло из под пера моего отца на аккуратно подшитые пожелтевшие со временем страницы.

Книги, плотно исписанные аккуратным каллиграфическим почерком Игнатия, кропотливо докапываются до корней генеалогического древа Истоминых, протянувшихся аж к известным христианским просветителям XIV века.

Писать для моего отца было так же естественно, как пахать землю и плотничать: никакие запреты, даже под угрозой смерти, не могли его остановить. Писать для него - значило жить, говорить правду, а правда и Бог для Игнатия были синонимами. Об этом знали только близкие ему по вере люди, а из родных – только тишайшая внучка Лида, так любившая сидеть с моим отцом на корточках перед печкой-голландкой, слушая с обожанием истории деда. Так в семье и шутили, что Лидушка была любимицей деда – такая же упрямая и прямая, когда касалось истины.

Причину этого сходства я осознал, когда увидел однажды начатую Лидией родословную нашей семьи. Ее диаграмма выглядела достаточно уныло – многие клеточки были либо пусты, либо содержали неполную информацию, и растерянная девочка никак не могла свести концы с концами – где же ей знать о всех катаклизмах, случившихся с нашими многострадальными предками. Но даже это почти мертвое генеалогическое дерево, только начавшее оживать на бумаге, неожиданно вытащило из пепла запретные имена людей, известных своей вовлеченностью в секретные события, или прославившихся своей непримиримостью к неправде и несправедливости, а потому опасных. Только после перестройки с открытием архивов мне удалось пополнить начатую отцом и моей дочерью, независимо друг от друга, генеалогию семьи Истоминых, берущей начало с репрессий патриарха Никона против "раскольников" в 1667 году, в результате которой одна из ветвей Истоминых вынуждена была бежать в недоступный район Урала.

Работая в архивах, я ужаснулся власти лжи в моей стране, уничтожившей 30 миллионов людей: ложь злокачественна потому, что поначалу она неуловима, незаметна порой даже тому, кто лжет, а еще ложь опасна потому, что вынослива. Может, потому и вынослива, что поначалу мало заметна. Немногословность моего отца была не его природной чертой, а осознанно сформированной позицией, вызванной необходимостью выжить. "Слово серебро, а молчание – золото", – говорит народная пословица. Игнатий на своей шкуре испытал, как зависть порождает ложь и доносительство. Я понял также необходимость существования семейного тайника, где мой отец прятал красочную Библию в кожаном окладе, офицерскую гимнастерку со следами погон, портупею и георгиевские кресты. Отцу моему, как и его предкам, было чего опасаться.

Игнатий, кротко молясь, следовал воле Бога, в которого он верил, и сделал все, чтобы сохранить животворную нить многих поколений семьи Истоминых. Что давало ему надежду после многолетних скитаний по баракам, где наша семья, обреченная на годы рабской работы и борьбы за выживание, вынуждена была жить после высылки из родной уральской деревни Подъельник? Мы выросли под надзором обезумевших от власти и жадных до крови чекистов, охраняющих бараки переселенцев, строящих городок чекистов [5] в Свердловске. Отец самопожертвенно день за днем, с присущими ему спокойствием и терпением, старался сохранить остатки того, что когда-то было его семьей, выполняя самую грязную и неквалифицированную работу и получая за нее мизерную плату.

Мать стирала белье для новой коммунистической аристократии, убирала бараки и общественные туалеты. Родители шли на любые унижения, чтобы спасти и прокормить своих семерых малолетних детей. Груднички умирали, да и я, заразившись сыпным тифом, пришел в себя однажды ночью среди покойников, сброшенных в заледенелый сарай. Спасло меня, потерявшего сознание и признанного мертвым, только то, что я не был на поверхности той кучи мертвых тел, а то так бы и замерз заживо. Правильно в деревне про меня говорили, что в рубашке я родился: мать торопясь в баню, родила меня прямо на снегу да еше с плацентой вокруг головы. Вот диковина-то была на всю деревню...

Чекистский дамоклов меч, скосивший миллионы достойнейших и честнейших российских граждан, не опустился на наши головы только лишь благодаря покорности наших родителей своей судьбе и вере в заступничество Бога. Каждое утро мы видели наших родителей молящимися за нашу защиту, но нас они уже к молитве не ждали – мы рвались к новой жизни: мы, их дети, уже были отравлены приятной на вкус ложью.

Все мои братья и сестры, как и многие другие, вышедшие из бараков, выросли на задках социалистического общества, и это определило судьбу каждого из нас: нам больше всего хотелось пробиться кверху. Этого наш отец предотвратить был не в силах. Как и другие советские семьи, мы пришли не только к духовному противостоянию, но и к явной вражде и лицедейству.

Этим и объясняется мое одиночество на могиле родителей перед тем, как я навсегда покинул Россию. Сначала моя сестра Галина покинула город нашего детства и молодости, осев в Москве после многих лет работы за границей [6], а теперь и я отправляюсь в Америку для воссоединения со своей семьей. Те же, кто живет в нескольких минутах от могилы своих родителей, дорогу сюда давно позабыли.

Осмысливая крах Советского Союза и последствия, невольно задаешь себе вопрос: как могло все это случиться и кто в этом виноват – типичный русский вопрос. Удивительно, что большинство населения были честными, искренне верующими в счастливое будущее людьми. Они самоотверженно трудились, добросовестно служили в Советской Армии, совершали титанические трудовые и воинские подвиги внутри и за пределами страны. Куда бы ни послала их коммунистическая партия. Все это принималось без пафоса – все считали подвиг нормой жизни, верным исполнением гражданского долга.

Хитроумное сплетение партийного руководства страной привело население к неуемному выполнению ОБЯЗАННОСТЕЙ, а почти 20-миллионый отряд советских коммунистов беспрекословно выполнял решения партийных съездов, принимаемых, как оказалось на проверку, совсем немногочисленным ПОЛИТБЮРО.

В человеке стали цениться не его честность и порядочность, а послушание и служение партийным организациям, что породило социальное зло – карьеризм и подвижничество, скрепленное круговой порукой. Все рычаги власти оказались в руках хитрейших и вероломных людей, ведущих за собой клан себе подобных. Жажда высоких постов многих сгубила: "Иной и из древа познания, дорвавшись до постов, способен наломать дров".

Но не все были такими. Согласитесь, что много было честных, порядочных людей, хороших и уважаемых рядовых работников. У них были свои принципы, свои методы воспитания детей, наконец, своя, оставшаяся от предков, совестливость. Поэтому на острейшем историческом изломе России в последнем десятилетии XX века перед каждым россиянином встал вопрос: "Как жить?".

Не последнюю роль в решении этого вопроса играло полученное образование, его качество, духовное содержание и социальная активность каждого человека. От глубины этих черт, переданных частью честнейшего старшего поколения своим детям и внукам, зависит будущее России, быть ей сильнейшей державой - или исчезнуть в небытие.

О представителях тех и других социальных групп, с которыми с раннего детства столкнула меня судьба, я делаю попытку рассказать. Как одни, сокрушая все святое, лезли по карьерной лестнице, а другие, храня идеалы предков, их духовность, остались скромными рядовыми гражданами.

Часть 1. Тайна Святой Планиды

"Что нужно, чтобы жить с умом?
Понять свою Планиду [7].
Найти себя в себе самом -
и не терять из виду..."

Александр Твардовский

К истокам релиигии староверов

С понятием Родины у многих связаны картины детства, воспоминания о местах, где родился и рос. Ярчайшие картины природы, близость и теплота родных и близких людей, которые держали нас на руках, дарили нам, первые подарки. У меня эти воспоминания запечатлелись двумя противоположными картинами – обе запечатлелись в моей памяти и преследовали меня всю жизнь.

Мне было всего три года, и я запомнил первую Пасху, праздновавшуюся в нашей деревне, с ощущением радости пробуждения от теплоты рук моей тетки Лели, несущей меня к умывальнику, а затем к столу, уставленному куличами.

- Христос воскрес! – сказала она мне и добавила: – Ты должен ответить: "Воистину воскрес!"

Все взрослые только что вернулись из церкви, где отстояли всенощную и, истово крестясь, усаживались в горнице за стол. Все одеты в праздничне одежды, включая и нас – самых маленьких. Обед проходит в почти полной тишине. Из отрывочных фраз, сказанных шепотом, узнаем, что это была последняя служба в церкви, что ее отдают под клуб. Родные округляли глаза от ужаса – как можно вот так взять и закрыть церковь, а я был слишком мал, чтобы понять последствия такого шага для будушего всех нас – русских. Я помню мне было странно, как можно закрыть церковь, если на двери ее никогда не было замка.

После полудня на необъятной для моих глаз улице началось гуляние молодежи. Было трудное время. Во многих домах не было муки, и куличи были выпечены из "заскребышей" в сусеках или из картошки. Однако парни душевно предлагали их девушкам со словами "Христос воскрес!", чтобы получить в замен вместе с традиционным ответом "Воистину воскрес!" громкий поцелуй.

Но и во время гуляния, отметила тетка, комбедовская молодежь во главе с Кельсей Фоминых, держалась особняком и что-то высматривала. Келься, после смерти родителей, один остался в покосившейся избушке на одно окно и слыл законченным лодырем. Скотину не держал и даже дров на зиму не запасал. Кормился сначала временными поденными работами, а с началом коллективизации вдруг объявил себя членом комитета бедноты и возглавил группу по раскулачиванию своих земляков.

Увидев нашу многочисленную семью, подходившую к родственникам с куличами, Келься процедил сквозь зубы что-то для меня непонятное и угрожающее:

- Проклятое кулачье! Вишь, как разжирели на наших хребтах!

- Келься! Попридежи язык! Истомины вкалывают от зари до зари - трудяги, каких поискать, все знают!

- Какие же они кулаки, если у них нет наемных работников! – сказал кто-то позади меня, но сразу исчез, как только Келься косо воззрился на смельчака. У отца всегда было много друзей – он не был жадным и помогал всем соседям в трудную минуту. А уж его конопляное масло с семейной маслобойки было известно во всей округе.

Келься во времена своего бродяжничества не раз заходил на наше подворье и хвалил работу маслобойки, а потом без приглашения усаживался к столу пообедать. Теперь же он с комитетом бедноты по заданию районных коммунистов стал начальником и решал, кого занести в список на раскулачивание. Зажиточные крестьяне выселялись из своих домов, а дома и отобранное имущество передавалось бедноте. Частная собственность подвергалась ликвидации, восстанавливалось "справедливое равенство". Так с лица Российской земли исчезло больше 15 миллионов крестьян – взрослых и детей, что коммунисты назвали ВТОРОЙ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНОЙ. "Одна смерть – это трагедия, миллион смертей – статистика" - такую чудовищную закономерность массовых убийц вывел Сталин. Но все это было не только мне, но даже и моему отцу – образованному и верующему крестьянину – неведомо в тот праздничный день Пасхи.

Дымка мартовского рассвета поднималась над застывшими проталинами в снегу. Ночная морозная погода сковывала глубокий снег, привычно прессуя его в крепкий наст, [8] а весенние солнечные лучи в течение дня беспощадно растапливали снег в рыхлые завалы, вновь обреченные ночью на замерзание. Идти по насту было очень трудно, особенно если идешь по нему с маленьким ребенком в лаптях. [9] Мой дед Трофим и я уже четвертые сутки пробирались сквозь урманы тайги к скрытому от человеческого глаза скиту [10] староверов. Ночевали в лесу, греясь у сооруженной дедом жаркой нодьи. [11] Дед, обычно неразговорчивый и тихий на людях, здесь, в тайге, по-молодецки рубил толстенные деревья-сухостои, разрубая их на трехметровые хлысты, чтобы скатать их один над другим и при помощи бересты разжечь костер. Разжигал дед Трофим костер без спичек, пользуясь только кремнем и сухим мохом. Над жарким огневищем подвешивался котелок со снегом, и по мере его таяния дед бросал в кипяток сухие травы.

- Пашутка! – позвал он меня, засмотревшегося на беснящееся между сухими бревнами в дикой пляске пламя костра. - Пора и чаевнивать.

Мы сидели на расстеленных на снегу деревянных плахах, накрытых еловым лапником. Есть после длинного перехода совсем не хотелось, а глаза, опаляемые жаром огня, закрывались сами быстрее, чем рука подносила кружку к потрескавшемуся на морозе рту. Дед заставил меня выпить какой-то отвар, и я сразу же почувствовал прилив сил. Сна как не бывало. А дед уже доставал из свой котомки полкаравая хлеба и учил меня, как есть "вприглядку".

- Смотри, как можно есть вприглядку с яйцом, - и стал откусывать края хлеба, отодвигая при этом носом яйцо к другому краю горбушки, прихлебывая при этом из своей кружки время от времени травяной чай.

- При нынешнем голоморе мы еще, Пашуха, богачи, в деревнях люди мрут от голода, - сказал медленно дед и протянул мне вторую часть каравая с нетронутым им крутым яйцом.

Помню именно в эту минуту меня впервые озадачила мысль о причине нашего такого поспешного перехода из родной деревни в таинственную заимку, где я должен был остаться, чтобы пережить голодную зиму, весну и начало следующего лета. Вот почему мы обходили любое строение и поселение, где могли бесчинствовать тиф и голод. Вот почему мы шли по ледяному насту, чтобы не оставить следов, ведущих к скиту своих родственников. Тайна староверов должна быть сохранена от чужого глаза.

К тому времени мои дедушка и бабушка, мои родители, братья и сестры уже были выгнаны из наших добротных каменных домов – самых больших в деревне – и были обречены на милость Господа. Наша семья потеряла все, что было нажито в своей родной деревне: дом, лошадей и домашний скот, даже одежду и самые необходимые вещи запретили взять из своего собственного дома. Отец мой был обвинен как кулак и как верующий: его так и звали советские – "церковник". Верующим Игнатий был - спору нет, но не кулак он был вовсе! Все нажитое далось тяжелым трудом. Но приклеенный этот ярлык решил все.

Отец часто рассказывал Лидушке историю о своем соседе, лодыре и чудовищном пьянице. Она очень любила ее слушать, но подлинный смысл этой истории моя дочь поняла лишь после смерти деда. Когда Игнатий отправлялся косить траву, он запрягал свою лошадь и кричал своему безлошадному соседу:

- Келься, собирайся. Келься же, лежавший в пьяном угаре на полатях, вряд ли что мог ответить внятно. Игнатий скашивал свой участок, но крестьянское сердце не давало ему покоя до тех пор, пока он не скосит траву своего соседа. История повторялась в течение всего лета год за годом: ворошил сено, метал стога отец не только себе, но и Кельсе. А когда выпадал снег, Игнатию же приходилось и перевозить сено.

Лишь позднее я прочитал в книге моего отца, что именно Иван стал тем самым активистом, который раскулачил его и стоял над склоненной головой моей матери. Отец мой свято выполнял заповедь"Возлюби ближнего своего,как себя самого", и именно благодаря ему его внучка Лидия открыла для себя глубинный и трагический смысл этой заповеди.

Вспомнив о причинах нашего побега, я - еще ребенок - понял, что вся моя жизнь зависела от успешности нашего с дедом перехода. Деду я о своей догадке не сказал, а вместо этого спросил:

- А почему другие деревни не такие, как наша?

- А вот почему, - ответил медленно Трофим и начал рассказывать древнюю легенду.

- Издавна эти края были скрыты лесами дремучими, и сидели в них народы малоизвестные: мордва, черемисы, чуваши, буртасы, говорившие на чужеродных наречиях. Любили те племена леса дремучие, да их рощи темные, берегли каждое деревце, как живую тварь: без нужды не срубят. Грех это был великий. По старинной вере лес для них – жилише богов. Лес истреблять – божество оскорблять, его дом разорять, кару на себя накликать. Ну, а теперь спи, а то нам выходить с рассветом - приказал дед, завернул меня в свой изношенный овчинный полушубок и пододвинул меня ближе к огню. Так и вижу я сейчас деда Трофима, сидящего в своей меховой жилетке, готового оберегать сон своего внука.

Наутро меня разбудило его легкое прикосновение, и я увидел протянутую мне кружку с горячим уже отваром и корочкой хлеба, сбереженной дедом, видимо, с ужина. Нодья еще отдавала теплом через свои смолистые бока, погрузившись за ночь в снежную яму.

Рассвет еще только намечался синими всполохами, озаряющими горизонт. Дед обмотал мои ноги согретыми и высушенными за ночь портянками – дело, которое он не мог доверить семилетнему внуку: от того, как тщательно они намотаны, зависели не только успех нашего перехода, но и вся моя жизнь. Уже потом мы вместе забросали место ночевки снегом, для надежности потрясли перед уходом ель, замаскировав наш бывший ночлег. Утренний морозец не замедлил заняться моим носом и ушами, и я немедленно надвинул треух [12] пониже на глаза, так что еле видел деда, и только слышал его голос:

- С Богом! – скомандовал дед Трофим, и мы пошли, а вернее, почти побежали под уклон.

- Дед! А ноги сами бегут, - воскликнул я, чувствуя легкий уклон под ногами.

- Скоро уже и скит Святой Планиды. – теплым голосом откликнулся дед.

- Какой такой святой планиды? – я никогда не слыхал до того такого слова.

Дед, шагая впереди, ответил не сразу,

- Дело это давнее. Наши предки пострадали за свою веру. Многие были арестованы и сосланы сюда в глухомань на Урал, где и погибли многие от болезней и голода. Сильные мужчины отправились искать лучшее места для жилья, чтобы спасти хотя бы детей, – дед Трофим замолчал на долгое время, и я в нетерпении пыхтя за его спиной, поднял шапку с глаз: не потерялся ли я.

– Дед, а почему скит? – напомнил я ему о себе. Голос деда заставлял двигаться быстрее, чтобы не пропустить даже единое слово.

Так вот, когда все мужчины вернулись к стоянке, один – Григорий – не вернулся. Меланья – жена его, вышедшая замуж перед самым переселением в далекую и страшную чужбину, отказалась сдвинуться с места, когда сход решил не ждать возвращения Григория и двинуться к поселению Пелым до холодов.

- Никуда я с этого места не тронусь, буду ждать Григория! – запричитала Меланья.

- Пускай ждет мужика, - посетовали главы семейств, ребятишек у них пока нет – вот вдвоем и перезимуют. И оставили Меланье корыто, деревяные ведра, небольшой котел для варки пищи, одежду, чтобы она смогла, если надо, одна перезимовать в тайге, оставили ей и одно Божие милосердие, привезенное аж из самой Московии.

- Так вот, Пашуха, Меланья и Григорий и были нашими предками.

- Дед, дед, а дальше что? – заторопил я деда, представив себе животрепещушую картину расставания.

- Ден пять побыла Меланья в лесу одна, а на шестой день Григорий вернулся. Весь он так и светился радостью. Оказывается, шел он долиною и пришел к топким безлесным местам, тут-то и увидел он лосиху с лосенком, которые направились в болотную топь. Григорий глянул им вслед и впереди на горизонте увидел поднимающиеся как бы из низины темные скалы, опоясанные лесом. Григорий рискнул пробраться лосиной тропой к тем скалам. То,что он увидел, поразило: между двумя отвесными скалами, спускающимися к самому болоту, он увидел проход в неширокую долину. Покрыта она была зеленым ковром сочной травы, испещренной множеством ярких цветов. Из-под небольщого валуна, как по стенке, струилась горячая вода, в нее-то и погрузилась лосиха с лосенком, а потом перешли к ключику с холодной водой, а напившись, стали срывать сочную траву в долине. Григорий удивился непуганым птицам и аромату долины, наполненной их пением. Так и решил он обосноваться с Меланьей в этом удивительном месте.

- Ну а остальное, Пашуха, ты узнаешь, когда придем в скит, – при этом дед перекрестился и зорко всмотрелся в синеватые от корки льда сугробы, выбирая удобный для нас путь.

Чувствовалось, что дед бывал в этих местах и был рад вернуться обратно – он как-то необычайно оживился. Дремучий лес закончился белой от искрящегося на солнце льда равниной. Только редкие заросли верхушек засохшего камыша виднелись над белизной ледяной корки, скрывающей болотные топи. Вдали виднелись поднявшиеся ввысь громады скал и темная полоса леса. Мы быстро двинулись к группе скал, а потом дед повел меня вдоль гряды по сугробам, наметенным зимними буранами. Вдруг я увидел за первой грядой скал вторую стену скал, образующих коридор, набитый снегом. Утопая по пояс, мы пробрались к выходу из природного лабиринта. Перед нами открылась понижающаяся долина, а справа от нее - взгорье, покрытое лесом.

Посвященные

Войдя в него, я сразу почувствовал запах дыма и вскоре увидел несколько строений на расчищенной от снега площадке. Из трубы одного из них, несмотря на раннее утро, шел дым. Навстречу нам с негромким лаем выскочило несколько сибирских собак. Дверь избы, где топилась печь, распахнулась, и с крыльца бодро спустилась старушка в домотканной одежде. В распахнутом воротнике виднелся гайтан [13] с большим медным раскольничьим крестом.

– Кого это Бог прислал? – спросила она, Трошка! Неушто ты!? –  запричитала Меланья – это была она – и бросилась обнимать нас. Неожиданно Меланья сдернула с меня заячий треух и внимательно всмотревшись в мое лицо, промолвила:

- А Пашутка, смотрю, похож на твоего погибшего сына. Я понял, что  Меланья о моем существовании была не только уведомлена, но и принимала каким-то образом участие в решении моей судьбы.

Взяв за рукава, она повела нас в гостевую избу. Начиналась просторная изба с чистых сеней, [14] где мы оставили верхнюю одежду и заплечные мешки. Войдя за порог, остановились и, повернувшись в сторону божницы, [15] с неяркими ликами старинных старообрядческих икон, освещенной лампадами, двуперстно перекрестились. Я был научен этому с детства моим отцом и особенно истово крестящейся бабушкой Ариной. Затем нас пригласили к столу. Из загнедка [16] Меланья достала глиняный горшок с кашей и, вывалив ее в деревяную чашу, протянула нам деревяные ложки ручной работы. После каши была подана зажареная в печи рыба и чай с заваркой из клюквенного листа.Запасы рыбы, трав и грибов делались еще с осени. Рыба же не переводилась и зимой.

– А теперь давай поговорим о делах, - неожиданно предложила Меланья. – Погоди,  только двух наших обительских иноков кликну, - добавила она и вышла из избы. Скоро она вернулась в сопровождении двух заросших бородами иноков, одетых в старообрядческие монашеские одежды.

- Ты же, Павлуха, погуляй по обители. Здесь не опасно, тихо! – Меланья показала мне на дверь, и я, радостный от предоставленной свободы, выскочил в сени.

От гостевой избы вела торная тропинка вниз, где в клубах пара клокотало небольшое озерцо, а рядом со скалы падал горячий быстрый водопад. Дно выбитой за многие годы горячей струей лагуны было сплошь покрыто монетами.Я опустил руку, чтобы рассмотреть некоторые из них, и увидел, как моя ладонь стала покрываться мелкими пузырьками.

– Так вот где Святой ключ! – догадался я и выдернул руку из горячей воды.

Недалеко от Святого ключа виднелось какое-то строение, привлекшее неожиданно мое внимание поднимавшимся из-под снежной шапки покрывающим крышу крестом.

– Церковь! – догадался я и отправился по следам к ее входу. Внутри увидел мерцающие лампады, иконостас, а подойдя поближе и вглядевшись, распознал мраморный гроб с большим выпуклым староверческим крестом и надписями на старославянском, освещенными двумя свечами, стоявших в подсвечниках над гробом. Даты рождения и смерти, как я узнал позже, принадлежали лежащему в гробу староверу-святому. Все это было высечено вместе с крышкой гроба из единого мраморного монолита.

Стенки гроба были в каких-то таинственных знаках, а углы покрыты тончайшей резьбой. – Тяжелющая какая... – подумал я и задался целью расспросить деда больше о том, как же такую махину в церковь доставили. Но ноги уже вели меня дальше по торной тропинке в низину. Тропинка, извиваясь в складках местности, вывела меня к руслу замерзшей речушки. Покрытая сияющим снегом, она змейкой притиснулась к обрыву небольшой горки, испещренной небольшими углублениями в скале, внутри которых виднелись самодельные дверцы. Одна дверь была распахнута и я, не удержавшись, крадучись, заглянул внутрь. Внутри во мраке открывшейся мне пещеры виднелись каменный очаг и две лежанки. От двери вели следы к проруби на речке и к гостевой избе. Оглянувшись, я осторожно вошел и осмотрел то, что было монашеской кельей. Не успел я выйти из пещерного жилища, как услышал:

- Асафа! Кажется, у нас гость. – С этими словами, наклоняясь под притолокой, в свою келью вошли монахи: Асаф и Дмитрий, помогающие Меланье по хозяйству и обеспечивающие связь с внешним миром.

Они радушно усадили меня перед быстро разгоревшимся от оставленных горячих углей очагом, вскипятили травяной чай и стали расспрашивать о житье людей в деревнях и городах. Выяснилось, что я видел больше их: кроме нескольких деревней монахи не бывали нигде – а лет Димитрию было 25, а Асафу – 27. Оба родились в раскольничьих семьях и после расстрела родителей, не отдавших бесценные святыни, спрятались от большевиков и от соблазнов мирских в северных скитах , где и приняли монашество.

Я спросил своего деда, кто еще в нашей семье знает о нахождении скита, и его ответ заставил меня задуматься о моем предназначении:

- Совсем мало, а из детей только ты, – так дед, сам того не зная, зародил во мне страсть к путешествиям по Уралу, собиранию старинных монет, книг и истории трехвекового старообрядчества. Каждый год меня тянуло в поисковые экспедиции на Северный и Приполярный Урал, снова и снова в дебри тайги и на вершины скалистых, обветренных и покрытых мхом старых Уральских гор, и никакая сила не могла меня удержать дома.

Глава 2. Истоки Семейного Очага

Согласно сохранившимся церковным записям об умерших и родившихся, в Сольвычегодском уезде Пермской области жили братья Иван и Григорий Истомины (1583 г.), Анцифер Истомин (1612 г.), Андроп Истомин (1615 г.) и многие другие. Многие из них были грамотны, имели церковные книги и по ним учили своих детей. "А Василий Иванов сын Истомин имел считание удобное, которым всяк человек, купующий и продающий зело удобно изыскать может число всякой вещи". [17] По другим источникам, он открыл "цифирную школу", где дети и взрослые учились умению торговать. Ивана Григорьевича Истомина называют родоначальником литературы народов севера – ему удалось отразить историю народов хантов, коми, манси, ненцев и зырян.

У народов крайнего севера до советской власти не было своей письменности, и все легенды, рассказы, песни находили отражение в устном народном творчестве. Сама природа севера, самобытность народов возрождала песенное творчество. Понадобилось знание стихосложения. Иван Истомин начал со стихов. Сборники его стихотворений выходили в Московских изданиях, а его картины можно увидеть в окружном музее Салехарда. Широко бытует поговорка "Талантливый человек – талантлив во всем!"

Невольно возникает вопрос: "Как возникла фамилия Истомины и как носители этой фамилии оказались на Урале?". Фамилия Истомин принадлежит к одному из самых распространенных и в то же время древнейших типов русских фамилий, образoванных от мирского имени. Основой фамилии обычно становилось имя отца, причем, как правило, то имя, которым его привыкли называть окружающие. Тогда и появились многие древнейшие русские фамилии, образованные от мирских имен. В том числе и фамилия Истомин, основой которой стало мирское имя Истома. [18]

Ярким примером мирского имени можно назвать Истому Малого, русского дипломата конца XV - начала XVI вв., открывшего в 1496 году по пути в Данию морской путь в Северную Европу из устья Северной Двины вокруг Кольского и Скандинавского полуостровов.

На Урале же Истомины оказались благодаря прихоти Строгановых – богатейших людей России с середины XVI века. Выходцы из разбогатевших поморских крестьян, в конце XV века Строгановы основали в Вычегодском крае соляные промыслы и соляную торговлю. Затем добились от царя Ивана Грозного в 1559 году пожалованной грамоты на владение великопермскими землями на Урале: "Се аз царь и великий князь Иван Васильевич всеа Руссии пожаловал Григория Аникеева сына Строганова, что бил мне челом..."

Благодаря богатству, Строгановы стали желанными гостями не только московской родовитой знати, но и будущего царя Бориса Годунова. В Латухинской Степенной книге сообщается, что в 1574 году сыновья Аники Строганова Григорий и Яков были в Москве и "целили" с большим успехом Борису Годунову раны, нанесенные Иваном Грозным во время одного из гневных разбирательств. Здесь они познакомились с молодыми людьми из окружения Годунова. А поскольку в обширных владениях Строгановых требовались для ведения торговли и фиксации финансовых дел грамотные и преданные им люди, они стали отбирать из приглянувшихся им служивых своих помощников. Таким образом, первая волна Истоминых попала в вотчины Строгановых на Урале.

Другие семьи Истоминых вынуждены были бежать к ним не по своему желанию. Началась великая российская Смута – самая бурная эпоха в истории России. Началом послужила загадочная смерть семилетнего сына Ивана Грозного, царевича Дмитрия, который остался единственным наследником царского престола. Причтение мученика-младенца к лику святых сопровождалось кратким изложением: "Годунов, сам добиваясь трона, несколько раз пытался избавиться от малолетного Димитрия. После безуспешных попыток отравить его, Борис сговорился со своими родными и друзьями совершить иное покушение на его жизнь.

...15 мая 1591 года, около полудня, царица оставила своего сына на попечении мамки Василии Волоховой, которая была участницей заговора. Не обращая внимания на возражение кормилицы, Ирины Ждановой, мамка повела царевича во двор. Убийцы выжидали этой минуты. Осип Волохов взял царевича за руку и спросил его об ожерелье, которое он носил: ребенок поднял голову, чтобы ему ответить, и в этот миг Волохов ударил его ножом по горлу... Тревогу поднял сторож церкви Спаса, ударив в набат. Сбежался народ. Толпа, узнав, что случилось, бросилась на убийц; во время этих беспорядков были убиты Битяговский и одиннадцать предполагаемых его соучастников...

Весть сначала прошла через руки Годунова, который позаботился изменить ее смысл. Было признано, что Димитрий, играя ножом, сам лишил себя жизни. Однако многие исследователи считают, что труп ребенка, погребенный в Угличе в церкви Преображения Господня, не был телом Димитрия. Они предполагают, что вместо царевича был зарезан мальчик по фамилии Истомин, который часто играл с Димитрием. Есть предположение, что семья Истоминых была из Москвы сослана вместе с царицей и Димитрием в Углич, а после трагедии с детьми разделила учать горожан. "Двести обывателей города Углича погибли в пытках, другим отрезали языки, и, наконец, большинство, почти все население, было приговорено к ссылке. Самый колокол церкви Спаса, включенный в огульную опалу, был отправлен в Тобольск".[19]

Трагическая судьба жителей Углича была предопределена тем, что эту драму с убийством надо было покрыть непроницаемой завесой и для этого устранить свидетелей. Царицу Марию, несмотря на ее безысходное горе, отправили в заштатный Никольский монастырь около Череповца, насильно заставив принять монашество. Бояр Нагих, приближенных к царице родственными связями и претендующих на царский престол, пытали в застенках, а затем сослали в глубь России.

Началась ожесточенная борьба за трон между знатнейшими родами бояр: Годуновыми, Шуйскими, Романовыми. Россия впала в полосу междоусобиц и появления лжедмитриев, которые с иноземными войсками и голытьбой разоряли западную часть России и ее столицу – Москву. Для иноземцев в Москве даже была открыта первая в России протестантская церковь в 1601 году. Это было новым явлением для православной России.

Вместе со смутным временем наступила полоса великих обманов народа как временщиками-лжедмитриями, так и быстро меняющимися на троне царями. "Всем своим подданным они обещали благосостояние, а многим даже богатство; но именно с этого 1601 года у большинства не стало хватать хлеба. Вследствие непрерывных дождей и сильного заморозка на Успение погиб весь урожай. Начался страшный голод: родители покидали своих детей, мужья - своих жен; по дорогам голодные, подобные скоту, питались травой; озверевшие матери ели своих детей, а дети убивали своих родителей..." - так описывают летописцы общероссийскую беду в смутное время. И так похожа она на голодоморы в советские годы.

Из прижизненных рассказов отца и архивных записей мне удалось узнать, что была еще и третья волна Истоминых - наши предки-староверы, бежавших на Урал из Москвы и других центральных районов России. Свой длинный путь они прервали у слияния двух рек Иргины и Шуртана, разрезающих серебряной лентой скалистые горы, покрытые непроходимой тайгой. Построили дома из вековых деревьев, выжгли леса для пашен, занимались рыболовством и охотой. Бежав на Урал, они воздвигли деревянную церковь на самом красивом месте, поднявшейся над быстроструйной рекой. Церковные службы велись нашим далеким предком по старым обрядам. Наш далекий предок вел службы, делал первые записи в церковных книгах, вел учет членов общины. Ни рука царя, ни власть Святейшего патриарха не могли дотянуться до обретших свободу Истоминых: до городов Усолье, Кунгур – опорных крепостей предгорий Урала – были сотни верст непроходимой тайги.

Жестокость подавления инакомыслия в православной вере объясняется тем, что выступления раскольников-старообрядцев приобрели черты политического, почти антигосударственного протеста. Для старообрядцев осовременивание церкви, обрядов, привнесение в церковь мирского духа связывались с пришествием на землю Антихриста, вселение его в образ царя, патриарха, воевод – всех тех, кто учинял над ними дикие расправы. В подтверждение этого староверы сжигали себя целыми поселениями с сотнями семей, массовым участием в восстаниях и бунтах доказывая свою верность древней вере. Чистоту церкви, ее традиций отлил в чеканной форме почитаемый старообрядцами Аввакум: "Держу до смерти, яко же приях, не предлагаю предел вечных, до нас положено: лежи оно так во веки веков".

Борясь со староверами, самодержавие и никонианство стремились уничтожить в первую очередь идеологов староверчества: Аввакума, боярыню Морозову, инока Епифания, дьякона Федора и других. Многих сожгли живьем "за великие на царский дом хулы". Наряду с уничтожением староверов и насильной высылкой на Урал и в Сибирь, часть старообрядцев по своей инициативе и свободолюбию бежала от преследований в отдаленные, глухие места земли российской.

Тихая, благочестивая жизнь все разрастающегося поселения Уральских раскольников продолжалась без больших потрясений до 1725 года. По подсказке одного из членов общины, знавшего рудное дело, неожиданно в поселение нагрянула группа людей, посланных из Москвы богатыми купцами Климом Лекиным и Авдеем Рязанцевым. По примеру сказочно разбогатевших на Урале тульских оружейников Демидовых они решили построить железоделательные заводы на реке Иргине. Медно-плавильные печи, заводскую водную плотину, боевые молоты для вытягивания железа, другие заводские постройки создали к 1728 году, как было предписано Горным правлением.За неимением на месте достаточной рабочей силы к Иргинскому заводу было приписано 400 душ крепостных крестьян. С других казенных заводов присланы плотяные и доменные кирпичные мастера. Контролировал строительство завода горный офицер Берлин. Для заготовки древесного угля, используемого для плавки меди и железа, подвозили руды на лошадях. Рубили леса в тайге, здесь широко использовался труд обжившихся в этих местах староверов и казенных крестьян.

Особенно труден был быт угольщиков. Зимой и летом им приходилось жить далеко от поселений - зимой в землянках, а летом в балаганах, построенных из жердей и веток деревьев. Пищу готовили на кострах, продукты привозили в долг из заводских амбаров. Нарубленные из вековых деревьев поленья складывались в кучи, засыпались землей и поджигались. Поэтому эти своеобразные печи назывались "кученками". На древесном угле, вынутом из кученков, выплавляли знаменитое в то время железо марки "соболь". Поселения углежогов назывались "куренями". Работали здесь наряду со взрослыми и дети, как мальчики, так и девочки.

Не лучшие условия труда были и у рудокопов. Под землей выкапывались глубокие ходы и норы, куда волоком, ползком на коленях притаскивали руду, а затем на веревках поднимали ее наверх. Отбивали руду вручную, кирками. Кромешную подземную тьму преодолевали при помощи факелов и лучин.

Несмотря на тяжкий труд и кабальные условия жизни, на "вольные" - негосударственные - земли прибегали все новые толпы людей: находившиеся в бегах крепостные казаки, солдаты, казаки... Возникали все новые поселения, строились новые заводы. Быстро происходило расслоение населения на заводских и приписных крестьян. Заводские мастеровые и служивые люди получали зарплату, имели дома с усадьбой, занимались торговлей. Среди них, становящихся все более зажиточными, было и немало староверов. Было их много и среди голытьбы. Постепенно они принимали новые церковные обряды, стали посещать вновь построенные церкви при заводских поселениях.

С ростом новых поселений ревнители старой православной веры уходили все глубже в глушь непроходимых лесов, создавали скиты и одиночные поселения. Произошел раскол родственных отношений и у наших далеких предков. Толчком к этому послужили события крестьянской войны против царицы Екатерины II – восстание, возглавленное Емельяном Пугачевым.

Крестьянская война 1773-1775 гг. началась на реке Урал и последовательно охватила огромную территорию от Оренбурга до реки Волга. Наряду с казаками, башкирами, работными людьми в состав его отрядов добровольно вошли опытные мастера с уральских заводов, которые изготовляли для мятежного войска пушки и другое вооружение. Поэтому на первом этапе войны Пугачев стремился захватить действующие заводы.

Иргинский железоделательный завод был захвачен большим отрядом башкир в декабре 1773 года. Разозленные сопротивлением со стороны охраны завода и богатой части населения, башкиры повесили на площади нескольких защитников крепости, разграбили продовольственные лавки и заводские кладовые, сожгли все конторские дела, осквернили церковь. Заводские домны и железоделательные цеха были остановлены.

В июне 1774 года во время продвижения отрядов восставших на реку Каму к Иргинскому заводу-крепости подошел сам Емельян Пугачев. Он с большой охраной остановился в шести верстах от крепости в деревне Кошаево. Жарким днем 12 июня отряд привелигированных яицких казаков, одетых в нарядные одежды, при богатом оружии, торжественно вступил в Иргинскую крепость. Было объявлено, что предводитель крестьянского войска Пугачев – это сам царь Петр III, что он не был убит фаворитами своей жены Екатерины, а идет войной на Москву, чтобы свергнуть ее и дать свободу крестьянам, льготы казакам и вернуть старую веру раскольникам. Это было началом великого обмана наших предков, вышедших вместе с многолюдной толпой встречать лжецаря.

Пугачев произвел на заводчан хорошее впечатление: был статен, в барских одеждах, обладал зычным голосом. Он тут же, на площади, отдал голытьбе имущество, награбленное при взятии крепостей и городов, отобрал в свое войско 98 заводских рабочих. Среди них было трое наших далеких предков. Двое их них погибли в боях, а третий был повешен после казни Пугачева. Как раскольнику на его грудь палачи повесили табличку: "Вот тебе крест и борода". Началось преследование других родственников. Они, бросив все хозяйство, бежали в глухие нехоженные лесные дебри – это была уже четвертая волна Истоминых, скрывшихся в лесах Урала.

Под сенью вековых елок срубили они маленький домик-избушку. Окно заделали бычьим пузырем, зимними длинными вечерами изба освещалась горящими лучинами, связки которой хранились на сбитой из глины русской печи. Питались тем, что добывали охотой и рыбной ловлей, хлеб был праздничной редкостью: иногда тайно приносили святые отцы-раскольники, переходящие из скита в скит. Одежду носили домотканную, из льна; воду зимой топили из снега, летом собирали в бочки дождевую воду. Время определяли по солнцу и звездам.

Усилившиеся гонения на яростных защитников старой веры, отказывающихся креститься тремя пальцами в православных храмах, жестокие казни тех раскольников, которые сражались в войсках Пугачева, вынуждали свободолюбивых людей уходить все дальше в таежную глушь. Увеличивалось количество семейств и в том глухом месте, где была срублена изба Истоминых. Под раскидистыми, могучими елками поставили свои неказистые избушки семейства Кузнецовых, Петковых, Тебеньковых и Федяковых. Чтобы отличить это поселение от других, таких же тайных, его среди старообрядцев называли по началу "зимовье Истомина под елками", впоследствии нанесенному на карты под названием Большой Подъельник [20], а в версте от него возникло новое поселение из числа отделившихся от родителей их детей – Малый Подъельник.

Гонения на староверов затихали и вновь ужесточались. Поощряемые властью и  разбогатевшими промышленниками и торговцами, некоторые старообрядцы поддались соблазну легализовать монастыри-скиты близ крупных городов со школами, сиротскими домами, богадельнями и приютами. На Урале была создана Пермская духовная миссия по обращению раскольников в православие и единоверие. Так старообрядчество стало сближаться с властью и православной церковью, вынуждая истинных приверженцев веры уходить все дальше и дальше в леса и недоступные дебри Урала, а Святая Планида благодаря вековой традиции начала превращаться все более в тайное хранилище святынь и в место по подготовке старообрядческих священников-мессий (на Урале даже в лучшие времена их количество не превышало 10 посвященных).

Старообрядческие семьи старались дать хорошее образование своим детям, в  официально разрешенных школах и в пустынях детям преподавались чтение и письмо на старослявянском, арифметика, церковное пение. Популярным было приглашать посланцев скитов для обучение детей на дому. Источником знаний служили Библия, рукописные грамматика и арифметика. В результате грамотных староверов среди крестьян и работных людей становилось все больше и больше. Интерес к чтению рос, и во многих семьях печатные и рукописные книги передавались из поколения в поколение. Семейному воспитанию уделялось необычайное внимание, и что интересно, воспитанием и образованием занимались в скитах женщины – немудрено, что эта динамика вошла в противоречие с православными канонами. С 30-х годов XIX века начался очередной многолетний погром старообрядчества, особенно жестко направленный против его старшин и священнослужителей. Строптивых раскольников бросали в тюрьмы, заковывали в кандалы и отправляли на тяжелые работы в рудниках и плавильных заводах все дальше и дальше на север. Несмотря на жестокость расправ, раскольники восставали целыми заводами: в 1840 и 1841 годах восстания впыхнули на Нижнетагильском заводе и среди ревдинских углежогов.

Во всем царил хаос: в политике, в обществе, в религии и в семейной жизни. Лишь скиты староверов, запрятанные мудрыми предками в глухих таежных местах,остались нетронутыми и превратились в духовные островки истинной веры, вызывающие еще большую ярость КГБ.

Во время коммунистических погромов, преследований, доносительства и расстрелов староверов Святая Планида продолжала свою свыше указанную миссию. Не нашелся тот Иуда, который бы навел на это чистое место коммунистов – верующие ценой своей жизни оберегали тайну отцов.

Глава 3. И Свет во тьме светит

"Тысячи путей ведут к заблуждениям, а к истине только один."

Поколения Истоминых выжигали тайгу, корчевали пни, готовили выпасы и хлебные поля. Род Истоминых отличался фанатичным трудолюбием и бережливостью. Из поколения в поколение передавались духовные традиции, вера в христианские заповеди, знание старославянского языка и письма.

Наш пра-пра-прадедушка Иван Истомин со своей многочисленной семьей от зари до зари отвоевывал у леса землю, годную под пашни и выпасы скота. Поэтому его сыном Петром Ивановичем было унаследовано согласно земельного плана около 80 гектаров удобно расположенных черноземов, на которых наши пращуры трудились в поте лица до коллективизации 1930 года. Петр Иванович Истомин, надорвавшись на тяжелой работе, умер молодым. Ему не было еще и 30 лет. Эта беда подкосила семью в 1873 году. Сразу нарушились устои большой патриархальной семьи: три брата, жившие в доме Петра, потребовали у деревенского схода земельных паев, и им выделили из родового клина по 20 гектаров и разрешение на самостоятельное строительство домов.

У нашей 28-летней прабабушки Степаниды осталось на руках после смерти мужа трое детей: старшей Анне было 8 лет, средней Марии – 6 лет и младшему сынуТрофиму – 11 месяцев. Молодая вдова вставала до рассвета, доила корову, обихаживала домашний скот, запрягала лошадей и, посадив детей в телегу, отправлялась в поле. Здесь, усадив детей под навес, она пахала и боронила, а затем из лукошка с зерном засеивала вспаханную землю. Изредка подбегала к зовущим ее детям, давала им еду и вновь убегала летом на покос, ближе к осени на жнивье, где серпом жала рожь и вязала ее в снопы. Так продолжалось до темноты, когда готовился нехитрый ужин на костре и наступал тревожный за судьбу детей сон.

Над семьей всегда витал страх потери кого-либо из детей. Они всегда были одни: летом в поле, зимой в избе, вместе с вновь народившимися домашними животными. Когда, запрягая в предутренней темноте наощупь лошадь, прабабушка Степанида Осиповна поскользнулась и вывихнула ногу, хозяйничать с недетской ответственностью стала восьмилетняя дочь Анна: ранним утром на железной печке грела воду для коровы, давала сено овцам, месила тесто и при помощи матери пекла хлеб в русской печи. А днем ее ждала уборка в хлеву, уход за лощадью и другие многочисленные заботы.

Как в поговорке "Беда не приходит одна" одновременно с матерью тяжело заболел ее маленький сын Трошенька – надежда всей семьи: единственный мужчина. Степанида - молодая вдова, моя прабабка - безутешно молилась Богу все ночи напролет, стоя на коленях и, наклоняя в поклонах голову до пола, она истово смотрела на лик Христа, смотревшего на нее с божницы в углу. Она просила, она умоляла Бога только о том, чтобы он даровал здоровье ее сыну.

В студеную зимнюю ночь, когда сыну стало совсем плохо, Степанида дала обет: "Боже, помоги сыну выздороветь, и я пойду летом в Верхотурский монастырь, чтобы приложиться к мощам Семиона Праведного."

И случилось то, о чем она просила. Трофим медленно пошел на поправку, да и сама Степанида вскоре поднялась с постели и взялась за хозйство. Летом верная своему слову любящая мать отправилась в путь. Попросив соседей присматривать за детьми, она вскинула на плечи котомку с едой, двумя парами запасных лаптей, поклонилась родному дому и, сопровождаемая плачущими дочерьми, вышла за околицу деревни. Путь ее был долог и труден: через Кунгур, Кын, Нижний Тагил – где дорогами, а чаще напрямую тропами. По пути она встретила таких же богомольцев и убогих, и жарким июльским днем они вышли из лесов к Верхотурской заставе.

Вид города [21] поразил Степаниду и ее спутников – они не бывали до того нигде, кроме соседних деревень. На левом берегу Туры перед их глазами предстал Троицкий Кремль с зубцами и бойницами, высокоглавая Покровская церковь с жемчужиной русского зодчества Свято-Троицким собором, Знаменская и Воскресенские церкви. Приложившись к мощам Семиона Праведного [22] и набрав живительной воды, Степанида благополучно вернулась домой. Все ее несчастья, как и несчастья всей семьи, надолго прекратились: Трофим выздоровел, дочери сноровисто вели хозяйство, да и сама вдова почувствовала небывалый до того прилив сил.

Братья покойного мужа Петра Ивановича к этому времени обзавелись зажиточными хозяйствами: построили дома пятистенные, с горницами, с большими усадьбами в центре большого села Соколье. Самого старшего из них, грамотного и рассудительного Григория Ивановича, избрали старшиной волости. Он переизбирался несколько раз и благодаря ему Соколье стало очень зажиточным. На первых порах братья мужа помогли Степаниде Осиповне материально: купили породистую корову за 15 рублей, вторую лошадь – за 30 рублей, подарили подросшим детям новую одежду.

Однако по традициям рода и правилам сельской общины эта помощь должна была быть отработана. И действительно, в последующие годы Анна и Мария в домах своих богатых родственников нянчились с их малыми детьми, а Трофим батрачил несколько лет на далеком хуторе у Григория Ивановича. Так продолжалось до 1892 года, когда встал вопрос о женитьбе Трофима.

Трофим подрос и зарекомендовал себя трудолюбивым, знающим землю хлебопашцем, но семья по-прежнему проживала в стареньком на два окошечка домике, на краю деревни, у искусственного озерка. Пришло Трофиму время жениться, и в 1892 году семья занялась выбором невесты, подключились к этому и ближайшие родственники из другой деревни.

Однажды морозным утром Семен – брат Степаниды – приехал со свахой и уговорил сестру поехать свататься в марийскую деревню Озерки, где у его знакомого Федора жила сиротой дочь его умершего брата Арина. Невесте было 20 лет, Жила она в дому своего дяди за домработницу и слыла искусницей на все руки. Невеста и жених до помолвки ни разу не видели друг друга, но законы сельской общины были таковы, что за молодых могли решать вопросы родственники. Поэтому молодожены при венчании в церкви на вопрос священника: "Согласен ли ты взять в жены (мужья)..." ответили "Да", чтобы не обижать родственников.

Уже на другой день после свадьбы Арина и Трофим молотили цепями зерно и провеивали его на гумне.Арина обливалась слезами – не привыкла она в доме дяди к тяжелому труду. Семен, видя, как надрываются молодожены в тяжелейшем труде и заботах о первых малышах [23], помог Трофиму в покупке сельскохозяйственного инвентаря через контору русско-американского общества "Мак-Кормик". Земли, доставшейся по наследству, было много, поэтому понадобились и жнейка, и плуг. Семья, к тому времени насчитывающая десять человек, включая Степаниду и Анну, билась над увеличением запашки земли и разведением породистого скота, отказывая себе во всем.

Трофим, зная грамоту, интересовался передовой агрономией, что помогало ему в расширении хозяйства, а дети, подрастая, прибавляли рабочих рук. Так постепенно и стал появляться достаток, но семья по-прежнему жалела денег на постройку нового дома. Экономили на еде, одежде, обуви, чтобы приобрести новую технику. Особенно экономным был Трофим, его в деревне прозвали "Курап" - что значит "скупой" или "слишком бережливый" - из-за того, что он даже в церковь шел босой и только перед входом надевал новые сапоги.

Интересно, что, будучи скупым, мой дед никогда не был жадным или нечестным. Наши деревенские долго мусолили историю, связанную с Курапом. Может быть, именно потому Бог был всегда на стороне нашей семьи: вера в Бога, честность, порядочность и жертвенность, а также экономность и тяга к образованию прививались детям из поколения в поколение, и семья в основе своей перенесла вопиющие страдания и ужасы Гражданской войны, сталинских репрессий и Отечественной войны.

Еще Федор Достоевский сказал: "Если хотите переродить человечество к лучшему и почти что из зверей поделать людей, то наделите их землею и достигнете цели". Александр II отменил крепостное право, Столыпин в XX веке начал земельную реформу – а в результате те самые коммунисты, обещавшие равенство и уничтожение самодержавия, закончили национализацией земли и уничтожением умеющих хозяйствовать крестьян.

Когда еще проказа революционных преобразований не докатилась до уральской глухомани, Семен – бездетный брат Степаниды, взявший в сыновья ее сына Ивана, – выкупил с односельчанами Дубовую рощу на Иргинской горе и лелеял ее до 1917 года. Члены общины, связанные круговой порукой, отвечали за честность своих односельчан. Они же следили чтобы земля использовалась по назначению, а леса восстанавливались после порубок. Зажиточные или, как их называли, "справные" крестьяне, прикупив земли, берегли леса для внуков и гордились их долголетием. Иван Истомин, начиная с 9-летнего возраста, круглогодично обихаживал это чудо природы: собирал сушняк, вырубал засохшие деревья, корчевал пни, прорубал просеки и засеки.

Главную опасность для рощи представляли набеги заводских людей, по-воровски рубивших не только могучие дубы на дрова, но и молодые деревья. Из дуба мастерили мебель, пользовавшуюся большим спросом. Так Иван и умер в 19 лет, избитый и брошенный на снегу, защищая свою рощу от жадных до дармовщины, а потому агрессивных мужиков и парней, оторванных от земли и потерявших с природой духовную связь. Все, что они видели, – это сколько денег им могло принести каждое срубленное дерево. Вот уж воистину – "не видели они леса за деревьями". А памятником Ивану и добрым делам односельчан, защитившим и сохранившим Дубовую рощу, стало то, что сохранена она до наших дней и является Всероссийским памятником природы и находится сейчас под охраной государства.

В результате столыпинских реформ очень стало заметно расслоение крестьян, деревни и заводских поселков. Коренное сельское и заводское население за многие годы обзавелось добротными домами, новыми надворными постройками. Поэтому все меньше находилось желающих на обзаведение земельных участков. Тогда самые дальние участки, лесные массивы стали отдавать переселенцам из Белоруссии. Переселение из безземельных губерний было организовано за счет государства. Кто имел лошадей – везли свои семьи и скарб на подводах, безлошадным подводы предоставляли местные власти по пути следования. Пункты питания обеспечивали бесплатный проезд.

Переезд занимал многие месяцы, а иногда и годы. Переселенцы искали и выбирали места получше, но им, как правило, предоставляли бедные земли, отдаленную лесную глушь, бездорожье. Болезни, эпидемии, вызванные путевыми лишениями, косили людей и к местам переселения семьи приезжали, часто потеряв одного из кормильцев или кого- то из детей. В лесную глушь земель графа Поклевского привезли семьи из Могилевской губернии. Оставив их под раскидистыми елками, местное уездное начальство забыло о своих обещаниях.

Чтобы выжить, могилевские мужики срубили избы из вековых деревьев, наладили кустарное производство кадок, сундуков, кухонной утвари. Их стали называть "кустарями". Организовав артели, они во многом способствовали развитию кустарного промысла, проникновению на Урал новых ремесел. Неся лишения, невзгоды, они сумели за короткое время обжить эти глухие места, топи, лесные буреломы.

Новшества пришли в сферу образования, торговли, в быт людей, всколыхнув патриархальный, крестьянский уклад местных жителей. Одни приветствовали эти новшества, другие враждебно принимали их и настороженно проезжали мимо вновь построенных деревень и хуторов. Начались невиданные в этих местах случаи воровства в никогда до того не запиравшихся избах, увод скота, пьянство. Все это было чуждо потомкам староверов, вызывало глухое недовольство, которое со временем переросло в борьбу против этих новшеств, а вскоре и добавило огня в Гражданскую войну.

Жизнь же в деревне шла своим чередом и менялась на глазах. Почти в каждом селении появились магазины, продуктовые лавки, в заводских поселках – отделения Кредитного банка. Быстро расширялась кооперативная торговля. В деревне появились представители немецкой фирмы "Зингер", коробейники с товарами стали постоянными посетителями крестьянских дворов. Они назойливо предлагали свои товары в кредит с рассрочкой на месяцы и годы.

Денежная подать с используемой земли была понижена, а закупочные цены, наоборот, повышены. Так, например, цена коровы поднялась с 15 рублей до 25, овса с 12 копеек за пуд до 25-30, а мука с 45 копеек до 70 за пуд. Многие хозяйства круто пошли в гору – среди них и хозяйство Трофима Истомина, который своими методами его ведения и честностью заслужил добрую репутацию во всей округе,

Василий Семенович имел два магазина в Нижнеиргинске и владел мануфактурным складом с магазином в большом селе Богородском. В магазине работали приказчики под наблюдением его жены Марии Ивановны – женщины своенравной и крутого характера. В самом богатом, каменном магазине с двумя стеклянными витринами и красочной вывеской "Торговый дом В. С. Шаронова" она совместила свои домашние покои с гостиной, спальными и оранжереей.

Всех состоятельных покупателей она с обворожительной улыбкой встречала у входа, вела на второй этаж в гостиную, где за чашкой кофе разузнавала заводские и домашние новости посетителя. В это время по указанию хозяйки приказчики подбирали товар, клали его в красочные коробки и, низко кланяясь, провожали гостя до легковой качалки, запряженном рысаком. Денег Мария Ивановна с таких покупателей не брала, а записывала долги в особую толстую тетрадь. Поэтому ее услугами часто пользовались не только местные модницы, но и заводское начальство, купцы, поскольку цены на складах Марии Ивановны были воистину отменные. Сам же Василий Семенович часто был в разъездах, закупая товары в Нижнем Новгороде, на Ирбитской ярмарке или заключая сделки в самых отдаленных поселениях на севере Урала.

Неожиданно для постоянных покупателей в августе 1912 года магазины Шаронова закрылись. Теплой отдыхающей от жары ночью Василий Семенович вдруг постучал в окошечко избушки Трофима Истомины. Был самый разгар уборки урожая, и вся семья Трофима выехала на полевой стан. Трофим Петрович изумился, увидев изменившееся всегда такое холеное лицо и особенно лихорадочно бегающие глаза Василия Семеновича.

- Что случилось? - ночной гость протянул Трофиму тяжелый сверток, завернутый в пергаментную бумагу и попросил его закопать пакет в землю в надежном месте. Вид загнанной, мокрой от пота лошади, запыхавшийся голос Василия – все говорило о том, что все десять верст от Нижнеиргигска он проскакал одним махом.

На следующий день тревожная весть взбудоражила всю округу. Прибыл губернский пристав с двумя урядниками,чтобы арестовать Василия Семеновича. Вместе с ними приехал управляющий Кредитным банком из Нижнего Новгорода, где много лет брал деньги под залоговые обязательства Василий Семенович, владелец местного магазина. Обман стал слишком очевидным, и пришло время ареста.

Взойдя на высокое крыльцо, суровые гости увидели нарядно одетую Марию Ивановну, с обаятельной улыбкой вышедшей им на встречу. Она сделала изумленное лицо, узнав о банкротстве своего супруга и большом долге банку за просроченные обязательства. В ответ на гневные обвинения и нелицеприятные упреки банкира она вывела из спальни Василия Семеновича. Все ужаснулись: перед ними стоял круглый идиот, мычащий и дико вращающий глазами. Мария Ивановна показала медицинские документы о психическом заболевании и невменяемости Василия Семеновича, а также нотариальные бумаги о том, что несколько лет владельцем магазинов и всей недвижимости является она, а не Василий Семенович.

И пришлось бы уехать губернской комиссии "не солоно хлебавши", как вдруг в гостиную вбежал Трофим Петрович. Он подал тяжелый сверток приставу, тот развернул его, и... гости ахнули: перед ними тускло переливаясь, лежали столбиками сложенные золотые монеты. Были вызваны волостной староста, писарь, нотариус и в присутствии всех сделана опись золота. Всего насчитали 17 тысяч 480 золотых рублей в новеньких царских монетах – десятках.

Людская молва по-разному оценила поступок Трофима: от оценки "Молодец, по божеским заповедям сделал" до "Дурак, упустил свое счастье!".

После этих событий судьба Трофима перевернулась. На тайном сходе староверов ему доверили вести все светские дела скита Святая Планида.

--------------------------------------------------------------------------------

[1 ] Планида – тщательно законспирированный старообрядческий храм, обычно скрытый в дебрях тайги.

[2] Киржаки – особая группа работных людей из староверов, известных своим трудолюбием,. Вели обособленную жизнь. Молились двуся перстами.

[3] Обращение 1994 г.

[4] Дед подтвердил своей смертью свой жизненный принцип: непротивление злу насилием, вы скажите, "толстовшина", и окажитесь правы – Игнатий прочел почти всего Льва Толстого и с радостью следовал его убеждениям, гармонируюшим с его верой.

[5] Городок Чекистов в Свердловске – единственный в стране. Архитектор Антипов из г. Ленинграда построил комплекс, если посмотреть с высоты птичьего полета, в виде серпа и молота - символа социализма. Уголок коммунизма в 30 годы, созданный только для чекистов. Уникальный памятник конструктивизма воплотил в себе попыткипретворения коммунистический идей в жизнь: квартиры в комплексе были просторными, но без кухонь. Предполагалось, что женщины при коммунизме должны быть свободны от рабского труда - бесценное время , которое необходимо на построение светлого будущего.Подобные квартиры с фабрикой-кухней были построены на ул. Ленина 52.

[6] Галина Истомина ушла на фронт медсестрой. На фронте она встретила своего мужа Сергея – офицера КГБ и после окончания войны они провели многие годы в Германии и Дании.Галина и ее дети, родившиея за границей, свободно говорят по-немецки и имеют прекрасное образование.

[7] ПЛАНИДА – тайноеместо хранения реликвий, старинных рукописей, икон и древних книг староверов – их духовный центр. П.И.

[8] НАСТ – ледяная корка на поверхности снежного покрова, образуюшаяся в результате кратковременного таяния верхнего слоя снега под солнцем и последующего замерзания в ночное время.

[9] ЛАПТИ -легкая обувь, сделанная из лыка, содранного с липового дерева.

[10] СКИТ – тайное место для богослужений и жилья староверов, не признавших церковных реформ Никона 1653-56гг. Звали их раскольниками и старообрядцами.

[11] НОДЬЯ – зимний костер для обогрева, сделанный из трех-четырех бревен, положенных друг на друга.

[12] ТРЕУХ – зимняя шапка

[13] ГАЙТАН – шнурок, на котором носили нательный крест.

[14] СЕНИ – неотопляемая прихожая

[15] БОЖНИЦА – полка для икон, крепящаяся в красном углу дома, обычно смотрящем на Восток.

[16] ЗАГНЕДОК – уголок русской печи, где готовила и горячей хранилась пища.

[17] Книги старого Урала. Свердловск. Средне-Уральское книжное издательство, 1989. стр 65.

[18] Тупиков Н.М., Словарь древнерусских личных имен. СПБ, 1903

[19] Казимир Валишевский. Смутное время. СП "Квадрат" 1993.

[20] "В еловом лесу молиться, в березовом лесу веселиться" - поговорка нашей деревни Большой Подъельник.

[21] Основан в 1598 году. Свято-Троицкий собор Верхотурья включен Международной конвенцией в Гааге в число наиболее значительных архитектурных памятников мира.

[22] Через 50 летсоветская власть дала разрешение на разграбление церквей и расстрелы служителей. Мощи Святого Семиона Праведного были выброшены раки и осквернены. Монастырские покои приспособлены карательными органами под пыточные казематы а позже в колонию для малолетних преступников. После изменения политической обстановки в России, в 1995 году чудом сохранившиеся мощи вновь перенесены в Верхотурье и началось медленное восстановление храмов монастыря.

[23] Игнатий родился в 1896, Иван – 1898, Антонида – 1902, Гриша – 1906, Аграфена – 1910, Ефим – 1912.

Продолжение следует

Шривпорт, Луизиана, 2004 


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования