Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Лидия Истомина. Жизнь души. Книга о возрождении методизма в России. Часть 4. Возлюби ближнего своего. Кремлевские знакомые. С крыльями за спиной. [протестантизм]


Часть 1 здесь. Часть 2 здесь. Часть 3 здесь

Часть 4. Возлюби ближнего своего

В октябре 1992 года я открыла Двайту свою тайну: мнебыло видение, поведать о котором было бы просто неудобно кому-либо другому, кроме него – моего духовного наставника. В России говорят: если мы говорим с Богом, то это называется молитвой, а если Бог говорит с нами, то это называется шизофренией. Одна из моих двоюродных сестер и так уже сидела на каждой моей службе с тетрадкой, тщательно конспектируя мои проповеди, не веря, что я была в полном рассудке,когда согласилась стать пастором. Сколько верующих боится ступить на путь служения и особенно говорить о своих откровениях, ими услышанных или увиденных, из опасения прослыть элементарно чокнутыми?

В моем видении я видела себя быстро и уверенно идущей через колоннаду ярко освещенных и по-царски обставленных комнат, казавшуюся нескончаемой, после чего я вошла в круглую ротонду с высоким куполом. Как только я оказалась в центре ротонды, я превратилась в голубя и с уверенностью взмыла вверх, под самый купол. Я видела изумленное лицо Двайта, но рассказа не прекращала, тараторя от радости. Когда я закончила свое экстраординарное и такое убедительное, на мой взгляд, повествование, то услышала немедленный приговор:

"Это откровение смерти! Ты скоро умрешь!"

Меня такая безнадежная интерпретация не устроила. Никогда не возражавшая своему учителю до той минуты, я неожиданно для себя самой его отвергла как человека, ничего не понимающего в русской духовности:

"Неправда! Бог избрал меня для чего-то совершенно нового! Вот что означает это видение, Он дал мне крылья, научил летать. Бог не позволит мне умереть!"

Всю мою жизнь я старалась шагать только на "зеленый свет", живя только по правилам. А став пастором, я вдруг проскочила на "красный свет" и сделала это без длительного раздумья.

Православные относились ко мне двояко: архиепископ Уральский Мелхиседек принял меня, с самого начала как свою родную внучку. Он даже позволил мне зайти в алтарную часть храма Святого Иоанна в Екатеринбурге – или Ивановской церкви, как его именовали горожане – святая святых, куда входят только православные священнослужители, конечно же, только мужчины. С легкой руки Майи Иннокентьевны, я стала у Мелхиседека частым гостем в епархии, а когда приехали епископы Ханс Ваксби и Вильям Оден в сентябре 1991 года, он принял и их с искренним и открытым сердцем, веря в возможное сотрудничество двух Церквей. Мелхесидек поразил методистских лидеров своим знанием Джона Веслея – родоначальника методизма. Молодые же священники обычно, глядя на меня, переглядывались и вслух комментировали, негромко посмеиваясь: "Лидия – такой же священник, как и мы, только в юбке! Юбка, ряса – какая разница!" Другие же плевались, "Тьфу, ересь какая! Женщина должна в церкви молчать!"

Протестантские пасторы тоже не могли прийти к одному мнению, когда проигнорировать меня уже было нельзя. Как-то мне позвонил отец Франциск, представившийся лютеранским священником. Я с радостью спешила на встречу с братом по вере, пока не увидела странную фигуру рядом с памятником Александру Попову около Главпочтамта, где мы договорились встретиться. Без сомнений, это был довольной симпатичный высокий мужчина, но не это меня шокировало, а его берет. Это был не просто берет, а голубой бархатный берет в стиле Тибальда из известного когда-то фильма "Ромео и Джульетта".Такого чуда я в нашем городе еще не видела. Мне хотелось пройти мимо него и потом извиниться, что я опоздала - вдруг кто-нибудь меня узнает! Наш разговор свелся к одному: женщина не может быть лидером Церкви, она не может быть пастором. Отец Франциск сыпал цитатами из Библии, а я терпеливо слушала. Я уже знала, что меня призвал Бог, и я не нуждалась в его разрешении, но решила подыграть:

"Кто же тогда будет в моей церкви проповедовать? Даже у меня еще нет теологического образования!"

"А вы меня возьмите! Моя церковь маленькая, не растет, а ваша так быстро темп набирает, я бы вам очень подошел!" И тут я решилась на хитрость:

"А кто же вас научит, что такое методистская церковь? Кто вам расскажет, что нужно делать и как проводить службы?" Выпалив, я ждала ответа. Отец Франциск не предвидел подвоха и с мягкой разрешающей улыбкой заключил:

"Вы, конечно! Вы меня и научите!"

"Если я могу учить Вас, Вас - бакалавра теологии, то почему я не могу учить моих прихожан?!" Казалось, я произнесла каждый слог отдельно, чтобы закончить наш разговор. Отец Франциск задумался, потом вдруг положил свои руки мне на плечи и величественно произнес: "Учите!"

По-разному меня воспринимали и многие из моих прихожан! И я их не винила за сомнения! Россияне не могут представить церковь вне храма, а наши богослужения проходили к этому времени в большом зале бывшего Дома Политпросвещения, на заднике сцены которого свисал гигантский портрет Ленина. Лена Тищенко заказала в тюрьме не менее внушительный деревянный крест, который вскоре висел перед зашторенным портретом Ильича. Но мы-то знали, что он там, и иногда на эту тему подшучивали. Многие из моих прихожан были в прошлом коммунистами, включая и моего отца. Папа, думая, что его родителей раскулачили, долго в партию не вступал, боясь, что откроется его прошлое. Поэтому, став коммунистом после сорока, партбилетом дорожил. А вот с началом церкви пришел в партком университета и положил свой партбилет на стол, разгневавшись на то,как ко мне отнесся один из коммунистических лидеров этого же университета. Папа всегда не только заступался за меня горой, но и не боялся испортить свою репутацию. Так что все мы – бывшие атеисты и коммунисты – теперь сидели вместе в одном зале, где когда-то десятилетиями провозглашались иные лозунги, пытаясь восстановить давно утерянный духовный баланс нашего воистину сконфуженного в те годы мира.

Мои прихожане, выбрав меня своим пастором, теперь предъявляли ко мне самые строгие требования, как будто бы я не выросла с ними в одном городе и не ходила по тем же улицам.

"Лидия, у нас сегодня причастие, надеемся, что ты постилась перед причастием, как православные священники делают!" Многие из них, казалось, забыли, что некоторые православные священники любят поесть и выпить. Как женщине мне надо было прилагать намного больше усилий, чтобы быть достойной своего сана, чем мужчине.

И я не роптала и, стараясь не пропустить ни одного замечания, стала поститься, перестала употреблять косметику и начала одеваться более приглушенно – иначе никто не верил, что я пастор. Когда-то я так любила танцевать, особенно цыганочку и надевать яркие юбки, а теперь вдруг превратилась в синего чулка, чтобы, не дай Бог, не оскорбить кого своим мирским поведением. Вспоминалась первая встреча с Двайтом, когда он меня поразил своей человечностью, обыденным видом и простыми манерами, сама же я становилась полной его противоположностью.

Мои прихожане даже спрашивали, нет ли у меня месячных в дни причастия или крещения, чтобы не прикоснуться к "нечистому", особенно когда касалось крещения их детей. Ну тут уж я ничем помочь не могла. Я женщина, Бог меня такой сделал, значит, Он решил, что я могу быть пастором. Он меня призвал!

Люди в меня поверили, и, раз уж я добровольно ступила на путь служения, став первой женщиной-пастором, со всеми вытекающими отсюда последствиями, то и не обижалась. Но все-таки иногда чувствовала себя попавшей в ловушку: обратного хода не было. В моей ситуации Бог "черного хода" не предусмотрел. Оставалось лишь молиться и мысленно разговаривать с дедушкой. Уж у него-то было чему поучиться с точки зрения самопожертвования и стоицизма. Так я начала поститься и вновь погрузилась в молитвы и чтение православных книг, становившихся к тому времени все более и более доступными.

Мне все казалось ясным. Чем больше я отдавала от себя, тем больше Господь открывал для меня ресурсов: мне хватало всего 3-4 часов сна и немного еды, чтобы работать, проповедовать, летать в другие города, возить по России американские группы, приезжающие все чаще и чаще. Господь благословлял меня, открывая для меня двери и сердца, наглухо для меня до того захлопнутые, посылая нам все больше и больше сторонников не только из Луизианы, но и из Теннеси, Оклахомы, Миссури, Флориды, Миссисипи, Техаса и Канзаса. Я познала силу молитв всех этих незнакомых до того людей, ставших сестрами и братьями во Христе.

В этой стремительно набирающей обороты новой жизни, я неожиданно потеряла свою такую необходимую связь с семьей. Когда-то я была абсолютно фанатичной мамой, а теперь мой муж, с которым мы уже стали теперь просто друзьями, вынужден был быть для наших детей и папой, и мамой. Я же, если и была в городе, то пропадала либо на новой точке – шла реконструкции здания под наш новый приют, либо мчалась в мэрию или облисполком, либо сидела часами на телефоне. Все было как у Жванецкого: мои дети учились узнавать меня по фотографиям.

Никак не давалась мне заповедь Иисуса "Возлюби ближнего своего, как себя самого". С первой частью как будто проблем не было, а вот вторая часть просто не доходила! Всегда дедушка стоял перед глазами, все всем отдающий, ничего лишнего себе не позволяющий. Уж он-то ближнего своего всегда ставил выше себя! Никак до меня не доходило, что нужно любить и себя, и время уделять себе. А в голове так и свербила, не давая покоя, инструкция Христа: "Кто же любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто любит сына или дочь более Меня, не достоин Меня, и кто не берет креста своего и не следует за Мною, не достоин Меня" (Матвей 10.37-38), а я, при всем моем старании быть достойной Христа, всем своим естеством сопротивлялась подчиниться: я никогда не смогла любить своих детей меньше. Так и пряталась за занятостью, считая это своего рода "уменьшением своей любви". А вот крест взвалила на свои плечи с легкостью и уверенно продолжала идти дорогой деда. Но сомнения все равно одолевали.

Меня все больше смущало это очевидное противоречие двух заповедей: как же можно возлюбить себя самого, не любя свою семью? Разве семья не часть меня, и зачем тогда Бог сделал меня сначала матерью, а потом только служителем? Почему Он тогда не призвал меня еще подростком и не сделал меня монашкой?

Все складывалось так хорошо, как вдруг я споткнулась: после каждого визита в тюрьму я была совершенно опустошена, как будто моя чаша вдруг опустела и не успевала наполниться за короткие часы отдыха. Христианский психолог из Америки приехала в нашу церковь с визитом и, понаблюдав за мной во время службы, вдруг вынесла мне приговор:

"Лидия, ты ничего для себя не оставляешь! Ты не знаешь, как себя защитить! Так ты не протянешь и двух лет..." Я просто окаменела после такого диагноза и забыла спросить, что же я должна изменить. Но она уже продолжала.

"Тебе необходимо построить стену между собой и теми, которых ты крестишь!" Но тут я уже и спрашивать не хотела, как же я могу через так называемую стену крестить! Крещение тогда не будет настоящим!

"Я не могу крестить через стену, я не могу любить через стену!"

С каждым заключенным я умирала для греха и воскрешалась к жизни. После каждого крещения я чувствовала себя почти пустой, но каким-то чудесным образом моя сила и энергия восстанавливались.

Ближнего своего любить не всегда легко – все мы со своим норовом, убеждениями и привязанности, а вот врага и вовсе тяжко. Как Лена Тищенко как-то с горечью призналась: "Все мы совки!" - нам предстоял долгий и длительный путь очищения от "совковости" к давно побледневшему образу Божию.

Как ни старалась я всех любить, но во мне еще было слишком много мирского по сравнению с моим дедушкой. Уж он-то никогда врагов не имел, потому что всегда всех прощал. Иногда просто расплачусь и думаю, как в детстве, бросить все и стать снова нормальным человеком, не пастором! Моя сестра сначала пыталась меня вразумить, чтобы я не доверяла новым людям слишком быстро и не прощала предательств слишком уж легко, а потом махнула рукой: "Ну что с тобой делать? Наверно, такой уж тебе Бог дар дал - кто я, чтобы тебя учить?"

Все помогали, как могли, всем вместе было намного легче. Мои родители, сестра и Сергей работали рядом со всеми, не досыпая и не ропща, и в этом и был главный источник моей силы: мы молились, плакали и смеялись вместе. Я училась у своих прихожан стойкости и мудрости, терпению и покорности. Их энтузиазм свидетельствовал о присутствии Духа Святого, и их вера давала мне удесятеренное вдохновение. Американский христианский психолог была не права!

Ибо "оправдавшись верою, мы имеем мир с Богом через Господа нашего Иисуса Христа, через Которого верою и получили мы доступ к той благодати, в которой стоим и хвалимся надеждою славы Божией. И не сим только, но хвалимся и скорбями, зная, что от скорби происходит терпение, от терпение опытность, от опытности надежда, а надежда не постыжает, потому что любовь Божия излилась в сердца наши Духом Святым, данным нам". (К Римлянам 5:1-5)

Кремлевские знакомые

Ситуация с едой в Екатеринбурге ухудшилась до абсурдного уровня для XX века и для такой развитой страны, как наша. К тому времени мы с папой уже выступили в Луизиане на годичной конференции в июне 1991 года и встретились с воистину пламенными христианами. В Луизиане я удивилась, что Павел Истомин – мой отец – вызывал больший интерес, чем я. Папа же смеялся: "Ну ты сама подумай, Двайт привез меня показать, как он обратил коммуниста в христианство! Такого американцы еще не видели!" У папы сразу появилось множество друзей – ветеранов войны. Тысячи людей предлагали свою помощь нашей церкви, поэтому, когда моя сестра Ирина и Лена Тищенко снова на меня поднажали, я уже без всякого стеснения обратилась к нашим американским друзьям за помощью. Двайт был рад просьбе, но поставил одно условие:

"Лидия, ты должна организовать мне встречу с Наиной Ельциной!"

Опять двадцать пять! Ну что с ним было делать?! "Да зачем же Вам Ельцина? То мужа, то жену вам надо! Я же их совсем не знаю! Это просто трата времени! А у меня здесь столько работы! Ваши же поручения выполняю: то с нефтяниками встречаюсь, то с камнерезными компаниями!" Но Двайт, преданный своему видению помощи России, на переговоры не шел, да было и понятно. Папа мне все толково дома разъяснил, но я не разделила его позицию:

"Двайт же политик! Ему эполеты нужны, а встреча с Наиной – теперь уже женой первого российского президента – ему принесет нужные лавры! Наивная ты моя! Когда ты только повзрослеешь?" Я перехватила папину ироническую усмешку.

Может, прав был Христос на счет своего требования оставить свою семью? Все время приходилось спорить с папой. Мама же верила Двайту всей душой:

"Ну что ты все к ней цепляешься, Павел! Двайт для нашей семьи столько делает!"

"Да что он такого делает, твой Двайт? Слепые вы тут все, что ли? Что мать, что дочь!" Папины тонкие губы побелели – нехороший знак.

"Папа, ты просто ничему хорошему не веришь! Двайт для России старается! Сколько раз он нам говорил, как важно соединить ученых с учеными, врачей с врачами, учителей с учителями и бизнесменов с бизнесменами? Только так Россия сможет выйти из кризиса не только духовного, но и экономического!"

Чтобы доказать папе, что он не прав, и помочь нашему городу, пришлось опять бросить клич в церкви: может, кто знал Наину, – она же все-таки из нашего города. Пока я ломала голову, как привезти гуманитарный груз в Екатеринбург через Наину Ельцину и Двайта, Таня Перетолчина уже неслась через весь город ко мне.

"Лида! У нас в Медицинском центре работает женщина – моя лучшая подруга – она лично знает сестру Наины, та работает в Доме мод. Вот телефон".

Вечером я уже держала в руках передачу для Наины – мягкий и легкий заклеенный пакет - и листок с домашним номером самого президента. Девчонки из церкви решили ехать со мной. Сестра обиделась: как же так, я – младшая сестра - еду на встречу с женой аж самого президента, а беру кого угодно, только не свою сестру. Кто же был с самого начала в церкви, если не Ирина?! Но я все старалась следовать заповеди Христовой и оставила ее дома, согласившись взять Лену Тищенко, Таню Перетолчину и другую Таню, знавшую сестру Наины, посчитав свой выбор справедливым.

В Москве я сразу позвонила Наине. Пока в трубке долго звучали гудки, я рассматривала безадресный пакет, как будто Наина могла увидеть доказательство его существования по телефону. Этот пакет был в ту минут дороже жизни: пропуск в новую жизнь, в неведомый мир, казалось, уготованный мне свыше. Уже ничего не казалось странным, не было неуверенности, что что-то сорвется, только рот пересох от нервозности. И тут на другом конце прозвучал мягкий, но в то же время довольно холодный голос.

Никогда до того не слышавшая голос жены президента, я его сразу узнала! Это была Наина Ельцина! Разговор был не дольше трех минут, как будто кто-то ее торопил.

"Пакет? Какой пакет? Я не знаю ни про какой пакет. От моей сестры? Как ее зовут?" Пауза. Я слышу тихие переговоры с кем-то: но не могу различить ни слова? И вдруг: "Хорошо. Встретимся сегодня в четыре часа на станции метро Олимпийская". Раздались гудки. В гостиничном номере было так тихо, что было слышно, как таракан промчался по стене прямо перед моим носом. Ленкин нос еще больше заострился от любопытства: "Ну что ты молчишь! Рассказывай" Я же была смущена, как будто оказалась посвященной в какое-то новое таинство или новый орден, обязующий меня молчать.

"Рассказывать особенно нечего – сами все слышали". Лена скомандовала: "Мы едем с тобой! Вдруг на тебя нападут или арестуют! Мы должны быть с нашим пастором до конца! Мы твои телохранители!"

За три часа до назначенного времени четыре женщины покинули в спешке гостиницу "Россия". Движимая каким-то неизвестным мне порывом, я почему-то натянула на голову ушанку и надела огромные очки, и девчонки, глядя на меня, прыснули.

"А-а-а-а, конспирация! Чтобы не узнали..." Все казалось с этой минуты имеющим огромный исторический смысл, и эти усмешки мне показались неуместными, но я не смогла удержаться, и мы все расхохотались. Смех помог мне немного расслабиться, но я все равно волновалась не только от встречи, но и от того, что шла не одна. И почему я не смогла девчонкам отказать? Могла ведь найти причину улизнуть из гостиницы!

Жалко, что никто не заснял нашу четверку на видео на той столичной станции метро! Чем ближе стрелки больших часов подходили к четырем, тем более пустынной становилась станция. Лена, у которой оказался нюх разведчика, вдруг прошептала: "Девчонки посмотрите на цветочные ларьки!"

Мы тут же развернулись на девяносто градусов, но Ленка дернула меня за рукав, "Ну не так же явно! Украдкой смотрите, и не все сразу! Учить вас надо!"

"Ну?!" Мы ничего не видели – цветы как цветы.

"Вы что, не видите?" – Лена шепотом пыталась направить наши глаза в правильном направлении. И правда: все цветочницы исчезли, а вместо них вдруг появились дюжие молодцы в белых передниках. Ни одной женщины продавца по обеим сторонам перрона не оказалось. Когда они ушли - мы не заметили. Все продавцы были почти стандартного вида, накачанные и коротко остриженные. У меня засосало под ложечкой.

Таня вдруг уставилась на хвост только что пронесшегося поезда:

"Поезд не остановился, девчонки, вы видели?" Мы не успели ответить, как другой поезд пропустил остановку. Лестницы эскалатора неторопливо ползли вниз пустые. Я сиротливо оглядела пустой зал с продавцами-красавцами.

"Все! Девочки, мне кажется, вам пора отойти от меня. Наина же не ожидает, что я появлюсь с телохранителями! Ну что вы ко мне прилипли?!" Лена молча сделала жест, протянув правую руку с поднятой вертикально ладонью в мою сторону, означающий что-то вроде, "Ваше указание выполнено!", и троица спокойно, как бы между прочим, переместилась на другую стратегическую позицию шагах в пятнадцати от меня.

И тут все вдруг стихло. Ниоткуда появилась группа людей. Я увидела невысокую симпатичную женщину впереди остальных. За ней следовали четыре молодых мужчины.

Она молча подошла, такая привлекательная и элегантная в своем твидовом костюме, и представилась. Стараясь не смотреть на телохранителей, я протянула ей пакет, и Наина Иосифовна, приняв посылку, сразу развернулась и направилась в ту же сторону, откуда пришла. Я оторопела: и это все?

"Наина Иосифовна! У меня к Вам просьба!" Жена президента остановилась и развернулась: "Просьба? Вы ничего про просьбу не говорили". Мне стало так отвратительно, так хотелось ничего не просить, а просто выразить ей свое восхищение, но я вместо этого собралась со всем своим духом и выпалила:

"Нам нужен самолет! Двайт Рэмзи из Америки может послать продукты в наш город и медикаменты. Нам нужен самолет!" Наина Иосифовна едко усмехнулась: "А Вы, оказывается, настырная!" Она пыталась разглядеть мое лицо, но я забыла, что у меня на голове была ушанка, а на лице огромные красные очки. Лучше бы я не пряталась за стеклами своих очков! Может быть, она тогда бы мне больше поверила.

"Не для себя же прошу! Для людей! Горожане, дети страдают от голода! Вы же сами из Свердловска!"

Наина Ельцина сделала все, что обещала. В январе 1992 года я привезла пятерых американских методистов на первые наши с ней переговоры. Двайт светился, представляя первой леди свою команду: кардиохирурга Ларри Хиллера, профессора экономики Пола Меркл, ветерана Джима Вуд. Был с нами и один баптист – финансист Дик Дэвис. Мой папа и моя дочка тоже принимали участие в переговорах. Наина Иософовна была со своей подругой, она и моя шестнадцатилетняя Юля переводили. А в апреле военный самолет АН-124 приземлился на военной авиабазе Бакрсдэйл, в Луизиане – Наина сумела-таки предоставить методистской церкви самый большой самолет в России.

Огромные грузовики c гуманитарной помощью медленно въезжали в прожорливое брюхо Руслана на американской военной базе Бакрсдэйл; русские пилоты, знающие английский, разговаривали с американскими солдатами, равномерно распределяющими поддоны с драгоценным грузом внутри самолета.

Скоро екатеринбуржцы встречали самолет-сказку в аэропорту.

А дома меня уже ждал факс. Я взглянула на счет и не поверила своим глазам: правительство начислило нам полтора миллиона рублей за горючее.

"Двайт, у нас проблема!" Двайт стал пересчитывать рубли в доллары и призадумался. Сумма была огромная при курсе 20 рублей за доллар.

"Разве мы не договаривались, что самолет будет бесплатно?" Двайт был прав – на переговорах в старом здании Кремля все детали операции были проговорены тщательным образом, но я не уверена была, что мы обсудили и заправку самолета.

Позвонив тут же в Москву по телефону, указанному в факсе, узнала, что, оказывается, про топливо разговора не было, и сейчас нашей церкви надо было платить.

Лена Тищенко отмахнулась: "А-а, Патриарх заплатит!"

"Ленка, ну какой Патриарх, если мы методисты!" Пришлось набраться дерзости и позвонить Наине Иосифовне. Через пять минут проблемы как не бывало.

С крыльями за спиной

В ожидании самолета, который уже взял курс на Аляску, а потом, минуя Москву, на Урал, более ста моих прихожан добрались поездом до Москвы, куда Двайт уже летел с большой группой своих прихожан и телевизионной группой во главе с Дэвидом Стоуном и телеведущей Лиз Свэйн. Наша община пригласила Екатеринбургский хор мальчиков, который должен был петь вместе с хором Людмилы Гарбузовой на первом в истории телемосте "Восток-Запад" на Красной площади.

И вот мы в центре святая святых – рядом со Спасской Башней и Собором Василия Блаженного, а совсем невдалеке от нас, напротив гостиницы "Россия", собирается толпа с красными знаменами, плакатами и лозунгами "Янки! Вон из России!" и "Защитим детей от влияния Запада!" Несмотря на благословение, данное нам самим Патриархом всея Руси Алексием, демонстранты преследовали свои цели. Для нас это была первая попытка заявить о своем существовании не только в отдельных городах, где уже к апрелю 1992 года существовали церкви, но как оедином движении.

Екатеринбургские, московские, и санкт-петербургские методисты стояли в центре Москвы в ожидании первой службы на Пасху, гордые тем, что Господь доверил нам возрождение российского методизма. Американские же методисты в это самое время заполняли скамьи своих церквей, чтобы не пропустить столь историческое событие, трансляция которого составляла в себе двойной рекорд: технологический и политический – первый межатлантический телемост между церквями. Это было похоже на воссоединение американцев и русских на Эльбе в конце Великой Отечественной войны – только на этот раз это должно было случиться на расстоянии и символизировать конец Холодной войны и, кроме этого, официальное принятие методизма Россией.

Как только толпа патриотов, распаляющих себя криками и водкой, двинулась в нашу сторону, мы, не сговариваясь, окружили детей, приехавших с нами, загородив их своими телами. И тут вдруг за нашими спинами запел хор мальчиков Юрия Бондаря, чистые голоса детей вознеслись над Красной Площадью, мгновенно создав воздушный купол вокруг нас. Так, методистская церковь, не имея в России еще ни одного здания, неожиданно приобрела храм духовный – мы, все, объединенные нашей верой, и были тем храмом.

"Чему вы детей учите, сектанты?!" - через пение еще поначалу раздавались агрессивные выкрики протестующих, пока кто-то в их толпе вдруг не закричал:

"Погодите! Они же на русском поют, ядрена мать!" И тут уже обозленные люди заговорили намного спокойнее: "Это же русская музыка!" Или эти доводы, или духовное пение, или и то и другое вместе успокоили толпу без всяких доводов и проповедей с нашей стороны. Стоявшие к нам ближе других краснолицые мужчины и женщины вдруг стыдливо опустили плакаты и нырнули в толпу, вскоре поредевшую.

Но Телемост на Красной площади не состоялся: чтобы избежать неприятностей, нас немедленно перевели к Останкинской башне, где и состоялось богослужение. А после него мы заторопились домой, в Екатеринбург, к прибытию самолета с гуманитарной помощью для нуждающихся горожан.

21 апреля 1992 года мы все собрались в аэропорту. Диагностический центр предоставил нам свои склады, и несколько военных грузовиков уже выстроились на взлетной полосе аэропорта Кольцово. Виктор Перетолчин договорился с местным военным гарнизоном о предоставлении нам транспорта и солдат для разгрузки. Здесь же были и наши прихожане, готовые трудиться всю ночь.

И вот он, Руслан, как космический шаттл, идет на снижение – по крайней мере, ликование он вызвал не меньшее. Двайт распахнул руки на посадочной линии и кричал, "WelcometoRussia! ToRussiawithlove!" К нашему удивлению, в самолете оказались и настоящие "астронавты"! Прихожане Бродмурской церкви, а также журналист и врач решились сопровождать гуманитарную помощь в этом далеко не комфортабельном самолете, набитом поддонами и оборудованием. Ларри Хиллер, Дэвид Вэстерфильд, Джеймс Гиллеспи, доктор Бауэр и даже один баптист Дик Дэвис выходили из Руслана небритыми, не выспавшимися, но счастливыми. Мы так и прозвали их после этого нашими "астронавтами".

А потом началась самая благодатная работа распределения продуктовых коробок среди населения. Старушки открывали двери своих малометражных квартир и отказывались поверить своим глазам - как это Боженька вдруг о них подумал – и неумело крестились.

Никто из них в жизни не видел таких красивых и доброкачественных продуктов: мясные консервы, сахар, мука, даже шоколад. Каждая коробка весила 50 килограммов. Многие думали, что все это делается только для фильма (и такое уже видели!), боясь, что, как только камеры выключат, продукты заберут. Но никто ничего не забирал, и они ахали и махали руками, не веря своему счастью.

В одной перенаселенной коммуналке мы встретили мать и четырнадцатилетнюю дочь-инвалида. Возраст женщины было невозможно определить, а ведь ей, наверное, было не больше сорока. Открыв посылку с едой, она замолчала. Дочка в нетерпении пыталась подняться:

"Мама, мама, что там?" Девочка была бледной и необыкновенно худой. Она не обратила внимание на шоколад, которого не знала, но захлопала в ладоши, увидев сахар. "Сахар, мама, сахар!"

Одна женщина, открыв дверь, пыталась отправить нас к другим:

"Мне ничего не надо. Мне же уже 92 года, умирать пора! Отдайте мою посылку кому-нибудь другому." Извинившись, мы все-таки попросили пройти. Старушка смотрела на содержимое коробки и вдруг как-то спокойно сказала:

"С таким количеством продуктов я теперь не меньше трех лет протяну!"

Больше всегобыло в нашем списке вдов, преждевременно состарившихся женщин, ни дня в своей жизни не просидевших без дела, не бездельниц, оставленных страной на задворках после сорока-пятидесяти лет, отданных родине. Сейчас же пожилые и немощные женщины оказались никому не нужными!

Старики никогда не слышали про методистскую церковь, и многие из них были атеистами, но тут коряво перекрещивали свои впалые груди и шептали: " Слава Богу, слава Богу!"

Где же Бог?! Где справедливость?! – думала я.

Помощь действительно пришла благодаря вере в Бога: простые прихожане собирали эти продукты и обязательно вкладывали письмо и даже фотографии в большие посылки. Так невидимый мост любви и сострадания соединил два континента через темные просторы Атлантики.

Глава одной семьи вдруг бросился куда-то в глубину квартиры и вернулся со старой картонной коробкой, покрытой почтовыми штемпелями. Мы услышали удивительную историю об американской помощи во время Великой Отечественной войны. Алексей хранил это коробку почти пять десятилетий и не хотел с ней расставаться. Когда-то она не просто спасла, но и дала надежду.

"Я поставлю вашу коробку рядом с моей! Спасибо вам!"

Еще совсем недавно наше правительство пыталось нам внушить страх и ненависть к американцам, так же как и американское правительство насаждало паранойю против советских людей. А простые люди нашли способ обойти политику, отмахнуться от пропаганды и протянуть руки незнакомцам, движимые верой и любовью.

И возлюби врага своего как себя самого...

В январе 1992 года Двайт отозвал меня в сторону для какого-то очень серьезного разговора. Мы сидели за столом с его группой, только что встретившейся с Наиной Ельциной, вспоминали детали переговоров и просто не верили своему счастью. Так не хотелось оставлять наших друзей даже на минуту! Разговоры с Двайтом обычно означали дополнительные пункты на моем и без того распухшем списке. Но я ошиблась!

"Лидия, у меня новости. Генеральный Совет решил, что России пора иметь своего епископа".

"Какого епископа? Мы же только начали, у нас всего четыре церкви, у епископа должно быть не меньше двухсот. Нам еще расти и расти". Двайт прятал глаза:

"Совет епископов так решил и Генеральный Совет..."

" А-а, Вы шутите! Ну какое может быть дело у Генерального Совета с нами? Церквей-то у нас раз-два и обчелся! Мы еще только-только начинаем!"

"Лидия, подожди, не торопись, я не договорил. Уже есть кандидат, вернее единственный кандидат. Рюдигер Минор из Германии".

"Откуда? - Я даже слушать не стала, - немец, да еще к тому же из социалистической Германии! Мы не можем позволить немцу взять над нами верх! Это все равно что проиграть войну! А коммунистов у нас и своих хватает с лихвой, можем сами экспортировать!" Я немедленно подумала о своих родителях и своих прихожанах: такой поворот событий убьет церковь! Я перехватила взгляд Двайта, похоже он напугался моей до того невиданной им реакции. Двайт пытался мне что-то объяснить, но я его не слышала.

"Лидия, тебе нужно встретиться с Рюдигером Минором. Он будет епископским наблюдателем в России и СНГ. Это уже вопрос решенный". Двайт говорил каким-то механическим голосом, как будто у нас не было разговоров про войну и про вдов в моей церкви. Я махнула рукой и пошла к столу. Присев к папе, я почти воспроизвела холодный тон Двайта и как можно безразличнее передала содержание новостей. В конце концов, может я не права. Папа же, побелев, вскочил, и отрубил:

"Мы не позволим! Не для того наша страна потеряла двадцать миллионов, чтобы сейчас немцу поклониться! Одно дело открывать предприятия с немцами и совсем другое - поставить немца во главе всей России, всего бывшего Советского Союза - это же насмешка!" Услышав папино мнение, я была готова расплакаться, зная теперь наверняка, что мои прихожане такое решение не примут. Впечатление от встречи с первой леди России испортилось. Ну почему Двайт не мог подождать до завтра! А он не отступал:

"Лидия, тебе нужно встретиться с будущим епископом России". Оказалось, что Рюдигер Минор был не только в Москве, но и в той же самой гостинице. Бог не оставил мне времени посоветоваться с моими лидерами, не оставил Он мне времени и помолиться.

"Двайт, у нас уже есть епископ – Ханс Ваксби! Он на меня руки свои возложил, и он же меня на служение поставил. Я считаю Ваксби своим епископом! Мой пасторский сертификат его рукой подписан и к тому же не имеет даты окончания срока!"

"Через пять минут мы должны встретить твоего будущего епископа!"

Наша первая встреча была короткой. Рюдигер оказался высоким, худощавым и, можно даже сказать, симпатичным. Если бы я встретила его в любой другой ситуации, он бы показался даже дружелюбным. Но зная, что этот человек может встать во главе нашего российского движения, столь важного для первых методистов, он не мог мне понравиться. Умом я старалась понять и принять решение Генерального Совета и кого бы то ни было, но все мое естество протестовало: нас никто даже не спросил, как будто мы были беспомощными детьми. Это наша церковь! Наша страна! Мы должны выбирать своего епископа сами! К тому времени я уже знала, что Генеральный Совет всегда очень осторожен со странами Африки в выборе епископов, стараясь учитывать культуру и национальные особенности, оставляя за верующими право выбирать своих епископов даже без теологического образования. Похоже, Россия не заслужила такого доверия.

"А почему Россия?" Рюдигер Минор объяснил, что он был епископом Восточной Германии, но после того, как обе Германии слились в одну, он потерял свою позицию.

"Так я и думал! Его просто приткнуть некуда!" - мой папа, как всегда, знал правду. И я, к удивлению своему, не спорила, зная, что он прав. Да он всегда и был прав, мой папа, я просто была упрямой девчонкой и все время хотела доказать, что я могу все делать сама. Я же была не просто его дочкой, я была его младшей.

Из разговора я узнала, что выборы епископа назначены на весну 1993 года, и это меня успокоило. У нас еще было время высказать свое мнение, не зная еще, что в нашем мнении никто не нуждался.

В марте 1993 года Андрей Ким и я представляли Россию в Норвегии на выборах епископа для России. Рюдигер Минор был единственным кандидатом. Я представила письма от пасторов – четыре церкви из шести выступили против предложенной кандидатуры. Мы с Андреем говорили в унисон, что России еще рано иметь епископа и умоляли епископа Ваксби продолжать свое лидерство, как это было в начале. Епископ Ваксби извинился, что такой возможности у него больше не было.

Мне было в чем-то жаль Рюдигера, что ему приходилось выслушивать, почему Россия его не хотела. Он с болью признался, что его единственный брат погиб в той же войне и что у него нет основания испытывать большой любви к русским, но, как ни трудно, он постарается быть для россиян справедливым епископом. Меня удивляло, что никто его признания не принял всерьез. Для меня же было уже ясно, что русских и всех бывших советских любить у Минора больших оснований не было.

Но мы все равно стояли на своем, настаивая на том, что выборы не были демократическими. Такой выбор казался неповторимой ошибкой, мы молились и снова собирались на обсуждения, длившиеся иногда за полночь.

Наконец, лед тронулся! Епископ Ваксби, как председатель совета по выборам епископа, предложил нам с Андреем назвать имя человека,которого мы хотим выбрать. Мы оба назвали Двайта Рэмзи. Ханс Ваксби поторопился к телефону, и я тоже. Мне хотелось обрадовать тех, кто уполномочил нас выступить против несправедливого для России назначения. Ирина, моя сестра, просто сказала: "Если выберут Минора, домой не возвращайся! Как ты сможешь людям в глаза посмотреть?!"

Я не спала всю ночь в преддверии чуда: Двайт будет нашим епископом! Но чуда не свершилось: епископ Ваксби известил нас на утро, что Двайт предложения не принял по семейным причинам. Это был полный крах...

Европейский и Генеральный Советы обязали меня, как представителя России, принести обет новому епископу. Я начала звонить российским пасторам, поддержавшим меня, и мы все решили, что если нам другого выхода нет, то мы все дружно со своими церквями выйдем из состава объединенной методистской церкви и будем продолжать как независимые методисты. Перед торжественным богослужением мне дали текст, от которого посоветовали во время церемонии не отклоняться. Как мне хотелось сказать правду, попросить поддержки у сидящих в зале, чтобы ошибка не случилась, но, скрепив свою гордыню и свое сердце, я, следуя инструкциям епископа Ваксби, принесла присягу в наступившей полной тишине: многие пасторы знали о нашей попытке противостоять несправедливому назначению.

А на утро, беспомощная и заплаканная, я вошла в зал, где все собирались на завтрак, и остолбенела: все делегаты Северной Европейской конференции от души смеялись. Смех перерастал в гомерический хохот. Тут я увидела, что пасторы передавали друг другу какую-то газету: над именем Рюдигера Минора, набранным очень мелким шрифтом, вместо его портрета красовался огромный во всю страницу портрет Ханса Ваксби, как нового епископа России. Юмор всегда был лучшим оружием бесправных! Так мы узнали, что не только мы, но и норвежцы не любят немцев. Это был смех сквозь слезы.

Все мои страхи подтвердились меньше, чем через год, когда в офисе Патриарха всея Руси Алексия епископ Рюдигер Минор топал ногами на представителей Генерального Совета Генерального Секретаря Рэндольфа Ньюджента, ассистирующего Генерального Секретаря Кеннета Люджента и Двайта Рэмзи, приехавших по приглашениям Наины Ельциной и Патриарха всея Руси в очередной раз: "Я вас сюда не приглашал! Это моя страна! Это моя территория!" На меня он топать ногами не мог: мне его приглашение было пока не нужно...

Продолжение следует...

Преп. Лидия Истомина, первая женщина пастор в России, автор книг Bringing Hidden Things to Light, Abingdon Press, 1996 и From Misery to Mystery, 2011

 

 

[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-19 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования