Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Лидия Истомина. Жизнь души. Книга о возрождении методизма в России. Часть 3. От боли прошлого не спрячешься. Благословения и страдания. Рождение новых церквей. [протестантизм]


Часть 1 здесь. Часть 2 здесь.

От боли прошлого не спрячешься

Зачем я пишу эту книгу? Для чего рассказывать о методизме в православной стране? Наверное, многие сочтут и избранный мной стиль повествования весьма неуместным: уж если задаешься целью убедить кого-то, то надо делать это научно, со всеми фактами и цифрами, подкрепляя их документами. Для меня же очень важно быть полностью откровенной с моими читателями и с самой собой, чтобы тот, кто будет читать мою книгу, мог почувствовать боль и трагедию тех, кто всю жизнь считал себя атеистом, а потом присоединился к нашей Церкви. И цифры, и факты очень важны для истории, но этого для меня мало, тем более, когда мы все знаем, как легко и те, и другие могут быть подменены.

Я верю в душу человеческую и в то, что каждая человеческая судьба имеет вечную ценность. Когда я думаю о двадцати миллионах жертвах сталинских репрессий, не только цифры меня ужасают,но исудьбы незнакомых мне мужчин и женщин, к которым обычно ночью приезжал черный "воронок" -и увозил отца или мать, мужа или жену во тьму неизвестности. Когда я думаю о Великой Отечественной войне, я не просто помню, сколько людей мы потеряли на фронтах и в тылу, а вижу лица моей шестнадцатилетней мамы и ее младших сестер у гроба их отца, умершего даже не на фронте, а скончавшегося от контузии позже. Сколько у нас детей, выросших без отцов, сколько детей, никогда не знавших своих прадедов? Поэтому, когда я думаю о методизме в России, я думаю не столькоо цифрах,сколько о людях, вспоминая их глаза, улыбки и имена, и все, что с нами случилось хорошего и плохого. Вспоминаю 99-летнюю Клавдию Петровну, бывшую учительницу, практически слепую старушку, принесшую как-то всю свою пенсию в наш церковный офис в бывшем здании Политпросвещения напротив Горисполкома: "Пастор, я в воскресенье, наверно, не приду, так решила завезти пожертвование до морозов, чтобы церкви помочь". Как она добралась в тот заснеженный день с Посадской до центра города - было уму непостижимо, но еще больше поразила ее жертвенность, вот уж точно лепта вдовы, прямо как по Писанию. Вспоминаю и другую вдову, ветерана войны, приходящую на службы в орденах, как на праздник. Это была удивительно веселая старушка, постоянно приплясывающая и припевающая, как будто она не пережила ужасов войны и не провела много лет в лагерях.

Плохое рано или поздно забывается, а хорошее остается. В этом и есть милость Божия. Но чтобы исцеление от старых ран и душевных травм было полным, необходимо смело посмотреть хоть раз в лицо прошлому, и лучше это сделать раньше, чем позже. Демонтируя старые мемориалы, память не сотрешь, и полное исцеление никогда не наступит. История рано или поздно найдет способ о себе напомнить. Только открытый взгляд в прошлое, умение слушать очевидцев и быть объективным помогают не просто восстановиться от пережитого, но и полностью возродиться.

Сколько среди нас несправедливо униженных и оскорбленных, израненных физически или душевно? Сколько людей ушло из этой жизни нереабилитированными? Многие живут годами, храня семейные секреты, когда, кажется, уже все забыто и нет необходимости поведать правду...

Открылись архивы КГБ, и наш город содрогнулся, узнав о массовом захоронении прямо в черте города. Тысячи невинных свердловчан были тайно расстреляны, раненых сбрасывали в предварительно выкопанную траншею и забрасывали землей. Родственники убитых, безуспешно пытавшиеся найти следы членов своих семей десятилетиями, пришли на место погребения, заросшего за многие годы высокими деревьями. Как ни закапывай правду, она всегда выходит на поверхность. Так родилось новое место паломничества: горожане прикрепляли фотографии и имена пропавших родных на стволы деревьев.

Когда мой папа впервые привез меня на это место, я почти сразу обратила внимание на одну длинную табличку с четырьмя именами и одной и той же фамилией: Щеголев. Отец и три сына были застрелены в ту ночь. Почему среди многих фотографий и табличек я обратила внимание именно на эту? Не думаю, что это было просто случайностью. Год спустя одна из моих прихожанок отвела меня в сторону и прошептала: "Я хочу рассказать Вам свой секрет". Вера оказалась сестрой и дочерью тех самых четырех Щеголевых. Будучи родственницей "врагов народа", она приняла решение никогда не выходить замуж -она боялась заводить детей, чтобы не обречь их на незаслуженные боль и унижение.

Сколько же среди моих прихожан, задумалась я, таких же жертв репрессий, проживших свою жизнь в страхе и бессонных ночах, детей политических и "экономических" заключенных, раскулаченных крестьян и священнослужителей? Семьдесят лет наша страна мчалась к светлому будущему, снося на пути наиболее светлые и умные головы.

Но, как говорил Фридрих Ницше: "Все, что нас не убивает, делает нас сильнее".

Когда в сентябре 1991 года наши американские гости приехали в Свердловск на празднование первой годовщины нашей церкви, американцы, готовые к антагонизму и подозрительности, были поражены гостеприимству россиян, их искренности и доверию. Они также были удивлены разницей с Москвой: в Свердловске они видели меньше печальных лиц, слышали меньше жалоб и слезных прошений. Что было уж совсем удивительно, свердловчане оказались одетыми даже лучше американцев, и это в самом разгаре экономического кризиса!

Жена епископа Одена Мэрилин была настолько изумлена, что решила написать книгу про российских методистов и "мистическую русскую душу" и попросила своих новых российских друзей написать для нее свои воспоминания, но только несколько прихожан откликнулись. Одна пожилая женщина воскликнула, "Неужели Вы не понимаете?! Это же больно!" Для Татьяны Ивановны подумать о прошлом было равноценно переживанию того кошмара заново. Мне стало ясно, что раны многих из моих прихожан до сих пор кровоточили, если люди не могли поделиться воспоминаниями.

Благословения и страдания

И вновь на меня обрушились сомнения в собственной адекватности: "Что я могу дать этим страдающим иизмученным людям?" Мы с сестрой выросли как в теплице, оберегаемые родителями от всех возможных трудностей. Папа был директором Свердловского Дворца пионеров, и мы чувствовали себя в бывшем Доме Харитонова как принцессы. Нас с сестрой называли "директорскими дочками" (что мы ненавидели), и мы всегда имели бесплатный вход на все новогодние представления и праздники. Папа часто ездил по заграницам, а мы в результате красовались в заморских обновках. Все нам давалось легко, всего у нас было вдоволь.

Мой же дедушка учил нас жизни по-христиански. Помню, как мама потеряла коробку с комплектом ножей и ложек. Мы все в доме перерыли, но коробка исчезла. В воскресенье дед, как всегда, зашел после церкви. Мама к нему: "Дед, ты не видел коробку с вилками?"

"Так я ее Валентине – соседке по поселку - отдал". Лицо дедушки сияло от светлой радости. Мама взмахнула руками, и я закрыла глаза, боясь, что она на дедушку накричит или что-то скажет, что его обидит. Было тихо. Мама стояла посреди комнаты, чуть не плача.

"Почему же ты не спросил? И кто такая Валентина? Не родственница же!"

"Так почто спрашивать-то? У вас три таких набора, а у Валентины ни одного! Не по-божески так!" И мама, к моему изумлению, отступила. С того времени мама стала заранее готовить сумки с пальто, обувью и свитерами, из которых мы вырастали. Мы уже знали, что, по мнению деда, нам надо было делиться. Мама тоже всегда приучала нас с сестрой делиться друг другом. Но было ли этого достаточно, чтобы стоять во главе людей разного возраста и жизненного опыта и понимать их боль и нужды? Где этому научиться?

Вскоре Лена Тищенко предложила мне начать проповедовать в городской тюрьме. Ее муж Василий был офицером и работал в этом исправительном заведении. Идея помочь заключенным с их духовным возрождением родилась в их семье. Сказать "нет" я не умела – это по-прежнему был один из моих главных недостатков. Но, придя домой, не могла отделаться от мысленного диалога с Леной, в котором я, естественно, ей очень легко отказывала.

Мы с Леной знали друг друга с детства - и в то же время практически не знали: она училась в классе с моей сестрой и была на год старше. В детстве один год – целая вечность! Сестра моя, Ирина, привела Лену в церковь, вернее, сначала к нам домой. В то время обувь купить было невозможно, и моя сестра решила в воскресенье съездить на городскую толкучку. А обратно приехала с Ленкой. Они обе просто появились у дверей моей квартиры на Посадской.

"Лидушка! Посмотри, кого я привела!" Ленку Ойхер я сразу узнала – она была яркая, с огромным темным кудрявым и пушистым конским хвостом - завистью всей школы - и лучистыми глазами. Иринка и Лена были обе заводилами.

"Лена продает такие классные туфли, а мне велики. Померяй, тебе будут как раз!" Я взглянула на сестру и на туфли без интереса. У меня совсем другие мысли были на уме – не туфельные: где бы общину разместить и как людей организовать.

"Ты же женщина, не монашка! Посмотри, какие шикарные туфли! Югославские!"

Туфли были действительно классные: лакировки с изящными кожаными вставками по бокам, на высокой тоненькой шпильке.

"Ну ты, Ирина, даешь! Куда же я такие буду надевать? Пастор на шпильках! Я и раньше-то такие только на выход носила! И к тому же они, наверно, дорогущие!" Я нехотя померяла и радостно протянула их Лене обратно: малы.

"А ты все равно возьми, разносишь! Ленке семью кормить нечем".

"Ирина, мне тоже нечем, у нас холодильник пустой, а я туфли буду покупать, которые мне совсем не нужны, да и малы к тому же…"

Сестра зашептала, "А ты все равно возьми, Ленка, может к нам в церковь придет. Знаешь она какая?! Она же горы свернет!" Так и случилось.

Казалось бы, как просто пойти к заключенным, но я их просто органически ненавидела с самого детства! Ненавидела патологически, думая, что все убийцы и насильники заслуживают смерти! И почему я согласилась? Теперь мне придется идти и сказать им: "Бог любит вас!" Но я не верила, что Бог может таких любить! И если Он все-таки их любит, то за что?

Когда я обнаружила себя стоящей за кафедрой перед четырьмя сотнями мужчин, одетых в черное и обритых наголо, я запаниковала: Боже мой! Где я! Но отступать было некуда. Как только меня представили как пастора, в зале пронеслись хохотки. Лена перед началом службы сказала, что пианист – тоже заключенный – играть отказался, потому что мы протестанты. Так мы и начали службу без музыки. Потом я начала проповедь, а сама все поправляла юбку под волчьими взглядами голодных мужчин, не видевших женщин по пять-десять лет. В зал офицеры заводили все новых и новых заключенных, которые теперь уже заполняли проходы – свободных сидений не осталось, и я остановилась. Теперь я поняла, почему священникам нужна ряса. Мне, во всяком случае, было просто необходимо завернуться в длинную черную рясу, чтобы спрятаться от этих пожирающих меня с головы до ног глаз. Ряса защищает, дает авторитет, возвышает. А так я стояла перед убийцами и насильниками, как беспомощная девчонка.

Мое молчание казалось вечностью. Пауза затянулась. Я готова была провалиться сквозь пол, умереть! Говорят, что перед смертью события всей жизни пролетают перед глазами, так случилось и со мной. Вспомнился дедушка, отвернувшийся от всего мира и рассматривавший молча стену, вспомнились и его черемухи, и рассказы у печи. Вдруг увидела, как он сидел на скамейке перед домом, и услышала его спокойную речь, с кем бы он ни общался.

Память! Вот о чем мне надо говорить с этими зэками! В один момент Бог помог мне найти точные слова, связавшие меня с этими обозленными и ненавидящими преступниками. Я говорила с ними об их детстве, родителях, братьях и сестрах, о женщинах, верных или неверных, которых они когда-то любили, и о детях. О деревнях и городах, где они когда-то жили и работали или учились.

Первые же слова растопили ледяной барьер сарказма и недоверия между залом и мной. Я забыла, что только что завидовала священникам в рясах, и мне уже не было страшно. Поначалу я совсем не могла различить лиц, и вдруг увидела их все сразу, молодые и пожилые, морщинистые и совсем юные. А я все продолжала говорить про тех, кто ждал их дома, как их родные собирают передачи, когда самим есть нечего, считая дни до свидания здесь, в зоне.

Тут я вдруг заметила, что одна голова вдруг начала склоняться все ниже и ниже, и я сначала подумала, что заключенный, наверное, задремал, но он вдруг обхватил лицо руками, и его плечи затряслись в скудном мужском плаче.

После первой проповеди многие заключенные захотели креститься. А уже дома я бросилась к телефону, чтобы спросить Двайта, можно ли крестить преступников. Вдруг я сделала ошибку?! А он опять рассмеялся. Но я уже знала по его смеху, что все сделала правильно.

С того времени каждую службу в тюрьме мы крестили заключенных. Невозможно было запомнить их лиц, все они выглядели почти близнецами в своей униформе, и вдруг, положив руку на голову следующего мужчины, я почувствовала уже знакомый грубый шрам. Такой шрам нельзя спутать с другим!

"Я же Вас уже крестила! Дважды крестить нельзя!" - я была уверена в своей правоте.

"Нет, нет! Я здесь первый раз! Я хочу креститься! Мне надо креститься!" И вдруг для меня стало ясно, что этому молодому совсем мальчишечке просто необходимо было, чтобы кто-то снова коснулся его с любовью. Я не стала произносить обычные слова для крещения, а просто положила свою руку ему на голову и сказала: "Да благословит тебя Господь!"

Вскоре Владимир Полухин – пианист – сменил гнев на милость и сам предложил для нас играть. Он также доверил мне свои стихи, из которых я и узнала его историю. Манера его была колючая и циничная, он как-то вдруг сказал фразу, оставшуюся со мной по сей день: "А как Вы знаете, что это не Вы в тюрьме, а мы?" Я сначала даже не поняла, что он имеет в виду.

"Мы оба смотрим друг на друга через решетку, - пояснил Владимир. - Мы по эту сторону, а вы все по другую. Кто же из нас в тюрьме? Нас здесь хотя бы кормят! Очередей здесь нет, как у вас. Мы не боимся на прогулку выйти в темноте. И после этого вы называете себя свободными людьми?"

Володя был прав: мы никогда не были свободными! Пока мы были детьми, родители нас оберегали, но теперь мы, как и все, стояли в очередях под высокомерными и равнодушными взглядами сытых продавцов, кричащих время от времени: "Масло больше не выбивать! Молоко больше не выбивать!" В тюрьме - и то сытнее было!

И тут Ирина с Леной решили организовать столовую для бедных. Двайт со своими неожиданными просьбами был по одну сторону океана, а Ирина с Леной начали меня тормошить по эту.

"Ну где же мы можем открыть кухню для бедных? На какие деньги?"

Но девчонки уже пришли обратно с великолепной идеей, договорившись с одним из сотрудников кафе, что он будетготовить обед из трех блюд, а церковь будет платить всего 1 рубль 24 копейки за человека. Такие деньги показались небольшими, и мы пригласили вдов и участников Великой Отечественной войны на первый обед. Так у меня сразу появились добровольцы, которые не могли дождаться своей очереди обслуживать стариков: Ольга Коцуба, Таня Томах, Эмма Владимировна и многие другие - молодые и не такие уж молодые прихожане.

А тут Таня Перетолчина и Игорь Бегунов – медики по профессии – решили организовать клинику для малоимущих, измеряли давление у старушек и выдавали им лекарства.

Вот так, без каких-либо денег из-за границы, мы и начали наше служение для нуждающихся. Так мы начали учиться тому, что "Блаженнее отдавать, чем получать" (Деяния Апостолов 20:35). Потом эта столовая дала жизнь еще трем столовым, и вместо одного раза в неделю мы стали кормить пожилых дважды. Но это уже было позже, когда UMCOR стал выделять нам средства на благотворительные программы.

Наши горожане, особенно дети, страдали от недостатка еды и витаминов, цифры по дифтерии и туберкулезу поползли вверх. Лена с Ириной пришли с критикой: "Почему другие церкви везут в Екатеринбург (к тому времени Свердловск переименовали в Екатеринбург) грузовики с гуманитарной помощью, а мы бездействуем? Что там Двайт думает? Лютеране, баптисты, пятидесятники активно раздают продукты и медикаменты, а мы все только молимся! Зачем мы существуем, если никому не помогаем?! Все, что тебе надо, это попросить".

Это было правдой, наша столовая обслуживала в то время не больше 60 человек в полуторамиллионном городе. Нам же нужно было чудо, чтобы люди поверили. А вот это и был моим вторым недостатком – просить я не умела.

"Но вы сами подумайте, девчонки, другие церкви получают помощь из Европы, а наши друзья в Америке. Грузовиками сюда не добраться".

"Значит, надо в Европе помощь искать! Люди же голодают, ты что, не видишь, что творится! Витаешь где-то в облаках! Церковь должна не только духовным хлебом кормить – сама же рассказывала, как Иисус накормил 5 тысяч, а мы только 60. Надо о людях заботиться!"

Моя сестра и Лена выражали мнение большинства – невозможно было смотреть на истощенные лица моих прихожан, особенно детей. Как по мановению Божию, в тот же день пришел факс, не от Двайта из Луизианы, а от какого-то неизвестного мне пастора из Индианы. Он предлагал послать нам несколько морских контейнеров картофеля. Мой церковный Совет сразу отреагировал: "Соглашайся!" Папа немедленно сходил в Областной Совет и договорился об аренде складов под гуманитарную помощь.

Но как только я отправила факс с нашим согласием, почти немедленно раздался звонок. Это был Двайт. Он никогда так холодно со мной не говорил. Выяснилось, что он уже узнал про картошку, в Америке, видимо, средства связи были намного быстрее, а может, Двайт был ясновидящим, но от помощи он потребовал отказаться.

"Вы с кем сотрудничаете? С Луизианой или Индианой? Выбирайте!" Мы подумали и решили, что без картофеля, хотя его в городе почти уже не было к марту, город мог все-таки выжить. Дружба с нашим основателем была важнее.

Рождение новых церквей

Москва

Так мы выбрали пищу духовную и занялись поднятием духа прихожан. Садик для детей открыли, но Бог не давал нам сосредоточиться только на внутренних нуждах и звал нас дальше. Начали мы со своей собственной газеты. Не просто листовки, а настоящей восьмистраничной газеты "Светоч Методизма", печатающейся в типографии Уральского Госуниверситета, где я совсем недавно еще работала. Людмила Лукашева – одна из прихожанок – оказалась профессиональной журналисткой, и газета началаобъединять методистов не только в Свердловске: с открытием новых церквей она стала отправляться в другие города. Наша мечта создать методистский центр со своей типографией и обучающим центром для всех возрастов начала приобретать реальные формы. Мои прихожане были высокообразованными людьми: среди них были профессора астрономии, философии, истории, медики, юристы и даже офицеры КГБ. Их опыт, знание и идеи были посланы самим Господом. Церковь просто пылала от их энтузиазма! Каждый день идеи не просто рождались, но почти тут же воплощались в жизнь, принося результаты через служение в госпитале для обожженных детей и в интернате для глухих. Наши прихожане, казалось, имели больше рук и ног, глаз и ушей, даже сердца их были больше, чем у нормальных людей, - они везде успевали, слышали зовы помощи и реагировали со страстью Христовой. Такого наш город еще не видел. Но нам было и этого мало, мы готовы были на большее.

Тут Двайт решил, что нам пора открыть новую церковь, на этот раз в Москве. Мы немедленно бросили клич среди прихожан. Лена Тищенко вспомнила про Людмилу Гарбузову – руководителя хора из Москвы. Встретились мы с Людой в Москве. Это была красивая, улыбающаяся молодая женщина, с необыкновенно сильным духом и излучающаяоптимизм. Она жила со своей семнадцатилетней дочерью Юлией, для которой, как Люда сказала, она была и отцом, и матерью.

Я уже не удивилась, узнав, что Люда родилась и выросла в Свердловске: все необыкновенные люди, наверное, у нас в Свердловске родились. Российский методизм начинал приобретать Свердловский акцент и пропитываться крепким уральским духом.

Людмила уже была связана с православной церковью, где иногда выступал ее хор, она оказалась к тому же заслуженным работником культуры, очень талантливым музыкантом и композитором. Начав проявлять интерес к методизму, Людмила столкнулась с непростой дилеммой: продолжать свою успешную музыкальную карьеру или ступить на совершенно незнакомый, полный трудностей и не совсем благодарный путь. Двайт с нетерпением ждал ответа из Москвы. Движимая Духом Святым, Людмила выбрала, к нашей огромной радости, второй путь, начав развивать новую церковь вокруг своего молодежного хора. Так, в январе 1992 года родилась первая объединенная методистская церковь в Москве, названная "Поющие христиане". И тут я вспомнила, что одна из первых методистских церквей в России до революции имела похожее имя – "Поющие методисты". История церкви снова ожила, и неудивительно, что с ней ожили не только радостные моменты, но и не всегда безопасные.

К сожалению, протестантизм часто вынужден бороться за право существовать, а в нашем случае, скорее, защищаться: методисты никогда первыми конфликтов не начинают и, если их не поддерживают, тихо уходят. История церкви Людмилы с самого начала сопровождалась трениями с некоторыми православными верующими. В школе, где поначалу собиралась община, произошел конфликт прямо во время службы, и после неприятного инцидента молодой церкви пришлось искать другое место.

С другими же православными верующими церковь прекрасно уживалась благодаря личному обаянию и терпимости Людмилы как лидера церкви, а позднее и пастора. Целью Людмилы Гарбузовой было сделать церковь привлекательным и уютным местом для самых разных людей. И ей это удалось. На какое-то время ее маленькая двухкомнатная квартирка стала всем для этих людей: духовным центром, приютом для нуждающихся и обиженных, столовой для пожилых, для которых сама же Люда и готовила на свои мизерные средства. В этом святом месте согревались сердца, и успокаивались души. Каждый раз, когда я приезжала в Москву, я останавливалась в этом удивительном храме и убеждалась в том, что терпению Людмилы не было пределов. Нас всегда встречали очаровательные и такие похожие улыбки матери и дочери. А по вечерам Людмила неизменно садилась за пианино и пела нам. В ее таком богатом грудном голосе я слышала столько любви и щедрости, что в сердце воцарялась благодать.

Придя как-то на богослужение в московскую церковь (в Москве к тому времени уже существовала Корейская методистская церковь), я обратила внимание на Людину бледность.

"Людочка, ты в порядке?" - Люда в этот момент двигала рояль по сцене. Она остановилась на мгновение и продолжила свою работу. Я бросилась ей помочь.

"Люда, что-то не так?" Люда как-то очень обыденно поделилась, что у нее кровотечение не останавливается больше двух месяцев, но она отказывается делать операцию, потому что у нее уже как-то была клиническая смерть от наркоза.

"Мне эту операцию не пережить. Может, так все пройдет". Я подошла к епископу Херн из Техаса, пришедшего с нами в тот день на службу. Случилось еще одно чудо. Практически в один день он сумел добиться визы и вывезти Люду в лучший методистский медицинский центр Хьюстона, и, спустя два дня, я уже услышала радостный голос Люды по телефону. Она были не только жива, но уже строила новые планы не только для своей церкви, но и для всего российского методизма: "Лидочка! Я решила работать над переработкой американского сборника гимнов для России!" Так вскоре российские методисты получили свой первый сборник для богослужений.

Господни пути действительно неисповедимы: как мы молились за то, чтобы однажды все российские методистыполучилинеобходимую литературы и гимны, и вот наши молитвы были не просто услышаны, но и претворены в жизнь через воистину духовного служителя.

Санкт-Петербург и Псков

Еще в феврале 1991 года я случайно встретила Романа Цельнера в автобусе по дороге из аэропорта. Я рассказала Роману о нашей церкви, и мы проговорили весь путь. Мы обменялись карточками, и когда я выходила из автобуса, Роман прокричал, "Обязательно звони, если нужна помощь. Все сделаю!"

Роман никогда небрал своих обещаний назад: день или ночь, снег или дождь, но каждый раз, когда я оказывалась в Питере с делегацией, Роман выслушивал мои самые неожиданные просьбы и находил бензин, когда все машины стояли у заправок часами; билеты на поезда и самолеты; помещения для богослужения, приговаривая с улыбкой: "С тобой, Лидия, я, похоже, своей смертью не умру!" Мой приезд стал для него и его друзей, как они шутили, своего образа сигналом: "Если Лидия появляется на горизонте -конец спокойной жизни!" Мне даже трудно перечислить всех, кто помогал нам в Санкт-Петербурге через Романа. Роман так никогда и не присоединился к церкви, но для нас всегда был ее почетным членом и палочкой-выручалочкой.

Первая община, которую мыорганизовали в Питере, не дала больших всходов. Мы с Двайтом пыталась найти способ ее укрепить, но ничего не получалось, пока Двайт не попросил мою сестру Ирину эту общину возглавить. Сестра сначала возмутилась: "Вы с Двайтом оба чокнутые! Я тут лежу со сломанным плечом (Ирина, посещая больных прихожан, поскользнулась на льду и вынуждена была сидеть дома), а вы меня пытаетесь совсем добить. Покоя от вас нет!" Но Двайт знал, что делал. Ирина не просто возродила маленькую группу, а практически основала ее заново.

Татьяна Перетолчина дала Ирине адрес своей тети в Питере. Мария Михайловна Волкова была ветераном войны. Но адрес оказался неправильным, и тогда Ирина позвонила Роману. Теперь не только я, но и моя сестра нуждалась в помощи этого энергичного, черноглазого и юморного друга. А уж что-что, но юмор в те годы был важнее бензина! Роман нашел правильный адрес и привез Ирину к Марии Михайловне. Тут Ирину ждал другой казус: Мария Михайловна ничего не знала о приезде Ирины, но как только узнала, что Ирина из Свердловска – ее родного города, - не только согласилась оставить ее у себя, но и почти сразу стала ее первой прихожанкой. Так и зажили Ирина и Мария в одной комнатушке.

Этот год стал определяющим не только для общины в Санкт-Петербурге, но и для моей сестры: Ирина всегда любила поспать и понежиться, но Мария имела военную выправку и свои строгие домашние правила. Так, моя сестра научилась вставать в пять утра и бегать, а потом начала учиться в духовной семинарии "Логос". Дружба с Марией Михайловной стала для нее хорошей школой и воспитанием характера. Мария и Ирина вместе посещали библиотеки (у общины еще адреса не было) и рассказывали сотрудникам и посетителям про методизм. Слушателей обычно удивляло, что они ничего не знали про церковь, существовавшую в их городе задолго до революции. Но однажды им повезло: они встретили женщину, которая помнила не только название церкви, но даже и адрес - дом 37на 10-ой Линии Васильевского Острова. Так, Ирина и Мария посетили не только то же здание, в котором как-то в самом начале побывала я, но и обнаружили квартиру Георга Саймона, жившего напротив церкви. Нашли они и другие здания, принадлежавшие когда-то церкви. Моя сестра начала работать в архивах и раскопала богатейшие ресурсы. А вскоре они привели на Васильевский Остров свою общину и американских гостей для празднования 100-летия методизма в России.

Однажды на Марию Михайловну напали в подъезде, ударили, отобрали сумку. Мария, наверное, думала: "Жила я спокойно до этой церкви..."У моей сестры тоже появлялись иногда такие мысли, когда по утрам она торопилась в семинарию и держала в кармане газовый баллончик, но обе они ни о чем не жалели. Мария Михайловна больше всего не хотела окончить свою жизнь, сидя на скамейке у подъезда с другими старушками и сплетничая. С характерной для нее настойчивостью она формировала новую общину своими методами, урезонивая соседок: "Вы что же, не слышали про нашу церковь? Хватит здесь рассиживаться! Делом надо заниматься, а не болтать! И даже не пытайтесь оправдываться! Чтобы пришли. Эта суббота, вечером, 7 часов! Не забудьте!" Невероятно, но все соседки непременно появлялись на службе, как вышколенные солдаты.

Секрет Марии Михайловны был в ее авторитете среди соседок. Марию они уважали и побаивались. Все вместе они когда-то работали на одном заводе, а Мария Михайловна была у них секретарем парткома. Люди привыкли ей подчиняться, Господь и в этом нашел ей применение. Эти женщины стали самыми верными прихожанками.

Ленинградцы, потихоньку присоединявшиеся к общине моей сестры, были людьми очень особенными: ветераны войны и блокадники. Ирина все переживала, как и я когда-то, что им нужно было ОСОБЕННОЕ СЛОВО, а не ее лекции. И вдруг в одно воскресенье она позвонила совершенно другим голосом, "Лидушка! Я сегодня проповедовала!"

"Ты что сделала?" Я не верила своим ушам, что-то случилось с моей сестрой, во что я боялась поверить.

"Я сегодня про-по-ведовала!!!! Ну кто-то же должен"! Дух Святой сошел и на мою сестру.

Новые прихожане откликнулись душой на услышанное Слово и на заботу, и скоро сами начали заботиться в ответ о других, таких же одиноких и жаждущих.

В один из моих приездов в Санкт-Петербург мой самолет задержался, и мы с сестрой ждали в аэропорту, не переставая делиться радостными впечатлениями о своих церквях и планах. Иринка вдруг замолчала: "Сегодня же твой День рождения! Мы совсем про себя забыли! Давай праздновать!" Иринка сбегала в буфет и вернулась с бутылкой шампанского. Путей для отступления не было. Открывать она все-таки медлила, но по другой причине.

"Надо еще кого-то пригласить, нельзя же пить вдвоем, говорят!" Я не поверила своим глазам, увидев, как моя сестра направляется к молодой невысокой женщине, стоявшей у противоположной стойки. После их короткого диалога обе уже шли в мою сторону.

"Знакомься! Это Нелли Мамонова! Мы поздравляем тебя с Днем рождения!" Наше знакомствонасчитывало всего несколько часов, но невероятным образом мы все чувствовали себя очень комфортно друг с другом. Нелли оказалась из Пскова, и несколько минутспустя обе женщины, забыв про меня, начали строить планы, как организовать церковь в этом старинном русском городе. Было так радостно наблюдать со стороны энтузиазм моей сестры и еще почти незнакомой Нелли, в будущем пастора, а впоследствии даже суперинтенданта своего региона. Что я могла сказать в тот момент и особенно сейчас? То же, что и всегда: "Пути Господни неисповедимы!"

Севастополь

История методизма в России не имеет одной из редчайших фотографий: три пастора в одной лодке посреди огромного озера Таватуй на Урале. Три пастора, вернее, будущих пастора: это Ирина Истомина, Иван Козлов и я. Правда, тогда мы не были пасторами, а детьми: 8, 9 и 6 лет. Все белокурые, кудрявые, как близнецы, и в почти одинаковых ситцевых трусах. Родители Ванечки - Валерий Иванович и тетя Галя - были лучшими друзьями наших родителей, и мы, их дети, выросли вместе на Уралмаше.

После выхода Валерия Ивановича в отставку Козловы переехали в Севастополь, и на короткое время семьи потеряли друг друга из виду. Помню, я толькоустроила нашу церковь в Свердловске, а Ванечка после двадцати лет молчания совершенно неожиданно объявился в городе в августе 1990 года – почти сразу после отъезда Двайта. Ожидая, мы все наконец-то радостно увидели его белокурую голову через открытое окно. У Ванечки, теперь уже взрослого мужчины, были длинные кудрявые волосы по плечи, и он выглядел как Лель из сказки про Снегурочку: узколицый, тоненький и в то же время сильный. Все напоминало в нем того любимого нами Ванечку, такого открытого и искреннего. Мои мама и сестра наперебой стали ему рассказывать, что случилось с нашей семьей: про нашу только-только формирующуюся церковь и про Двайта. Иван слушал, не перебивая, и вдруг обратился ко мне: "А что, ты правда веришь?" - это был тот же самый вопрос, который мне не раз пришлось слышать в мэрии и областном правительстве от чиновников. Этот вопрос звучал в их устах так, как будто здоровый обращался к больной, и я научилась не отвечать. Смешно доказывать, что я не верблюд. Не ответила и я сейчас, хотя Ванечкин тон был совсем другим. Иван же с того времени зачастил к нам в Екатеринбург: приехал он и через год, когда меня посвятили в пасторы и мы крестили множество прихожан. Тогда-то Иван и крестился. А после церемонии освящения нашей земли в Собачьем парке подошел к Двайту и попросил меня перевести:

"Двайт, мне нужна Ваша помощь, чтобыоткрыть методистскую церковь в Севастополе".

В октябре 1992 года Иван встретил нас с Двайтом в аэропорту в Симферополе. Приехать Двайту в Севастополь - военный порт для подводных лодок - было почти невозможно. Даже российским гражданам, как мне, было необходимо специальное разрешение - Двайт стал первым американцем, получившим официальное разрешение на въезд.

Иван выглядел изможденным, но счастливым. Он развивал церковь все это время на свои собственные средства, продав свой участок земли на побережье и оставив свою работу архитектора, чтобы полностью сосредоточиться на служении. У него не было официальной поддержки. Никто ведь нас не просил открывать новые церкви, и мы их открывали сами, потому что не могли молчать о своей радости. Но Иван сердцем знал, как севастопольцам нужна была его церковь, чтобы заполнить огромный духовный вакуум в своих душах; он всем сердцем верил, что был нужен этим людям.

По дороге в Севастополь он нам рассказывал про исторические крымские достопримечательности, а Двайт еле успевал поворачивать голову направо и налево. Кругом цвели крымские розы, а я все ждала увидеть море и вдохнуть так любимый мною соленый воздух.

Первое богослужение состоялось в местном Доме культуры. Зал был почти полон. Валерий Иванович и тетя Галя бросились к нам с объятиями. Здесь же была Величка – их дочь и сестра Вани – со своими детьми. После окончания первого богослужения мы получили множество записок с вопросами, на которые мы пытались ответить сразу после службы. Люди не расходились. Для нас это был замечательный опыт: вопросы были разными, и не всегда дружелюбными – в зале были не только сторонники общины.

После службы Иван пригласил нас на обед с одной из семей своих прихожан. Родители были преподавателями в местном университете, а мальчишечка восторженно глазел на Двайта и постоянно задавал ему вопросы. Все шло хорошо, пока Двайт не коснулся вопросов вечной жизни и рая. Мальчик посмотрел на Двайта настороженно: "А как же Гитлер, что Гитлер тоже в раю окажется?"

И тут я услышала то, что, я знала, будет невозможно переводить, "Я верю, – сказал Двайт, – что мой Бог – Бог прощающий. И верю, что все, даже такие, как Гитлер, будут в раю". Как бережно я ни старалась перевести смысл сказанного, мальчишка уже принял решение: "Это неправильная религия! Гитлер не может быть прощен!" Двайту еще трудно было понять русских, украинцев, белорусов и евреев, когда вопрос касался войны с фашизмом. А ведь мальчик был уже четвертым поколением и никогда не видел этой войны.

На следующий день снова была служба, закончившаяся крещением. После службы Иван, Двайт и я должны были немедленно ехать в аэропорт. В Самаре собиралась первая конференция Российской Объединенной Методисткой Церкви, нам нельзя было опаздывать. Но люди не расходились, и Двайт начал нервничать, глядя на длиннющую очередь желающих креститься. Под умоляющими взглядами людей мы приняли решение отменить полет и отдаться на волю Творца. Женщины, мужчины и дети были в тот момент главнее. Их благодарные глаза до сих пор живут в моей памяти.

Анна Архипова позже написала в письме: "О Господь! Ты привел нас вместе! Ты вдохнул в нас новую жизнь во время крещения!"

Четверо моих прихожан - Тамара Алексеевна, Татьяна Томах, Галина Первушина и Рудольф Стрелецкий - откликнулись напризыв помочь севастопольской церкви – они хорошо помнили, как было трудно начинать все самим. Они выехали в Севастополь на машине, несмотря на снегопад. Они были невероятно благословлены за все трудности этого длинного и утомительного путешествия в Крым. Там, в церкви Ивана, все они щедро делились своей любовью и знаниями, приобретенными у себя в церкви. Наша екатеринбургская община стала для Севастополя источником силы и поддержки. Вернулись домой, мои прихожане были готовыми проповедниками, а ведьдо этого молчали.

Тамара Максимовна встретилась в эту поездку со своей сестрой, которую не видела много лет. Год спустя Лидия – сестра Тамары Максимовны – заболела, и первый человек, которому она позвонила, был Иван Козлов. Таким успокоением это было для Тамары, не успевшей приехать на похороны, что Иван был с ее сестрой до последних дней. Горе Тамары Максимовной разделили обе церкви.

Сейчас кажетсяудивительным, сколько людей соединил методизм: родственники и бывшие друзья, разметанные судьбами, даже старые враги. Христос вошел в наши души, меняя и преобразуя нас. Удивительным образом методизм оказался нам очень подходящим, напоминая нам, что мы, люди, созданы по образу и подобию Божию, а не по матрицам правительства.

Мы еще не знали, что московская, санкт-петербургская, псковская и севастопольская церкви станут очень важными для истории методизма в России, но мы уже знали, что, помогая другим верующим, мы делали одновременно что-то очень важное для себя самих, для нашего собственного духовного роста. Помогая другим общинам расти, мы обнаружили с удивлением, что это очень благотворно сказывалось на здоровье нашей собственной церкви. Оказывается, нельзя замыкаться только на внутренней жизни и проблемах! Слово Господне зовет на просторы, какимбы комфортным ни было пребываниев своем здании. Миссия церкви не угождать прихожанам, а посылать их "во все концы земли, чтобы учить все народы, крестя их во имя Отца, Сына и Святого Духа"...

Из нашей церкви вышли замечательные служители: Ольга Коцуба, Елена Степанова, Елена Тищенко, Татьяна Томах, Елена Чудинова, Людмила Пятых. Удивительным образом российский методизм во многом имел женское лицо.

Методизм помог нам снова почувствовать человеческое достоинство и в то же время учил нас терпению и терпимости. Репутация методистов как людей не от мира сего разжигала любопытство. Как и наши улыбки, процесс распространения методизма, становился "заразным": людям неверующим хотелось быть среди нас, счастливых и одержимых энтузиазмом, многим хотелось стать такими, как мы.

Трудно поверить, сколько необыкновенных событий произошло с нами за пять коротких лет. Но, как и для ребенка, для которого первые пять летиграют решающую роль в его становлении и будущей жизни через приобретаемые навыки говорить и ходить, слушать и принимать решения, так и для методизма в России первые пять лет жизни были определяющими. Методистская церковь в России унаследовала дореволюционный искренний и интеллектуальный дух первых российских методистов, впитала в себя традиции современного мирового методизма, не потеряв при этом истинно российских духовных качеств: жертвенности, благодарности и прощения.

Наконец, возрождение российского методизма не только началось но и стало набирать силу, и без Божественного вмешательства это было бы невозможно.

Продолжение следует...

Преп. Лидия Истомина, первая женщина пастор в России, автор книг Bringing Hidden Things to Light, Abingdon Press, 1996 и From Misery to Mystery, 2011 


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-19 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования