Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Лидия Истомина. Жизнь души. Книга о возрождении методизма в России. Часть 2. Борьба за право существовать. Борьба за землю. [протестантизм]


 Часть 1 здесь.

Часть 2

Борьба за право существовать

Случается, что, получая подарок, не знаешь, что с ним дальше делать. Так произошло и с нашей церковью. Американцы уехали, а мы остались и смотрели друг на друга в растерянности, думая о будущем.

"Сидеть тебе в тюрьме, Лидка! Ты бы хоть о детях подумала!" - машина с Двайтом еще не успела отъехать, а моя сестра уже шептала в мое ухо свое предсказание. Меня неожиданно пробрала та же дрожь, которую я испытала в момент чтения Двайтом Деяний Апостолов о Лидии и Павле. В нашей семье было даже два Павла: мой папа и сын. Мысли мои смешались, и не от страха за себя и даже за детей, а от удивления. Почему Я? Хватит ли у меня сил? Сомнения заполнили все мое бытие. Сатана уже пытался разрушить тот хрупкий еще храм, уже вознесшийся в моей душе: Кто Я? Как я могу кого-то учить? Кто мне поверит?

Все эти мысли породили логичное заключение: Лена Степанова должна быть лидером! Она знает Библию и говорит по-английски. Правда, она преподает атеизм, но чего в жизни не бывает? Неспроста же говорят, что пути Господни неисповедимы. Три года спустя Лена призналась, как ее мучал вопрос, почему Двайт выбрал меня, а не ее.

Мои сомнения в себе были не только искренними, но и логичными. Библия, подаренная мне Двайтом, была моей первой Библией. Все члены новой общины почему-то решили, что раз уж я выбрана, то Библию знаю и посвящена во все таинства веры. Я же чувствовала себя как собачонок, брошенный в воду. Вариантов у меня было только два: либо я научусь плавать, либо пойду ко дну. Господь принял меня в свои объятия с самого начала и не дал мне утонуть, но я еще не ведала о такой милости и начала с поисков "настоящего" лидера для методистской общины. В моем представлении церковь должна возглавляться мужчиной. Себя же я видела администратором, не больше. Я не знала еще, что в моих хаотичных поисках мужчины-пастора я ступила на дорогу, уводившую от познания самой себя.

Моя работа в университетском Обществе "Знание" связывала меня со многими талантливыми людьми. Даниил Пивоваров с кафедры религиоведения был истинным интеллектуалом и замечательным человеком. К нему-то я и направилась со своим предложением. Мне так хотелось, чтобы наша община с самых первых дней следовала человеку духовному и верующему со стажем. Позже я поняла дальновидность его отказа. "Нет, Лидия, какой же из меня пастор? Для этого дар нужен, призвание! А почему бы тебе самой не стать пастором?" - спросил он. Но я большого значения такому предложению не придала, только улыбнулась. Предупреждение моей старшей сестры крепко засело в голове, а дети были для меня дороже всего. Да и потом, разве могут женщины быть служителями – абсурд какой-то.

Пока я панически продолжала искать пастора, обзванивая местные протестантские общины, наши первые собрания проводились в университетском офисе коммунистической партии на проспекте Ленина, напротив оперного театра. Конечно, неофициально. Сейчас это кажется смешно, но история есть история. Просто у меня были ключи от этого красивого кабинета с деревянными панелями и длинным столом. Наши встречи не имели ничего общего с церковными. Мы не знали, как молиться, да и имя Божие нам произносить не разрешалось. Но и в любом другом месте мы бы тоже не смогли молиться: ни у кого из нас просто не было опыта. Так что инструкции городского отдела по делам религии, запрещающие нам в ожидании нашей официальной регистрации песнопения и молитвы, меня просто спасали. Наверно, в этом тоже была рука Создателя.

Ничего не зная о методизме, мы начали со сбора подписей горожан, поддерживаюших Методистскую Церковь. Все наши первые двенадцать "апостолов" страстно делились воспоминаниями о тех памятных, как мы их называли, "девяти днях, которые перевернули наш мир" со своими друзьями и родными, и разговоры о методистах в Екатеринбурге начали расплываться кругами, как от брошенного в воду камушка. Первые семена падали на хорошо подготовленную почву: люди жаждали и искали духовности.

На наших первых собраниях мы отчитывались о собранных подписях, мечтали о будущем нашей церкви и с нетерпением ждали новостей от Двайта. Мой папа критично замечал: "Никогда ваш Двайт сюда снова не приедет, зачем мы ему нужны!" Но все зашикали и воззрились на меня, как будто я была матерью Терезой и имела прямую связь со Всевышним, а сказать мне было нечего. Двайт не звонил. Тогда позвонила я и услышала удивление в голосе нашего американского лидера. Но меня это не задело – НАМ же нужна была церковь, и я готова была пойти даже на унижение, чтобы наша мечта зажила. Но как же еще заставить нашу церковь расти, если не рассказывать о наших новых американских друзьях и не планировать будущее? Мне так хотелось доказать моему папе и другим сомневающимся, что они заблуждались.

Случай свел меня с Володей Томах. Услышав впервые от меня об Американском пасторе и его мечте создать Методисткую церковь в России, Владимир удивительно просветлел и просто ловил каждое слово. Немедленно этот молодой гигант-метростроитель – Володька был больше двух метров - бросился на улицы города. Каждый день он приходил в мой университетский офис и приносил новые листы, рапортуя о новых подписях. Мой офис превратился в штаб, а начальство начало на меня коситься.

К сентябрю 1990 года у нас было уже было 602 сторонника. Это не были мертвые души: люди ставили свои подписи, оставляли свои адреса и домашние телефоны. И тут я поняла, глядя на эти списки, что Бог сделал меня ответственной за всех этих людей, рискнувших подписать наше прошение. Как же я могу доверить их какому-то другому пастору? Закон о религии еще не вышел, и подписавшиеся сознавали, что ставили себя под удар. Только Бог мог сотворить такое чудо. Вот тогда-то я и позвонила в Америку снова, на этот раз уверенная в своей правоте, "Двайт, нас теперь около 600 человек!" После долгой паузы Двайт радостно рассмеялся: "Ну что же, тогда у меня есть к тебе другая просьба. Мне нужно встретиться с Борисом Ельциным."

Это был второй шаг на моем пути лидера. Моей проблемой было неумение отказывать, хотя встретиться с будущим российским президентом у меня не было ни малейшего шанса. Так я оказалась в Москве, шагая к Дому Верховного Совета, так называемому Белому Дому, приговаривая, "Наше дело правое, победа будет за нами!" Кровь стучала в висках, и нервно поклацывали зубы, но назад я не повернула.

Охрана у пропускных ворот потребовала пропуск, которого у меня и быть не могло. Я рассказала офицерам о Двайте и о его мечте встретить уральского лидера... и меня пропустили. В приемной Ельцина чудеса закончились. Моя удача споткнулась о каменное лицо ассистента Александра Царегородцева. Он даже не удивился моему появлению, обрезав раздраженно: "Кто такой Двайт Рэмзи?" Я с гордостью протянула деловую карточку, оставленную мне Двайтом. Я оберегала ее больше своего собственного паспорта.

"Пастор?!" Царегородцев царственно ухмыльнулся. "Видали мы таких пасторов! Пасторов много, а Ельцин один!" Для меня это было чересчур: Двайт был не просто пастор – он был Сеньор Пастор, так говорилось в его карточке.

"Он не просто пастор – он главный пастор в Америке!" Я встала на защиту человека, изменившего мою жизнь. Царегородцев чуть не прослезился от смеха.

"Аудиенция закончена!"

Старый Арбат не радовал, как обычно, я просто ничего вокруг себя не замечала, пока не наткнулась на гудящую толпу. Издалека увидела знакомое лицо Ельцина – вот так везение! Пробравшись сквозь толпу, рассмеялась: туристы и москвичи фотографировались рядом с картонным изображением моего земляка. Я решила привезти cвою фотографию рядом с Борисом Ельцином домой. Никто не мог поверить что это был не сам Ельцин – копия была очень реалистичной. Эта фотография и по сей день напоминает мне о моей наивности и о моем бессилии.

А сразу по возращении смех перешел в слезы ужаса: известный и так мною любимый православный священник Александр Мень был найден на пороге своей церкви с разрубленной головой. Кто мог поднять руку на священнослужителя, да к тому же такого известного? Разве времена религиозных преследований, когда священников расстреливали и пытали, не ушли в небытие? Перестройка была в самом разгаре! Я подумала, что, может, люди правы, говоря, что Бог забирает к себе лучших, а потом внутренне сжалась: если убили православного священника, что же ожидает нас, протестантов?

Борьба за землю

24 октября 1990 года должна была состояться официальная регистрация нашей общины. Но Майя Иннокентьевна Михайлова – председатель городского совета по делам религии – вдруг при встрече обрушила на меня поток гневных обвинений.

"Так, так... для меня Вы прикидываетесь тихой овечкой, просите регистрации, а сами уже землю от города ухватили под строительство церкви! Никакой вам регистрации не будет! Весь город на ногах!"

"Какую землю? А что, нам уже и землю выделили?!" Я предпочла поверить в невозможное, чем пытаться понять, чем вызван гнев такой обычно мягкой и участливой молодой женщины. Мне важен был результат, а как со мной разговаривали - меня уже не волновало. Дело церкви было важнее. Я уже устала гадать, кто враг, а кто друг, оставляя вопросы на потом.

"Прекрати изображать из себя дурочку!" - с тех пор мы перешли с Майей на ты, и позже она присоединилась к нашей общине, но пока мне пришлось выдержать атаку: "Ты сумела за нашей спиной оторвать лучший кусок земли в городе! Общественность возмущена, ты что, телевизор не смотришь, газет не читаешь?! Ученые города и ветераны собираются завтра пикетировать Парк Вайнера. Это же оскорбление всему городу - отдать мемориальный парк ветеранов американцам!"

Меня охватил столбняк. Слова нужные не находились, а в голове вертелась только одна мысль, что я скажу своим прихожанам?

И почему Парк Вайнера? Парк Вайнера давно зарос сорняками, но когда-то в нем играла музыка, и поколение моих родителей собиралось туда на танцы. Как только парк "передали" Методистской церкви, город взорвался в благородном гневе, как будто только ждал повода.

"Пожалуйста, остановите журналистов, это ошибка! Мы еще даже землю не просили. Землю же не дают без регистрации. Мы даже еще счет в банке открыть не можем." Всем своим нутром я чувствовала, что наша репутация повисла на очень тоненькой струнке. Я не удивлюсь, если все подписавшие наше прошение от нас отвернутся. Без вины виноватая, я молила Бога вмешаться.

Майя неожиданно пообещала связаться с юристами. На следующий день она была сама собой: некий Урманов параллельно с нашей общиной объявился в мэрии с документами, подписанными преподобным Двайтом Рэмзи, и попросил от его лица выделить землю под строительство церкви. Урманов оказался региональным представителем центра поддержки Ельцина, и ему сразу же выделили один из самых привлекательных участков в центре города. Каким образом к нему попали оригиналы документов Двайта, так и осталось для всех загадкой, а мэр города Юрий Самарин поддержал идею центра поддержки Ельцина и подписал документ о выделении земли под методистскую церковь.

"Извини, но вот такие новости. Урманов похоже официально представляет Рэмзи, а ты-то тогда кто?"

Подавив обиду и стеснительность, я добилась встречи с Урмановым. Он высокомерно рассказал мне, что встретился с Двайтом в Москве и тот его попросил помочь с землей. Документы были подлинными и давали ему право представлять того же самого преподобного Двайта Рэмзи – ошибки не было. Сомнения отравляли: Двайт неспроста просил меня найти дорогу к Ельцину, а я его надежд не оправдала. Я была никто по сравнению с центром поддержки Ельцина, неудивительно, что Двайт выбрал тех, кто имел связи. Мне же он такого документа не дал! Кто же тогда мы? Что я скажу своим прихожанам?! Я ехала в переполненном трамвае и плакала, а пассажиры гневно обсуждали статью в "Вечернем Свердловске" "Топор над старым садом", американцев и продажную методистскую церковь, не оставляя мне никакой надежды. Это был настоящий провал.

Во время разговора с Урмановым интуиция подсказала мне, что не все было так, как представлял Урманов, но вместо того, чтобы тратить время на доводы, я ему рассказала о нашей растущей общине и планах построить когда-нибудь наш собственный храм. Урманов сменил тактику и вдруг предложил, "Мы же хотели вам сделать сюрприз, получили бы землю, построили церковь и передали бы вашей общине ее в подарок, когда вы будете готовы". Тут я поняла, что я была ответственна не только за тех, кто к нам присоединился или поддержал, а и за то, как мы развиваем свою церковь. Вспомнила, как в трамвае меня охватило сомнение, что методистская церковь может принести несчастье россиянам, если с самого начала нас тесным кольцом окружили проблемы и интриги. Вспомнила про дедушку, как бы он отнесся к тому, что я делала. Что бы он сказал про мою общину, если бы был жив? Не предаем ли мы свои российские и православные корни?

Я попросила у папы старые книги деда и спешно пыталась найти ответ в его рукописях. Так я узнала, что, посещая православную церковь, мой дедушка принадлежал к тайной общине и даже писал свои проповеди! Неожиданно нашла в его рукописях упоминание о методистах и сочла это благословлением. Значит, это не против Бога - быть протестантом в православной стране. Главное - все делать с чистыми намерениями и с чистым сердцем, тогда все получится!

"Не надо нам таких подарков! Мы хотим все своими руками сделать. Мы не хотим ни от кого зависеть". Как ни заманчиво было предложение Урманова о поддержке и сотрудничестве, уж очень от этого слишком привлекательного предложения дурно попахивало.

Двайту я, как смогла, объяснила по телефону про скандал в городе и про возмущенных американцами ветеранов, так что ему придется выбирать: если он хочет быстрых результатов и не беспокоится о достоинстве россиян, то уж пусть лучше работает с Урмановым.

За моей спиной ничего не было, кроме моей веры. "Двайт, я хочу быть пастором!" Сказать это было непросто – страх за своих детей не давал покоя, о женщинах священнослужителях еще в России не слыхали, и это был серьезный шаг против нашей русской традиции. Но что-то просто толкало меня это сказать. Двайт помолчал, а потом начал смеяться. Ну, конечно, я этой издевки сама заслужила! Двайт же, к моему удивлению прекратил смеяться и пояснил: "Это я от радости!" Так он выбрал меня во второй раз, переслал мне немедленно новую доверенность, дающую мне право представлять его интересы в России. Папа так и крякнул, глядя на официальный документ, "Ну вот это другое дело! Это я понимаю! А то свалил на тебя все, а сам загорает!"

"Папа, ну что ты говоришь! Где он загорает? Он там, наверно, работает дни и ночи,  чтобы нам помочь! Да и наводнение сейчас в Луизиане, ему, наверно, продохнуть некогда!"

А у Двайта уже была новая идея: "Попроси у города передать нам бывшее здание церкви рядом с Дворцом пионеров, или Дом политпросвещения!" Сколько ни убеждала Двайта, что никто методистам бывшую православную церковь не даст, задачу он поставил ясно. Но Майя Иннокентьевна про церковь даже и слушать не стала: "Давай-ка, девушка, теперь реальной задачей займемся, где вас разместить, да и о земле теперь можно начать говорить после всей этой шумихи."

Когда в ноябре 1990 года подошла наша очередь получать землю, нас ожидало еще одно испытание. Во время заседания Городского совета депутат Гончаренко вдруг сорвался на крик, обвиняя меня в том, что я собираюсь превратить Свердловск во второй Ольстер, только в нашем случае он предсказывал кровавую и непримиримую вражду между православными и протестантами. Каким-то образом в озлобленных глазах Гончаренко я была снова виновницей. Остальные депутаты сначала зашептались, а потом закричали: "Да пусть лучше земля пропадет, чем ее американцам отдавать!" Все единогласно проголосовали против.

Когда упираешься в кирпичную стену, есть хотя бы маленькая надежда ее сломать. У меня же такой надежды не было. Ощущение беспомощности охватило меня и не отпускало: это же была не стена, а монумент узколобости и нетерпимости.

На следующее заседание Городского совета Татьяна Тагиева пригласила Владимира Викторова из Государственного университета – известного религиоведа и бывшего офицера КГБ, чтобы он рассказал депутатам о Методистской Церкви. Заседание продолжалось под выкрики неутомимого Гончаренко, так что председателю пришлось несколько раз его урезонить. Я сидела ни жива, ни мертва, ожидая нашего приговора. Викторов же убедительно рассказывал о методизме.

"Методизм – очень мирная религия и никогда в своей истории войн не начинала! Более того, методизм очень терпим и толерантен."

Несмотря на свои крики о вторжении американцев на Урал и попытке "защитить" патриотические чувства горожан, "товарищ" Гончаренко после выступления профессора Викторова провалился.

Один из депутатов вдруг поднялся и спокойно прокомментировал: "Слушая Вас, можно подумать, что методистская община собирается захоронить ядерные отходы в центре Свердловска! На мой взгляд, город только выиграет, если методисты построят новый красивый центр."

Остальные депутаты смущенно переглянулись и проголосовали за передачу нашей церкви участка земли под строительство.

Ведомая Светом

Дома раздался звонок, и я услышала незнакомый голос с легким акцентом.

"Доброго вам вечера, это пастор Георг Ламберг из Таллина. Мы услышали про вашу общину и возрадовались. Чем вам помочь? Наша община русскоговорящая, и мы служим в одном здании с эстонскоговорящей методистской церковью."

Много лет позже я посетила эту церковь и встретила этого незаурядного верующего, прошедшего через многие гонения в своем служении Господу. Методистская Церковь выдержала испытания в самые страшные годы сталинских репрессий. Методистские же церкви в России, даже самая крупная из них в Санкт-Петербурге, были уничтожены.

Мое сердце неожиданно наполнилось покоем. Голос пастора Ламберга был таким заботливым и понимающим. Одно дело - иметь поддержку за океаном, и совсем другое - почти в одной стране! Тяжело было выслушивать атаки незнакомцев против, как многие нас именовали, "Американской церкви". Наконец-то я могу доказать, что у методизма есть корни на нашей земле! Я больше не чувствовала себя одинокой.

"Нам нужен устав Методистской Церкви, нужна литература. Гимны. Вы поете гимны? А как ваши службы проходят?"

"Конечно, поем! Если у вас есть время, моя дочка сыграет на пианино и споет." Замерев, я стояла с трубкой и слушала незнакомый до того гимн: "Что за друга мы имеем". А потом Георг предложил помолиться за меня прямо по телефону, что было совсем для меня чуждо, но я согласилась - и не пожалела. Молитва дала мне новые силы и незнамое до того вдохновение.

А через несколько дней гонец от Ламберга доставил Книгу Дисциплин и сборник гимнов прямо к моей двери. Мы были не одни! Но материалов все равно не хватало, и мое беспокойство о своей адекватности нарастало. Меньше всего мне хотелось выглядеть самозванкой. Тут-то и пришло решение полететь в Ленинград и разыскать следы самой первой методистской церкви в России после того, как Двайт в одном из наших телефонных переговоров меня поправил, сказав, что мы не основали методизм в России, а его возрождаем. Это было удивительно: как ни хотелось мне быть во главе чего-то совсем нового, но услышать что методизм имеет исторические корни не только в Эстонии, но и в России, было намного важнее.

Все, что я нашла к тому времени про методизм, был крошечный параграф в Справочнике Атеизма под рубрикой "Протестантизм" и несколько журнальных статей про американские методистские церкви, одна из которых была просто пугающей. На фотографии можно было разглядеть дикие лица молящихся во главе с бесноватого вида пастором. Под фотографий пояснялось: "Методистский проповедник довел верующих до экстаза. После его проповеди многие падали на пол в страшных конвульсиях, другие же часами нечленораздельно выкрикивали". Напуганная, я эти статьи своим прихожанам не показывала, продолжая искать что-то более положительное.

А тут еще по центральному телевидению начали транслировать проповеди Джимми Свагерта, и моя пятнадцатилетняя дочь Юля сразу восстала: "Если это методизм, то тогда я остаюсь православной! Меня крестили в православной церкви, и такой клоунады я не потерплю!"

Чутье мне говорило, что не может быть методизм таким, но мне нужны были факты, хотя бы для дочери. Церковь Джимми Свагерта никогда бы не прижилась на Российской земле.

Апрель 1991-го. Сидя у окна самолета, я закрыла глаза и мысленно пережила события последних девяти месяцев. В самолете я оказалась в какой-то промежуточной зоне между прошлым и будущим, между небом и землей, между старыми друзьями и новыми знакомыми. На короткое время я принадлежала только самой себе. Так я полюбила не просто летать, но летать одной, погружаясь в свои мысли, находя ответы на самые трудные вопросы и получая неординарные откровения .

Неожиданно перед глазами появилась процессия незнакомых людей в белых одеяниях. Они были разного возраста и разной внешности. Наверное, это сон, подумалось. Я приоткрыла глаза, но видение не исчезло. Все новые лица проплывали перед глазами, более похожие на мраморные римские или греческие бюсты, разница была в том, что они все были живыми людьми. Все новые и новые лица появлялись и уходили, не произнеся ни слова. По каким-то причинам я пристально вглядывалась в лица, как будто кого-то искала.

И тут вдруг появился Иисус! Он был задумчив, но не печален. Он пристально смотрел прямо на меня, как будто изучая. Подумалось, что я уснула, но мои глаза по-прежнему оставались открытыми. И вдруг слезы потекли по моим щекам, но Иисус не исчез. Тут-то я испугалась. Иисус пришел меня забрать: никому не дано видеть Бога живого! А что, если я прямо сейчас умру? Может, наш самолет взорвется от подложенной террористами бомбы? Что, если это мои последние минуты среди живых? Неужели я умру? А я даже не попрощалась с моими детьми...

Частичка меня действительно умерла в том полете: мои комплексы, неуверенность и страхи. Я вошла в самолет одной, а сошла с трапа в Ленинграде совсем другой: бесстрашной и уверенной. Все, что произошло со мной, было настоящим чудом: я узнала Иисуса Христа и была крещена Духом Святым.

С этого самого дня я начала молиться. Теперь я могла разговаривать с Господом, ЗНАЯ того, к кому я обращалась. В один короткий, но одновременно такой вечный момент, Бог дал мне мудрость и знание, Его свет и Его истину. С того времени каждый раз, когда я становилась на колени, поток света исходил от моей склоненной головы и исчезал в неводомых мне еще высотах. Слов не хватит описать цвет и силу той прозрачной светящейся колонны. Широкий, светящийся, бело-молочный луч возносил мои слова молитвы вверх и возвращался ко мне, давая силы и поддержку. Часто, во время молитвы, я ощущала присутствие Христа и его заботливые руки на своих плечах, как будто он стоял за мной и давал мне свое благословение. Слушая Его, я научилась быть покорной и кроткой. Через этот опыт Бог учил меня доверять Ему полностью.

В Ленинграде (город переименовали позже) я сразу отправилась в Музей религии на Невском проспекте – бывшем Казанском соборе. Женщина, представившаяся заведующей архивного отдела, провела меня к крошечной экспозиции, посвященной российскому протестантизму. Баптистские, лютеранские и адвентистские деноминации имели хоть какие-то фотографии и документы, рядом с ними поверх пустой витрины красовалась одна маленькая табличка "МЕТОДИЗМ". Что же такое случилось с теми людьми, если от них осталось только одно название?

"Неужели ничего не сохранилось?" Заведующая архивом Ирина Симонова, высокая белокурая молодая женщина, пригласила меня в небольшой кабинет и показала на полки с папками и журналами.

"Все к вашим услугам. Занимайтесь. До методизма у нас еще руки не дошли. Дайте нам знать, если вы хотите сделать копии." Так все оказалось просто и по-доброму, что душа радовалась.

Во время пребывания в Ленинграде я вдруг поняла, как мало человеку надо: кровать, чтобы спать, стол, чтобы работать, и стул, чтобы сидеть. Вспомнились слова моего деда: "На двух стульях не усидишь – слишком неудобно!"

В архиве просидела три дня, не прерываясь на обеды: с открытия до закрытия. Нашла старинные журналы "Христианский Поборник" с 1910 года, книги и первый сборник методистских гимнов на русском языке.

Из журналов узнала, что самым первым методистским рукоположенным миссионером в Санкт-Петербурге был Бенгт Август Карлсон – американец шведского происхождения. Первым же суперинтендентом Финской и Санкт-Петербургской миссии стал Георг Саймон – американец из Индианы. Может, потому нам и приклеили ярлык "американской церкви"? Но миссионеры ехали в Россию с убежденим: "Я все могу в укрепляющем меня Христе!" Весь мир, казалось, отступил, и российские методисты обрели голоса, зазвучавшие из столетнего забвения.

Обнаружив в журнале адрес бывшей методистской церкви, отправилась на 10-ю Линию Васильевского острова. Здание бывшего приюта, ставшего в 1908 году церковью и типографией методистов, сохранилось, и мне даже удалось попасть внутрь.

Над дверьми были небольшие витражи. Я попыталась представить себе богослужение и впитать в себя дух тех, кто в этом здании молился, служил и учил. Все пасторы и миссионеры, как я прочитала, имели теологическое образование, а где же мне его было взять? На минуту снова почувствовала себя неадекватно. Энергии первых методистов, говорящих на пяти языках, наверно, бы хватило, чтобы пропитать стены этого старого здания, но комнаты были пусты, и мне стоило усилия что-либо почувствовать. Здание без людей было просто зданием, не храмом. Это Православная Церковь открывает истину через иконы и Божественную литургию, в православной церкви сами стены учат, мне сейчас этого так не доставало! Где же мне было найти силу, если не в православной церкви?

Ноги сами привели меня сначала в Храм на Крови, где красота маковок и благолепие ввели меня в еще большее смятение: может, мое место все-таки в Православной Церкви? Потом дошла до Исаакиевского собора, где я бывала много раз на экскурсиях. С детства запомнился огромный маятник в центре собора. Но в этот раз собор выглядел по-другому: маятник исчез. Ведомая интуицией, я быстро направилась к самому центру храма и встала лицом к алтарю. Золотые ворота иконостаса были широко распахнуты, и я смогла впервые увидеть алтарь, а прямо за ним завораживающее изображение воскресшего Христа, возносящегося вверх в серебристой подсветке огромного витража.

Этот неземной вид развеял все мои сомнения: как протестантский витраж мог сосуществовать с православными иконами, так методизм может сосуществовать с православием. Православные традиции обогатят методизм, а методизм поможет неверующим познать Христа. Методизм был известен своими образовательными программами, а я десять лет проработала в обществе "Знание" и имела нужный опыт. Может, Россия нуждалась в методизме для того, чтобы помочь атеистам получить образование и найти веру, а там уж пусть люди сами решают, какую выбрать церковь: православную, методистскую или какую-то другую. Все мы – тело Христово. Так я поняла, что призвана активно служить в методистской церкви, а не молчать, как все женщины, в православной, - это был мой путь, указанный мне свыше.

Вот теперь действительно было пора поторопиться к своим прихожанам – там, где они, и была наша церковь, где поначалу, вместо проповедей, мы чаще всего крутили видеокассеты проповедей Двайта в переводе членов нашей общины. Одна из его проповедей особенно вдохновила – называлась она "Второй шанс". Так нам всем хотелось этого второго шанса в такой нашей серенькой и несытой жизни. Наша новая община стала для нас вторым шансом. Люди как-то окрылились, поверили в себя и в меня, мы все стали так открыто и искренне улыбаться, что в городе пошли шутки про "чокнутых методистов". Ну кто же еще будет улыбаться на заре перестройки, когда все идеалы свергнуты, сами основы жизни пошатнулись и полки в магазинах хронически девственны?

Вернулась я домой к своим удивительно сплоченным прихожанам прямо перед Пасхой. Мои прихожане дали мне необыкновенно много: их судьбы были такими незаурядными, что я только успевала у них учиться. Эти люди были очень чувствительны к пустым разговорам и лозунгам, и нуждались в Слове, а не в словах.

Некоторые были недоверчивы, другие ироничны, а кто-то стал за годы советской власти духовным банкротом – мы все искали истинных, не моих слов. Я же даже в своем обществе "Знание" лекций не читала, считая университетских профессоров более достойными. А тут не лекции – проповеди! Сколько бы я ни вкладывала эмоций и чувств в них, людям нужно было слово Божье. А где его взять?

Я не пророк, не священник и, конечно, не теолог. В какой-то степени я ощутила себя гибридом: местный пастор, но без какого-то либо знания Библии, без теологического образования – инженер-электрохимик за кафедрой! Как я могла передать другим то, что Бог говорил мне?

Накануне воскресной службы я опустилась на колени и, смиренно склонив голову, попросила у Господа прикоснуться к моим губам и вложить в них Слово Божье.

"О, Господь, - молилась я – отдаю Тебе себя! Используй мои голос, мое сердце и мой разум на провозглашение истины Твоей. Наполни же сосуды мои Твоей жизнь дающей силой! Говори же через меня! Действуй через меня! Благослови меня на служение Тебе и людям!" Неизведанная до того радость овладела всем моим бытием, и вся комната, такая знакомая и такая крошечная, вдруг наполнилась светом.

В тот день случилось еще одно чудо: как только я начала свою, так тщательно подготовленную, проповедь, мои губы начала прооизносить совершенно другие слова! Я даже испугалась, услышав совсем не мой голос! Зал замер, и никто не двигался, не ерзал, как обычно, и не шептался. В моем голосе почти не было эмоций, я была удивительно спокойной, и вдруг слезы потекли по лицам прихожан, а потом и по моим – сам Бог говорил с нами.

На Пасху 1991 года я уверенно проповедовала, как будто делала это всю жизнь. С этого момента мы перестали крутить видеокассеты, и церковь начала расти не только вширь, но и в глубь.

Двайт начал собирать новую группу для поездки в Свердловск. На этот раз он ехал с двумя епископами: Хансом Ваксби из Северной Европейской Конференции и Вильямом Оден из Луизианы. В сентябре 1991 года меня посвятили в пасторы через рукоположение на сцене Свердловской филармонии в присутствии более 400 человек. Начав крещение, мы были вынуждены прервать богослужение после трех часов - очередь желающих креститься не кончалась. Пришлось перенести богослужение на следующий день. Американцы, со своим традиционным часовым богослужением, не могли поверить, что люди придут снова, но зал был полон. За два дня мы крестили 176 взрослых и детей.

Продолжение следует

Преп. Лидия Истомина, первая женщина пастор в России, автор книг Bringing Hidden Things to Light, Abingdon Press, 1996 и From Misery to Mystery, 2011


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-19 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования