Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Ржевские старообрядцы и о. Матвей Константиновский. [древлеправославие]


Продолжение очерка по истории ржевского старообрядчества. Начало в № 20 и последующих

В 1836 году архиепископ Григорий (Постников) принимает решение о переводе из Бежецкого уезда во Ржев священника о. Матфея Константиновского и определяет его настоятелем Спасо-Преображенского храма на Князь-Дмитриевской стороне города. К тому времени практика частых перемещений клириков синодальной церкви стала уже для всех привычной, и мало кто отслеживал постоянные кадровые рокировки, то тут, то там совершаемые по изволению епархиальных властей. Но решение о назначении во Ржев о. Матфея выделялось среди других архиерейских деяний особенной нацеленностью и явно не было случайным. "Я хочу перевести тебя в г. Ржев для действования на раскольников", - так писал в своем письме к о. Матфею владыка Григорий. И вот, только-только появившись во Ржеве, новоиспеченный миссионер с большой энергией взялся выполнять поручение своего преосвященного – настолько, что его старания не могли остаться незамеченными.

Ввиду той особенной роли, которую упомянутый о. Матфей, клирик и миссионер новообрядной синодальной церкви, сыграл в истории ржевского старообрядчества, мы просто не имеем права обойти его персону своим вниманием. Надо сказать, что сведения о жизни о. Матфея достаточно разнообразны: свои воспоминания и мемуары о нем оставили более десятка разных лиц; однако их оценки деятельности и самой личности ржевского протопопа разнятся между собою вплоть до полного противоречия.

Одна из самых поздних по времени создания и наиболее полных биографий о. Матвея была составлена Евгением Поселяниным (Е.Н. Погожев) в первой четверти ХХ века и написана в восхитительно-хвалебных тонах. Однако очевидно, что Е. Поселянин не застал ни самого о. Матфея (поскольку родился спустя два десятилетия после кончины ржевского миссионера), ни даже очевидцев его жизни, и потому он был вынужден строить свой труд как художественно-идиллическое изложение материалов и воспоминаний других биографов. Скорее всего, именно эта версия биографии о. Матфея и была взята за основу для публикации сведений о его жизни в ржевской газете "Вознесение" (газета Вознесенского собора РПЦ МП) в №№ 67-69 за 1994 год.Однако реальный образ этого пастыря был, видимо, не столь однозначным, как это пытается представить Поселянин. Не претендуя на высокую степень обстоятельности, попытаемся и мы рассмотреть образ этого церковнослужителя сквозь прошедшие полтора столетия - по тем штрихам к его портрету, которые были сделаны в прошлые времена разными биографами и мемуаристами.

Итак, кто же такой был этот выходец из народа, сын сельского диакона-новообрядца, оставивший о себе столь громкую и столь противоречивую память?

Родился Матфей в 1791 году в семье диакона села Константинова Тверской губернии; был воспитан в христианских правилах, обучен грамоте, после чего отдан в Духовное училище, а затем и в Тверскую семинарию. По окончании обучения в 1813 году женился и был возведен в сан диакона, а в 1820-м поставлен в священники. Прежде, чем в 1836 году получить направление в Ржев, о. Матфей успел послужить в разных приходах и проявил себя не только усердным служителем, но и настойчивым – до неотступности – проповедником.

Тертий Иванович Филиппов, сам ржевский выходец, много лет близко знавший о. Матфея, имевший с ним приятельские отношения и не раз помогавший ему в разрешении различных трудностей и проблем, в своих воспоминаниях так описывает его внешность: "О. Матвей не мог привлекать или поражать своих слушателей какою-либо чертою внешней красоты; он был невысок ростом, немножко сутуловат; у него были серые, нисколько не красивые и даже не особенно выразительные глаза, реденькие, немножко вьющиеся светло-русые (к старости, конечно, с проседью) волосы, довольно широкий нос; одним словом, по наружности и по внешним приемам это был самый обыкновенный мужичок, которого от крестьян села Езьска или Диева отличал только покрой его одежды. Правда, во время проповеди, всегда прочувствованной и весьма часто восторженной, а также при совершении знаменательных литургических действий лицо его озарялось и светлело; но это были преходящие последствия внезапного восхищения, по миновании коих наружность его принимала свой обычный незначительный вид".

Как согласно свидетельствуют все его биографы, о. Матфей имел твердую веру и проводил свою жизнь в воздержании и молитве: не ел мяса, не пил вина, не допускал развлечений, жил просто и даже бедно; единственным его занятием в свободное время было чтение Священного Писания и житий святых. Он старался не пропускать ни одной церковной службы и не допускал никаких сокращений в богослужении, а также не одобрял излишнюю поспешность в чтении или пении. Известно, что он держал в исключительной строгости не только себя самого, но и свою семью, и духовных чад, и требовал от всех своих домашних аккуратного присутствия на богослужениях. Такие обычаи в те времена совсем не часто встречались среди служителей господствующей церкви, и потому некоторые биографы, исходя из вышесказанного, предположили, что "о. Матвей являл собой образец больше монашеской, чем мирской жизни".

Такой аскетизм о. Матфея соседствовал с особенным суеверно-мистическим отношением к действительности, проявлявшим себя во всех сторонах жизни этого церковнослужителя. То тут, то там он в серьезных вопросах поступал по своему необъяснимому наитию, тут и там требовал от своих близких исполнения каких-либо действий, которые никак не могли быть объяснены простым рациональным образом. Часто его преследовали видения – и он, не размышляя долго, смело давал этим видениям ту или иную неожиданную трактовку; если же ошибался и этим обрекал себя на новые трудности – не унывал, но сохранял уверенность в том, что все это – банальные "происки диавола" и ничто иное.

Каждый из биографов о. Матфея, вольно или невольно, по-своему свидетельствует об этой своеобразной стороне религиозного сознания ржевского проповедника. Вот как рассказывает об этом, например, Т. И. Филиппов: "…Как вам известно, он ни на минуту не выступал из области чудесного и явлениям самым обыкновенным любил придавать чрезвычайный смысл. Я испытал сам на своей душе вредное влияние этой черты его ума; суеверие, в которое он впадал, прилипло и к моему уму, и мне нужны были усилия, чтобы освободить свою душу от этого порабощения..." (Т.И. Филиппов, из частного письма в Оптину пустынь). Из приведенного выше фрагмента письма видно, что даже Т. И. Филиппов - человек высокой культуры и устоявшихся взглядов и к тому же человек немолодой и давний приятель о. Матфея, - подвергся одно время опасности гипнотического влияния с его стороны и не сразу смог отделаться от этого.

О. Матфей отличался изрядной долей безоговорочного, безоглядного следования своему "религиозному чутью". Поступая по своим внутренним убеждениям, он нередко проявлял необдуманную горячность и немыслимое упорство в достижении своих целей. Эти его качества ярко иллюстрирует характерный случай, описанный его зятем и одним из первых биографов - Николаем Грешищевым: "Как известно, добрую половину жизни о. Матвей провел в борьбе с ржевскими раскольниками, и вот однажды в раскольничьем скиту он обрел неведомо чью (курсив ред.) мертвую голову, по некоторым слухам, принадлежащую преподобному Савве. Этого было вполне достаточно, чтобы религиозный экстаз неудержимо охватил протоиерея Константиновского. Без всяких дальнейших осведомлений, без спроса архиерея и подлежащего начальства он взял эту голову и с крестным ходом, с хоругвями и иконами при пении и колокольном звоне торжественно перенес в ржевский собор для поклонения. Эта самовольная канонизация не прошла ему даром, и дело дошло до Святейшего синода и московского митрополита Филарета. Ввиду полной загадочности головы она отправлена была на хранение в Тверской кафедральный собор, а на голову самого о. Матвея обрушились все невзгоды судебной волокиты…".

Обратим внимание: проблемы возникли у о. Матфея вовсе не из-за предпринятого им смелого налета на старообрядческий скит (с последовавшей за этим безоговорочной конфискацией всего скитского имуществаи, возможно, даже производством арестов, ибо подобные действия в отношении "раскольников" были тогда вполне в порядке вещей) – вовсе нет! В этот раз он "проштрафился" лишь тем, что изъятую им очередную старообрядческую святыню – в данном случае фрагмент святых мощей, нетленную главу кого-то из почитаемых в старообрядчестве святых, - самовольно позволил провозгласить святыней и среди новообрядного люда, но решительно не нашел в этом своем необдуманно-благочестивом порыве понимания среди своих сослужителей и прихожан.

Надо сказать, что последователи новой веры, которую о. Матфей столь усердно пытался защитить от "раскола", относились к усилиям о. Матфея совершенно по-разному. Его проповеди, резкие и образные, воспринимались прихожанами тоже неодинаково. Так, например, Т.И. Филиппов восхищался народным складом речей ржевского проповедника: в своих воспоминаниях он прямо говорит, что о. Матвей "любил говорить и готов был говорить без конца, лишь бы его слушали". С особою мистической набожностью относились к о. Матфею женщины, чаще – пожилые. Именно они более всего умилялись его проповедям и слушали речи ржевского проповедника как "глас Божий". Даже и некоторые из дворян – люди столичной жизни, за своим западническим образованием и воспитанием по большей части уже утратившие понимание старо-русского православного уклада, – почитали о. Матвея за борца с "духовным изуверством". Как свидетельствует Е. Поселянин, "…некоторые из них из своих имений нарочно переселялись в Ржев, чтоб постоянно пользоваться его руководством".

Но в то самое время, как одни готовы были часами в умилении слушать пафосные речи этого незатейливого проповедника, немалое число других - знатных горожан, чиновников и купцов, в том числе и новообрядцев, - категорически не принимали о. Матфея и пытались удалить из города. По свидетельству Е. Поселянина, "здесь ему пришлось весьма нелегко: его преследовали зависть и наветы. … Не раз доходили их жалобы и до тверского архиерея, но тот, вызвав к себе священника и поговорив с ним, всякий раз отпускал его. От них он перенес очень много, но молча, без ропота, вытерпел все их оскорбления".

Стоит, наверное, задаться вопросом: кто же эти "они", от коварства которых о. Матфею, по свидетельству его биографов, в жизни своей пришлось столь много потерпеть? Некоторые мемуаристы высказывают уверенность в том, что здесь говорится о "зависти и наветах", жалобах и оскорблениях со стороны старообрядцев…Однако, по нашему мнению, такое предположение не выглядит убедительным: разве архиерей, пославший в Ржев о. Матфея для усиленного "действования на раскольников", стал бы его бранить за жалобы, от этих самых раскольников полученные? Вряд ли; скорее, наоборот, похвалил бы, да пожелал еще более усиливать свое успешное "действование", и уж, во всяком случае, не стал бы по таким пустякам вызывать немолодого протопопа в Тверь для личных объяснений. Но вызовы в Тверь "на ковер" к архиерею и необходимость приносить подробные объяснения своих действий перед духовными и светскими властями выпадала о. Матфею не единожды в его жизни. И потому следует признать, что поводом для этого были, очевидно, вовсе не ропот бесправных старообрядцев, а какие-то более серьезные обвинения, поступившие от заслуживающих внимания и доверия лиц. Можно предположить, что чаще всего причиной подобных разборок были как раз те непредсказуемые и необъяснимые действия самого о. Матфея, которыми была буквально усыпана вся его биография. Кстати, о некоторых подобных случаях (дело о "мертвой голове", об устройстве самочинных собраний и т.п.) биографы о. Матфея свидетельствуют и сами.

О том, как проходило одно из подобных разбирательств, рассказывает Е. Поселянин: "Кто-то пожаловался владыке, что он смущает народ. Тот потребовал отца Матфея к себе в Тверь:

- Что ты делаешь во Ржеве? Мне доносят, что ты возмущаешь народ своими проповедями. Я тебя упрячу в острог!

- Не верю, ваше высокопреосвященство!

- Как ты смеешь так отвечать? — загремел владыка.

- Да, не верю, ваше высокопреосвященство, потому что это слишком большое счастие... пострадать за Христа! Я не достоин такой высокой чести!

Эти слова так озадачили владыку, что Преосвященный Григорий отпустил о. Матвея с миром и с тех пор оставил его в покое".

Поистине умилительная история. Но если вспомнить, что и в Ржевском, и в других острогах Тверской губернии в те времена содержались под следствием или отбывали наказание десятки старообрядцев – священников, монахов и простых мирян – крестьян, ямщиков, купцов, случайно схваченных на улицах или арестованных в своих домах, часто – по прямому доносу кого-либо из лиц новообрядного духовенства, то скромность о. Матфея предстает в несколько ином свете. Будучи лично причастен к определению многих старообрядцев на "большое счастье страдания за Христа" в стенах острога, как мог он поверить, что и сам когда-то сможет удостоиться таковой высокой чести? Нет, он был искренен со своим архиереем – он просто НЕ ВЕРИЛ, что это может когда-нибудь с ним произойти! И действительно, добавим мы от себя: может ли быть достоин пострадать за Христа в стенах острога вместе со страдальцами-старообрядцами тот,кто столь усердно стремится и всех-то их привести к подвигу исповедничества Христова, накрепко заперев за полосатыми тюремными воротами?

"Больше всего работал он над вразумлением раскольников. Первые два года он ходил по их домам, ясно доказывал им все их заблуждения. … Но нужно сказать, что полного успеха на этой ниве он не имел. Многие раскольники, убедясь в своем бессилии пред ним, избегали говорить с ним и на его слова лишь молчали" (Е. Поселянин, "Протоиерей Матфей Ржевский"). Однако необходимо понимать: "бессилие" староверов заключалось вовсе не в отсутствии с их стороны необходимых аргументов в защиту древлего православия, вовсе нет! Согласно суровым законам того времени, любые возражения против положений официального православия, независимо от степени аргументированности этих возражений, могли быть легко квалифицированы как "оказательство раскола", за что тут же следовали меры карательного характера… В те времена духовные консистории (церковные суды при епархиальных архиереях синодальной церкви – прим. ред.) большинства губерний были буквально завалены делами по обвинению лиц различных сословий в тех или иных "оказательствах раскола" или нахождении в их домах "раскольничьих предметов" - например, меднолитых икон и крестов, старопечатных книг и т.п. По каждому случаю проводилось обстоятельное разбирательство, которое иногда заканчивалось вынесением обвинения и назначением наказания. А в случае неожиданного визита такого надсмотрщика-миссионера в жилище старообрядца – даже не пустить, а тем более – выгнать непрошеного посетителя старообрядцы просто не могли: в противном случае он вскоре вернулся бы в сопровождении жандармов. Не могли старообрядцы также и спорить с миссионером или хотя как-либо возражать ему – даже в самой мягкой форме, ибо и это могло быть сочтено за "оказательство раскола"… Единственное, что им оставалось делать, чтобы не подвергнуть себя опасности отправиться в острог в самое ближайшее время - просто молчать, словно воды в рот набрав. Вот так и "ходил по их домам" о. Матвей, ходил незваным и только великой нужды ради терпимым. Отсюда становится понятно, что опыт первых контактов с неуемным ржевским миссионером заставил старообрядцев научиться применять единственно правильную для того времени тактику общения с казенными миссионерами – молчать и не говорить ни слова! Как раз об этом и свидетельствуют биографы о. Матфея.

Как свидетельствует о. Феодор Образцов - однокашник о. Матфея по Тверской семинарии, "проповеди его не нравились раскольникам". Возможно… Но интересно, о каких именно проповедях здесь идет речь? Если о церковных проповедях, обычно произносимых пастырями по окончании обедни, то, скорее всего, старообрядцам не было никакого дела до содержания и стиля проповедей о. Матфея: они практически никогда не слышали их, поскольку не бывали за богослужением в новообрядческих храмах. Если же это те проповеди-лекции, с которыми о. Матфей несколько лет самозвано ходил по домам старообрядцев, то немудрено, что такие навязчивые "проповеди" никак не могли понравиться никому, кто был бы вынужден хоть однажды вдруг выслушивать их в своем собственном доме из уст незваного проповедника…

Характеризуя миссионерское усердие о. Матфея по "доказыванию заблуждений" ржевским старообрядцам, ни один из биографов о. Матфея ни даже полусловом не упоминает о том, что о. Матфей хоть раз пожелал вслушаться или вникнуть в какие-то доводы самих старообрядцев, что он попытался вести с ними диалог. Видимо, столь пафосное миссионерство о. Матфея носило явно односторонний характер: никакое "заигрывание с раскольниками", никакое выслушивание "раскольничьих" аргументов с самого начала совершенно не входило в планы ни этого навязчивого проповедника, ни других, подобных ему. С другой стороны, о. Матфея тоже можно понять: ведь он был "человеком системы" - той синодально-государственной системы, которая вовсе не позволяла людям иметь какие-либо "свои" мнения и взгляды. И действительно: зачем понапрасну размышлять над всякими трудными вопросами, когда "церковные начальницы" наперед все уже и так объяснили, и надо лишь успевать любыми средствами продвигать это "начальственное понимание" к окончательной победе? Вот он и старался в меру своего понимания и способностей исполнять то, что "велят начальницы".

Так или иначе, убедившись в безрезультатности принудительных "вразумлений" старообрядцев, о. Матвей перешел к иным действиям и уже в первые годы своего служения, по свидетельству Е. Поселянина, смог возбудить и успешно осуществить дело о "добровольной передаче" ранее закрытой властями первой старообрядческой моленной (около кладбища на р. Серебрянка) – с целью ее переосвящения под единоверческую церковь. Так что, можно сказать, на этом фронте уже в начале своего миссионерского служения о. Матфей смог одержать первую убедительную победу: в результате его усилий в Ржеве появилась единоверческая церковь, а у старообрядцев осталась только лишь одна моленная, правда, расположенная в центре города. В те времена в ней служил старообрядческий священник о. Яков Исаевич Сурнин, имевший официальное дозволение от властей.

Тем временем о. Матфей, не зная устали, с присущими ему настойчивостью и упорством, продолжал заниматься "старообрядческой темой". Решительные "разоблачения раскола" в церковных проповедях, методичный сбор "сыскных сведений" о старообрядцах (из частного общения и любых подвернувшихся источников), принудительные увещевания, запугивания и угрозы, бесцеремонные посещения жилищ, облавы и обыски на домах, квартирах и в "скитах" ржевских старообрядцев, где могло быть заподозрено хоть что-то, могущее противоречить закону, а также добросовестное и своевременное "доношениенаверх" сведений обо всем, что могло бы подтвердить верноподданнические чувства и усилить недовольство и гнев властей в отношении "непослушных" старообрядцев, – все это вместе и составляло многогранную задачу миссионерско-пастырской деятельности о. Матвея. Надо сказать, что он самозабвенно справлялся с этой задачей, вкладывая в это дело весь свой энтузиазм, хитрость и сноровку.

Спустя два года после направления во Ржев, в 1938 году, о. Матфея возводят в сан протоиерея.

Спустя еще десять лет - в мае 1849 года - назначают настоятелем ржевского Успенского собора.

Примерно в 1848-49 гг. – состоялось личное знакомство о. Матфея с Н.В. Гоголем. И так вышло, что в жизни этого мятущегося писателя-интеллигента о. Матфей принял едва ли даже не более драматичное участие, чем в судьбах ржевских старообрядцев… Конечно, тема взаимоотношений Гоголя с о. Матфеем сама по себе никак не связана со старообрядчеством. Мы позволили себе коснуться ее только потому, что взаимоотношения этих людей, ныне весьма подробно исследованные разными авторами, позволяют нам более выпукло характеризовать о. Матфея, стиль его общения, проповедей и наставлений.

Уже самое их знакомство носило своеобразный отпечаток мистической И. Л. Леонтьев в статье "Гоголь и о. Матвей Константиновский" приводит весьма характерный рассказ об их знакомстве во время светского вечера в одном московском доме:

"Гоголя представляют о. Матвею. О. Матвей строго и вопросительно оглядывает Гоголя:

- Вы какого будете вероисповедания? Гоголь недоумевает:
- Разумеется, православного!
- А вы не лютеранин?
- Нет, не лютеранин...
- И не католик?

Гоголь окончательно был озадачен:

- Да нет же, я православный... Я - Гоголь!..
- А по-моему, выходит - Вы просто... свинья!! - бесцеремонно отрезал о. Матвей. - Какой же, сударь, вы православный, когда не ищете благодати Божьей и не подходите под пастырское благословенье?

Гоголь смутился, растерялся и затем во все время беседы о. Матвея с другими гостями сосредоточенно молчал. Очевидно было, резкое слово ржевского протоиерея произвело на него неотразимое впечатление".

Увы, выпутаться из этого потока "неотразимых впечатлений" от общения с о. Матфеем Гоголю так и не довелось… Их встречи, письма, беседы становились для Гоголя каждый раз тяжелым потрясением, но освободиться от этого наваждения он не смог до конца своих дней, наступившего неожиданно скоро…

Почти сразу Гоголь ощутил на себе сильное влияние личности о. Матфея - и не стал этому противиться. Видимо, уже давно не имевший в своей жизни духовного отца, Гоголь теперь пожелал иметь своим духовным наставником о. Матфея, к которому почувствовал безраздельное доверие и разве что не боготворил его; это обстоятельство роковым образом предопределило скорый закат творчества, да и самой земной жизни писателя. Как отмечают многие исследователи, именно на Гоголе в наибольшей степени сказалось вся непреодолимая сила мистического влияния о. Матфея.

По воспоминаниям доктора А. Т. Тарасенкова, свидетеля последних дней жизни писателя, "несмотря на то, что Гоголь так любил духовные беседы и сам искал стpогих наставлений, pазговоpы этого духовного лица (о. Матфея – ред.)… так сильно потрясали его, что однажды Гоголь, не владея собою (когда о. Матвей зашел, видимо, чересчур далеко в своем обличительном пафосе – ред.), не выдержал и простонал: "Довольно, довольно! Оставьте! Не могу далее слушать... Слишком страшно!!!" - и выбежал из комнаты, в которой они беседовали.

О роковом характере влияния личности о. Матфея на Гоголя рассуждаем, в частности, публицист и писатель начала ХХ века, И. Щеглов: "Что послания о. Матвея в результате имели разрушительное действие на Гоголя - едва ли здесь приходится повторять... Но это было ничто в сравнении с живым словом. Испытанный оратор, о. Матвей тем более увлекался, чем очевиднее было впечатление на слушателя, и становился тем беспощаднее в своем обличении, чем беспомощнее оказывалась жертва. Впрочем, как явствует из брошюры доктора Тарасенкова, рассказывающей о последних днях Гоголя, мотив обличения неизменно был тот же, "Не прилепляйся к земному, брат": "Слабость тела не может нас удерживать от пощения; какая у нас работа? Для чего нам нужны силы? Много званых, но мало избранных... Путь в царствие Божие тесен! Мы отдадим отчет за всякое слово праздное!!!" и т.п.".

Последняя встреча Гоголя с отцом Матфеем состоялась в конце января – начале февраля 1852 года в Москве, в доме графа Толстого на Никитском бульваре.Протоиерей Феодор Образцов свидетельствует в своих воспоминаниях, что во время этой встречи зашла речь о литературе, в частности, о Пушкине. "О. Матфей как духовный отец Гоголя, – пишет он, – взявший на себя обязанность, по мере воспринятой на себя благодати, очистить совесть Гоголя и приготовить его к христианской непостыдной кончине, потребовал от Гоголя отречения от Пушкина (курсив ред.). "Отрекись от Пушкина, – потребовал о. Матфей. – Он был грешник и язычник!".

Окончание трагедии известно... 5 февраля, на Масленицу, Гоголь провожает о. Матфея - еще пребывая в обычном своем здравии.Однако непосредственно вслед за отъездом о. Матфея с Гоголем начинается стремительная "духовная агония". Уже со среды на Масленице он принял на себя строгий пост (на пять дней ранее календарного начала Великого поста!), в ночь на 12 февраля сжег 2-й том "Мертвых душ", с 18 февраляслёг в постель и совсем перестал есть,20 февраля вечером впал в беспамятство,а на утро 21 февраля скончался - спустя всего две недели после своего расставания с боготворимым им о. Матфеем.

Характерно, что неоспоримость факта прямой связи неожиданно скорой кончины Гоголя с мистическим влиянием на него о. Матфея признают и сами нынешние последователи Константиновского, современные клирики РПЦ МП. Так, священник А. Душенков в 1997 году писал в газете "Тверская жизнь": "После нее (своей последней встречи с о. Матфеем – ред.) самый известный российский писатель своего времени окончательно отказался от всех литературных планов и стал готовиться к смерти".Характеризуя при этом и самый характер предсмертных приготовлений Гоголя, он отмечает, что в эти последние дни "поведение Николая Васильевича соответствовало тому направлению в христианской жизни, которое проповедовал его духовный отец".

Итак, что же на самом деле представлял из себя о. Матфей? Многие его биографы задавались этим вопросом, и каждый пытался предложить свой ответ.

"Что же такое был о. Матвей - этот несомненно ограниченный, но несомненно сильный человек, имевший такое огромное влияние на свою ржевскую паству, столь высоко чествуемый в богомольных домах Москвы и Петербурга и сыгравший такую губительную роль в судьбе автора "Ревизора" и "Мертвых душ"?", спрашивает сам себя И. Щеглов, и тут же предлагает свой вариант ответа: "Прежде всего, это был человек, который стоял не на своем месте, иначе говоря, настоящее его место было отнюдь не на амвоне городского храма, а в строгом монастырском скиту…" И продолжает: "Но что значит сила воли, смелость речи и - да простят мне поклонники о. Матвея резкое слово - известная доля бесцеремонности! Особенно это много значит и всегда значило в нашем шатком, беспринципном и малокультурном обществе, падком, как муха на мед, на всякое самовластное слово, всякую невиданную диковину... Теперь добавьте ко всему вышесказанному об о. Матвее, что этот человек обладал несомненным даром красноречия - красноречия мужицки-грубоватого, но властного и образного, и для вас станут, полагаю, достаточно ясными и своеобразность его фигуры, и значительность его влияния…" .

Что-то похожее мы наблюдаем, бывает, и сегодня: наше внимание чаще оказывается приковано не к тому, собственно, что заслуживает внимания, а к тому, что поражает воображение и удивляет…Удивлять и эпатировать – не так важно, чем именно, – это всегда было в стиле и характере личности о. Матфея; это всегда привлекало к нему и вдохновенных слушателей его грубовато-мужицких поучений, и восторженных почитателей его пастырского таланта.

"Что же касается до писем о. Матвея, опубликованных в шестидесятых годах (XIX века – ред.) в "Домашней беседе", то, на наш откровенный взгляд, в своей сущности дальше общих фраз они не идут, но резкий, почти отрывистый слог писем, их общий простонародно-фамильярный тон и аскетически-нетерпимое направление придают им оригинальную окраску и делают их драгоценными документами для характеристики о. Матвея... Что делать, о. Матвей во всех случаях оставался верен себе: сельскому дьячку, зажиревшему аристократу, ржевскому лавочнику... и автору "Ревизора" и "Мертвых душ" отпускал один и тот же знакомый рецепт: "Не прилепляйся к земному, брат!..". Это, между прочим, не мешало ему одновременно хлопотать о пристройстве через Гоголя своей дочери в Шереметевский приют и пользоваться другими земными услугами больного и удрученного сложной творческой работой писателя, вроде высылки учебников его сыну, некоторых личных поручений по книжной части и проч." (И.Л. Леонтьев)

Итак, кем же на самом деле был о. Матфей? Пастырем-проповедником? Ловким миссионером? Аскетом-молитвенником? Магом-провидцем? Безжалостным жандармом? Может быть, в нем было все это вместе взятое. Как видно даже и из приведенных выше отрывков мемуаров, о. Матвей – очень непростая и неоднозначная личность, и оценить плоды его разносторонней деятельности довольно сложно - даже полтора века спустя.

Так или иначе, но годы миссионерских усилий о. Матвея, направленных на "увещание ржевских раскольников", показали всю безрезультатность надежд на достижение на сем поприще какого бы то ни было успеха – и к середине века он пришел к неумолимому выводу, что единственно результативными методами борьбы со старообрядчеством могут быть только жесткие политические и полицейские меры. Собственно, он и раньше никогда не брезговал подобными мерами, но тогда они носили "попутный" характер; теперь же он признал единственную действенность репрессивных мер. В это время о. Матфею было около 60 лет, он был исполнен сил и миссионерской энергии, и у него еще оставалось время, чтобы попытаться применить избранные им репрессивные методы с наибольшей силой – но для этого необходимо было подготовить соответствующие условия и выбрать удобный момент.

Как свидетельствует последующая история, такой момент вскоре ему представился.

Источник: "Покровский вестник", выпуск 28, 24 апреля 2011 г.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-18 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования