Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Г.С. Померанц. Дороги духа и зигзаги истории. Часть 1. Итог цивилизации: фундамент, лезущий в небо. - Завещание Антония Сурожского. - Россия на перекрестке культур. [религия и культура]


Итог цивилизации: фундамент, лезущий в небо 

Что такое Вавилонская башня? Фундамент, лезущий вверх, до облаков, но никогда не достигающий крыши. Так растет постмодернистская, постхристианская цивилизация, замахнувшаяся на весь глобус, – и вдруг, на взлете науки и техники, – стали иссякать силы.

Видимо, цивилизация, в которой наука и техника вылезли на первое место и загнали в угол все остальное, сама себя душит и вымирает. Это началось с хаоса темных веков. Из этого хаоса, как звезды, стали рождаться вольные города. Иногда они достигали статуса независимых государств. Потом, с их помощью, короли укоротили феодалов и возникли государственные системы, опиравшиеся на слуг единого закона, с единым национальным языком и культурой. В этих городах и нациях гуманисты открыли заново наследие античной философии, не зависимой от религиозной традиции; развитие наук разрушило картину мира, связанную с религиозным преданием, и незримо колебало "ценностей незыблемую cкáлу", ось нравственного порядка.

Этот сдвиг почувствовала трагедия Шекспира, Кальдерона, Корнеля и Расина. И до сих пор я слышу Гамлета: мир вывернулся из своих суставов; зачем же я рожден выпрямить его? И чувствую, как Паскаль, что бесконечность вселенной нельзя вынести без духовной бесконечности в человеческом сердце, без переклички бездны с бездной. А внутренняя бездна раскрывается мучительно тяжело.

Массовое сознание никогда до Гамлета и Паскаля не доходило. Но для масс величайшим потрясением было открытие Гутенберга, отдавшее Библию мирянам. Возник выбор между буквой церковной традиции и буквой Книги книг. Одним из предметов спора стала икона.

Средиземноморские народы, привыкшие молиться перед зримой святыней, не могли отказаться от "кумиров", но север Европы откололся от Вселенской Церкви. А после нескольких войн католиков с протестантами произошел другой раскол: нравственное сознаниепорвало с безусловной преданностью вере. Толерантность, победившая в XVIII веке, все больше и больше становилась равнодушием. Возникла амальгама разумного эгоизма с инерцией христианской морали. Она кое-как пережила кризис, вызванный Французской революцией. В тайнике, прячась от гильотины, Кондорсе создал новый миф – о прогрессе, постепенно смягчающем нравы. Этот миф чувствуется еще у Чехова, но в мировых войнах XX века он рухнул. Демон истории оскалил свои зубы.

Альтернативой взрывного развития показалось прокрустово ложе. Тоталитарные системы стремительно побеждали и так же стремительно рухнули. Продолжается вновь движение, похожее на модель первоначального взрыва, созданного астрофизикой. Зигзаги истории делаются все круче, угроза катастрофы – все явственнее. Современный Запад внутренне расшатан, и он это знает. В 1968 г., по случаю пятидесятилетия "Заката Европы" Шпенглера, Норберт Фрай писал в журнале "Дедалус": "Старость Европы стала таким же достоянием современной образованности, как динозавр и электрон". Европа, как царь Дадон, теряет агрессивность, отступает перед кучками фанатиков. Как пройти между хаосом и смирительной рубашкой? Запад перестал быть идеалом и потерял свое чувство идеала. Нас не утешает больше ответ Тургенева Герцену: Запад мог бы быть лучше, но лучше его ничего нет. И не радует шутка Черчилля: демократия – худший вид правления, не считая всех остальных. Демократия один раз уже оказалась мостом, по которому прошел Гитлер. И Александр Мень предупредил нас о возможности сплава клерикализма с фашизмом. В Румынии, накануне Второй мировой войны, такой сплав уже был создан.

Возникают мифы о добрых нравах, к которым надо вернуться. Вместо светлого будущего рисуется светлое прошлое. В публицистике уже мелькнуло сочетание слов "русская цивилизация". Для массы, которую формируют средства массовой информации, этот лозунг сойдет. Слово "цивилизация" за последние десятилетия совершенно потеряло определенность и допускает любые сочетания. Но хочется вернуть ему научный смысл.

Говоря по-старому, – это общество, достигшее уровня письменности, строительства городов и известной утонченности элиты. Предполагалось, что факел цивилизации передавался от культуры к культуре и в Новое время его держит Европа. Об этой цивилизации думал Бокль, когда писал "Историю цивилизации в Англии", историю мирового процесса, нашедшего в Англии свое продолжение. Он не считал Англию самостоятельной цивилизацией. Самостоятельными были только первые очаги будущих коалиций (Египет, Шумер, Аккад, Мохенджо-даро (1)). Постепенно между этими очагами (в Средиземноморье) или вокруг очага (в Индии и Китае) возникли воинственные царства и мечом пытались сколотить империи (можно назвать их цивилизациями второго поколения). Затем в Средиземноморье появились коалиции городов-государств (финикийских, греческих – часто демократических городов, – цивилизации третьего поколения), и, наконец, после кризиса административных единств без общих святынь – сложились имперско-конфессиональные коалиции (цивилизации четвертого поколения, дожившие до Нового времени, субглобальные цивилизации). Сдвиг в сторону демократических городов-государств был совершен только в Средиземноморье, в Индии и Китае имперско-конфессиональное единство было создано без этого зигзага.

В XIX в. подчеркивалась преемственность развития и европейский путь казался завершением. Этот взгляд доживает свой век в Америке. В Европе сознание кризиса полемически выразил Шпенглер. Он разрубил единый мировой процесс на "культурные круги", неповторимые по своему духовному облику. Друг другу они передают только технические навыки "цивилизации".

Принижение "цивилизации" (во главе которой шествовали Англия и Франция) перед культурой (фаустовской культурой, немецкой романтической культурой) вызвало резкую оппозицию у держав-победительниц, их возмущало, что победа цивилизации оценивалась как торжество техники над культурой. Однако кризис "европоцентризма" невозможно было отрицать. Тойнби нашел простой выход из положения: он признал деление истории на отдельные круги, но с некоторыми поправками, с примером передачи христианства от Рима к варварам, а сами круги переименовал в "цивилизации" – во множественном числе и без ясного определения, что такое цивилизация в постшпенглеровском смысле слова, как синоним культурного круга. То, что Тойнби предлагает как определение, хромает на обе ноги: это "минимальная группа стран, с которой имеет дело историк, занятый проблемами собственной страны". Бросается в глаза, что историк Испании не может не вспоминать мавров, историк Австрии – турок, историк Тибета – Индии и Китая. Да и Ричард Львиное Сердце воевал вне границ своей цивилизации.

Можно было бы избежать путаницы, приняв простое определение Леви-Стросса: "коалиция культур" (и рассматривать цивилизацию как устойчивую коалицию культур, способную выдерживать кризисы развития). Но его статья появилась тогда, когда терминология Тойнби уже утвердилась, а терминология Шпенглера была отброшена как попытка немецкого духовного реванша за проигранную войну. И мы все сейчас рассуждаем о цивилизациях по-английски, по Тойнби, преодолевая уникально английские трудности.

Теория Тойнби строится как история Англии. Это конституционная монархия, в которой никогда не было конституции. Это страна закона и порядка, но без кодекса законов. В Англии так можно было жить, но научная теория без "конституции", без ясной терминологии – это путаная теория. Практически все теоретики цивилизации после Шпенглера имеют в виду его культурный круг, группу стран; но это не всегда четко оговаривается и не запрещено употреблять слово "цивилизация", как кому удобно. Я считаю необходимым внести в постшпенглеровскую теорию цивилизаций старое определение, данное Эмилем Дюркгеймом, имея в виду Европу, но подходящее и другим субглобальным коалициям культур: "группа стран, объединенных единым milieu (трудно переводимый французский термин), который каждая из них по-своему выражает". Хочется только подставить, вместо попыток перевода milieu, единый свод святых текстов, единый язык святых текстов и единый алфавит (или систему иероглифов), облегчивший развитие местных языков в рамках общего пространства информации.

Только у Льва Николаевича Гумилева в центре истории не группа (коалиция, круг) стран, и не святая книга, а этнос; но Гумилев и не говорит о цивилизациях; все суперэтнические единства для него – нечто рыхлое, неустойчивое и обречено на распад. Гумилев довел рассечение мировой истории до конца, до истории племен, которые он хорошо знал как тюрколог. Любопытно, что при печатании моей статьи в журнале "Диожен" редактор его, г-н Кейюа, попросил опустить критику теории этносов, поелику идеи Гумилева никому в Европе не интересны. Я думаю, Кейюа был не совсем прав; в Ирландии, в Каталонии, в Басконии, не говоря уже о Югославии, – Гумилева читали бы с восторгом. У нас в Прибалтике это было именно так: и печатали, и читали. Советский Союз был тем самым рыхлым суперэтносом, распад которого теория этносов заранее описала и отчасти прямо вдохновила.

Можно взглянуть на Гумилева как на первого теоретика антиглобализма. Что такое советский интернационализм? Тот же глобализм, но с негодными техническими средствами и поэтому не удавшийся. Как всякий глобализм, он разрушал этническую иерархию ценностей, вошедшую в плоть и кровь, давая взамен абстракции без глубокого эмоционального контекста. К тому времени, когда Гумилева стали широко печатать, от первоначального советского интернационализма мало что осталось, но советский патриотизм, заменивший его, был неискренней канцелярской стряпней. И яростные нападки на полумертвый интернационализм 20-х годов вызвали бурный отклик. Одного только не понимали Гумилев и его читатели: всякая империя, в том числе Российская, тоже была глобализмом, одной из прошлых ступеней его развития (2). Рост русского этнического сознания разрушал традиции российского имперского субглобализма.

Говоря о русском этносе, Гумилев зачеркивал "всемирную отзывчивость" Достоевского, вселенское сознание Соловьева и многое другое. Но какая-то реальность за его словами стояла. А вот "русская цивилизация" – это фантом. Если не возвращаться к временам Ура и Урука, то цивилизация есть группа стран. Группа из одной персоны не бывает. Хотя под пером Хантингтона возникла японская цивилизация, и если так, то почему не быть российской?

Мысль Хантингтона влечет интуиция политолога. Он не замечает, что в оценке Японии как самостоятельной цивилизации и России как одной из стран православной цивилизации он исходит из оснований, опровергающих друг друга. В Японии он не хочет видеть примет дальневосточной цивилизации, в которой Страна восходящего солнца – только одна из многих: это единая группа святынь, амальгама конфуцианства и северного буддизма; единая в своих основах иероглифическая письменность; глубокое сходство в изобразительном искусстве (пейзаж Сэссю продолжает стиль Ма Юаня). Подчеркивается своеобразие (но Англия и Испания тоже своеобразны. Это не мешает им обеим входить в европейскую цивилизацию). Хантингтону надо отделить Японию, на которую можно положиться, от сомнительного Китая, и Япония отделяется, игнорируя органическое единство культуры Дальнего Востока.

С другой стороны, традиции холодной войны заставляют как-то отделять от Европы Россию и Сербию, и для этого вызывается из небытия православная цивилизация Византии. Кончилась холодная война с коммунизмом, но в рамках борьбы цивилизаций можно продолжать бороться с цивилизацией России и ее союзником как с незападной и антизападной. Неважно, что бывшие маргиналы византийского культурного круга (и прежде всего Россия) поодиночке вошли в Европу. Для принадлежности к православной цивилизации нужен только один признак – вероисповедание. Хотя в случае с Японией вероисповедание полностью игнорируется. Хотя православие не мешает ставить вопрос о принятии Румынии и даже Украины в НАТО, покровительствовать Грузии и т.п.

Посчитавши спокойно и строго, как советовал Окуджава, мы обнаружим, что в православной цивилизации остались только Россия плюс Сербия, с которой русских связывают общие воспоминания.

Таким образом, мы возвращаемся к примеру цивилизации из одной страны, роты из одного поручика, шагающего в ногу (по оценке русских патриотов) или не в ногу (по оценке американских патриотов); во всяком случае, не в ногу со всей остальной колонной. Более серьезный разбор положения России на стыке цивилизаций Евразии – в главе "Россия на перекрестке культур". Здесь я ограничусь несколькими замечаниями.

Икона XIV–XV вв. показывает, что Россия могла бы стать достойным продолжателем византийской цивилизации. Но история распорядилась иначе. Роман XIX в. показывает, что Россия оставила неизгладимый след на Западе. Невозможно представить себе читающего европейца без Достоевского, так же как без Сервантеса и Шекспира.

То, что Англия после Шекспира процветала, а Испания после Сервантеса хирела, в этом рассуждении неважно. Возродится ли Россия как живая культура – проблематично. В пользу этого говорит русская музыка, русская поэзия духовного опыта, против этого – русская политика. Однако проблематична и судьба Запада, перестающего читать и перестающего рожать. В последней дошедшей до меня статье Хантингтона он отказывается от мировой миссии Америки. Название статьи – "Уникальность – не универсальность".

Так обстоит дело сегодня. Но для культуролога, мыслящего веками, остается вопрос: почему Византия рухнула "с концами", почему обломки византийской коалиции культур не остались ей верны? Почему византийский центр потерял свою притягательную силу? Военное поражение не все объясняет. Иран, трижды завоеванный арабами, монголами и тюрками, создал такую блистательную культуру на новоперсидском языке, фарси, что арабский язык был отодвинут в богословие. Фарси стал языком мусульманских элит от Дели до Стамбула. Почему византийская духовность не вдохновила греков, оставшихся в городах Малой Азии, на что-то подобное? Почему византийская иконопись как-то сразу сникла вслед за падением Константинополя? Я не могу объяснить этого факта. Кое-что разъяснила интересная статья о. Георгия Чистякова (см. с. 263) о недостатках древнегреческой политической культуры, унаследованных византийцами, но многое до сих пор остается темным. Ясно только одно, что сегодня цивилизационного единства между Грецией, Болгарией, Румынией, Сербией, Грузией и Россией нет. Мы не воспринимаем грузин более близким к России народом, чем армян, предки которых отказались когда-то принять решения Халкидонского собора.

Сегодня православная цивилизация – фантом. Негативный фантом, понадобившийся Хантингтону, чтобы оправдать традиции американской внешней политики; положительный фантом, нужный для заполнения идейного вакуума в современной России; для оправдания консерватизма некоторых церковных кругов – и для полемики с Декларацией прав человека. Что этот фантом может дать? Если византийская духовность не сумела вдохновить греков, потерявших Константинополь, создать свой невидимый град Китеж, то почему мы можем надеяться, что традиции Симеона Нового Богослова и Григория Паламы победят влияния постмодернистского и постхристианского Запада? Или современное состояние РПЦ само по себе так прекрасно, что можно без боязни глядеть вперед, в надежде славы и добра? Ответ даст будущее. Антония Сурожского это будущее тревожило. Меня тоже тревожит. Россия не может отсидеться от кризиса христианской цивилизации в целом, от мирового духовного кризиса. Христианство может и должно участвовать в поисках выхода. Но надо признать, что готовых ответов на вопросы XXI века ни у кого нет. И плодотворнее всего искать ответы в перекличке, в диалоге с другими великими духовными традициями. Не грызться друг с другом, а объединить свои силы в борьбе с духовным и нравственным распадом.

История человечества – это история очеловечивания. Она далеко не окончена. Всего около тысячи лет до Р.Х. начался переход от власти генов, ограниченных властью племенных табу, к власти души, созревшей и испытавшей себя, власти и над генами, и над обычаем предков. На языке христианства это переход от ветхого Адама к новому Адаму. На языке северного буддизма – переход от изначального просветления, с которым человек родится, к осознанному просветлению. Есть еще сутра, по которой человеку при рождении дан только зародыш просветленного и надо помочь ему вырасти. Великие религии говорят разными языками, но об одном и том же. Народы их мало слушают. За две с половиной тысячи лет только очень немногие почувствовали, что они не могут, как все, поддаваться поверхностным волнам агрессии и полового голода. Только немногие открывают в себе власть глубины. "Христианских народов нет", – говорил Антоний Сурожский; и буддийских тоже.

Народы внешне изменились (не во всем к лучшему), но рост образованности не предохранил Германию от срыва к зверству; так же как вера в Бога любви не предотвратила Варфоломеевской ночи. Бог смешал языки строителей Вавилонской башни, и волны ненависти сотрясают ее стены.

Я не знаю, как продолжать историю; как помешать ей обрушиться. Я знаю только то, что отдельный человек может много сделать. И один человек иногда в поле воин.

Завещание Антония Сурожского

Есть такой анекдот: еврей – это состав преступления, грузин – профессия, а русский – судьба. Один из фактов русской судьбы – РПЦ.

У Русской Православной Церкви есть соперники. Некоторые малые общины обрусели и быстро растут. Но за ними не стоят ни Рублев, ни Достоевский, ни философы Серебряного века. Отмыслить их от православия невозможно. Остается путь реформ. Но каких?

Самую смелую программу выдвинул митрополит Антоний Блум, скончавшийся 4 августа 2003 г.

Чувствуя приближение смерти, он выступил на конференции своей Сурожской епархии 8 июня 2000 г. с речью, опубликованной "Русской мыслью" в № 4327, 20–26 июля 2000 г., с. 21. Вот несколько выдержек: 

"Не упускаем ли мы момент, данную нам возможность стать из церковной организации – Церковью… Мне кажется, надо вкорениться в Бога и не бояться думать и чувствовать свободно… Это очень хорошо и важно – думать свободно, не стараясь приспосабливаться; нужно, чтобы люди мыслящие и с широкой восприимчивостью думали и писали… нам нужны люди верующие, люди, которые встретили Бога. Я не говорю в грандиозном смысле, не каждый может быть апостолом Павлом – но которые хоть в малой мере могут сказать: я Его знаю!..

Помню, как я был смущен, когда Николай Зернов пятьдесят лет назад мне сказал: "Вся трагедия Церкви началась со Вселенских соборов, когда стали оформлять вещи, которые надо было составлять еще гибкими". Я думаю, что он был прав – теперь думаю, тогда я был в ужасе…".

В эти же дни, в разговоре с психологом Федором Василюком, Антоний выразился еще резче: "И как я рад, что Церковь и попы не испортили мне чувства Бога!". Чем больше Антоний жил, тем проще и естественнее становился его язык, тем больше он опирался на незримое присутствие Христа, пережитое им в 15 лет, при чтении Евангелия, и это "чувство Бога" пронизывает его беседы и проповеди. Он передавал Предание по-своему, по-новому. И я был очень удивлен, что Сергей Аверинцев, с которым мы время от времени перекликались, назвал позицию Антония "мистическим анархизмом".

Я отшатнулся от этих слов. Сережа (прошу прощения, что буду называть его так, как звал в жизни) стал рассказывать, как он любит Антония, как всегда его любил, – но истина ему дороже, и склонность к мистическому анархизму, идущая от ранних славянофилов, ему чужда. Я решил не торопиться с оценкой и вспомнить правило Бора: глубокой истине противостоит другая, также глубокая. Надо было поискать за словами Сережи эту истину. Он не был противником реформ. За несколько лет до того – кажется, еще при советской власти, – Сережа говорил мне: "Православие переменится или погибнет". Говорил, конечно, с верой, что переменится, но все же достаточно резко. И когда начались реформы, пытался сдвинуть и Церковь, выступая с проповедями. В чем же различие двух программ?

Когда разгадка пришла в голову, она показалась мне почти очевидной. "Мистический анархизм" – плохие, неудачные слова. Но попробуем представить себе условия, при которых программа Антония может быть выполнена. Где взять по Антонию на каждую епархию? Вот он умер – и ни одного не вижу. Епархия в Англии – случай особый, исключительный. Антоний начал с пары сот стариков, постепенно вымиравших. Новые прихожане приходили из англичан, захваченных огромным обаянием Блума, его непосредственного чувства Бога в обезбоженном мире. Да и это – только приближение к цели, поставленной Антонием, только узнавание "встречи", а не "встреча". Полностью цель может быть достигнута, как сейчас говорят, виртуально, – с тысячью праведников после Второго пришествия. Вот они все встретят Бога, "познают истину" (в евангельском смысле слова), и "истина сделает их свободными". Точка зрения Антония – эсхатологическая. Можно назвать ее также точкой зрения "незримой церкви". Аверинцев исходил из другого: из церкви исторической, зримой.

Противопоставление зримой и незримой церкви принадлежит Августину: не всякий, принадлежащий к церкви зримой, принадлежит к церкви незримой; и не всякий, принадлежащий к незримой церкви, входит в церковь зримую. Зримую церковь начал строить

Павел после Христа и сразу огородил ее правилами, канонами, чтобы слабые люди не потерялись. А сам Христос никакого христианства не создавал: "Где двое или трое соберутся во имя Мое, там и Я с вами". Ему довольно было старой еврейской Библии, но при свободе толковать ее и обходить закон, если закон противоречит сердцу. Но могут ли существовать церковь зримая и незримая, Церковь Павла и Христа, друг без друга?

Потеряв незримую встречу (которая у Павла была), Церковь превращается в омертвевшую "церковную организацию", того гляди – и в царство Великого инквизитора. А незримая церковь, без опоры на традиции, на тексты – рассыплется на группы, где каждый раз надо будет доходить до глубины заново. Иначе говоря, зримая и незримая
церковь не могут жить в оторванности друг от друга. Они нуждаются в перекличке, в диалоге, при постоянном господстве духа над буквой. Что же, однако, делать, если диалог упирается в тупик? Антоний отвечает на это своим учением о Божьем следе. Оно было сформулировано еще в 1974 г., на конференции в Париже (Русский перевод Е.Л.Майданович в "Континенте" № 89, 1996 г.)

"Действия Христа рождаются изнутри глубинного созерцания, и только из глубин созерцания может родиться деятельность христианина (и всякой духовно зрелой личности. – Г.П.). Иначе это будет деятельность, основанная на принципах нравственных, богословских или иных принципах; но сколь бы они ни были истинны, прекрасны, справедливы, они не соответствуют божественной динамике, внезапной динамике небывалого, непостижимого, в чем именно характерно действие Божье. Мы, христиане, призваны жить на большей глубине, жить глубокой внутренней жизнью – не в смысле обращенности на самих себя. Мы призваны уйти глубже этой обращенности, и самая эта глубина позволит нам вглядеться долго, спокойно, пламенно-чисто в канву истории, канву жизни и благодаря такому созерцанию, глубокому вглядыванию различить в ней след Божий, нить Ариадны, золотую нить, красную нить, которая укажет, куда Бог ведет нас среди окружающей нас сложной целостности жизни. И тут громадная разница между мудростью и человеческой опытностью. Опытность – результат прошлого, накопленный человеческий опыт; она обращена к пережитому, опыту более обширному, чем личный опыт, и делает выводы интеллектуально основательные, точные, глубокие. А мудрость поступает "безумно". Мудрость состоит в том, чтобы погрузить свой взор в Бога, погрузить свой взор в жизнь в поисках того, что я только что назвал следом Божьим, и действовать безумно, нелогично, против всякого человеческого разума, как нас учит поступать Бог".

Не стоит разъяснять, что Антоний вовсе не против всех принципов и правил. Во многих случаях они целесообразны. Транспорт движется по сигналу "зеленый свет" и останавливается по сигналу "красный свет". Но жизнь в целом не так проста. На войне не вступают в переговоры с врагом, с ним воюют. Но с политическим руководством вражеской армии переговоры возможны, и многие принципы, провозглашенные в ходе войны, отбрасываются ради мира. Английское правительство вступило в переговоры с политическим руководством ирландского террора и достигло соглашения с ним. Два бывших террориста, Менахем Бегин и Ясир Арафат, получили Нобелевские премии мира за то, что вступили в соглашение друг с другом. Правда, это соглашение плохо выполнялось, но отсюда не следует, что оно не способно в будущем стать шагом к подлинному миру. В сложном и противоречивом мире любой принцип, последовательно и беспощадно проведенный до конца, где-то становится абсурдным. Божий след не проходил через трупы 350 детей. В Беслане русское правительство вело себя как Нина Андреева (3), не способная отказаться от принципов. В данном случае – "не вступать в переговоры с террористами", – и дети погибли. История чеченской войны полна таких кровавых нелепостей. Беслан – только бьющий в глаза, режущий сердце пример. Церковь должна была оценить его так, как митрополит Филипп оценил опричнину. Она не сделала этого.

Паралич Церкви, претендующей на ведущую роль, должен быть чем-то восполнен. Может быть, собором всех существующих в России религиозных общин. Может быть, религиозно-философским обществом вроде того, которое существовало в дореволюционной России. Я встречал творчески мыслящих людей среди православных (включая староверов), протестантов, католиков, буддистов, я разговаривал с ними, я убежден в плодотворности такого разговора. Я думаю, что он подтолкнул бы процессы размежевания и в Православной Церкви. В последнем своем интервью Александр Мень предупреждал об угрозе союза клерикалов с фашистами. Произошло опасное сближение с примером, уже бывшим в европейской истории – православным фашизмом румынской "железной гвардии". Когда убийство совершилось, Антоний оценил его без всяких скидок: "Это убийство не уголовное и не политическое, а изуверское и наш общий позор". Реплика была передана по БиБиСи и записана моей покойной знакомой Мариной Венецкой, я получил информацию из первых рук.

Сегодня достаточно подойти к киоску с церковной литературой и спросить, нет ли книг Меня, – вы услышите: "недаром топор падал"; "недаром его убили" и т.п. Процессы, идущие в православии, страшнее, чем неоязычество. Пора открыто заговорить о том, что соль перестала быть соленой и нечем посолить тесто.

Пора вспомнить слова одного из мучеников веры в коммунистических застенках, Рихарда Вурмбрандта: "Мы поняли, что число наших конфессий можно было сократить до двух: первой из них стала бы ненависть, которая использует обряды и догмы, чтобы нападать на других. Другая – любовь, которая позволяет очень разным людям опознать их единство и братство перед Богом" (4). Я готов повторить, вместе с Георгием Петровичем Федотовым: "Мы не спрашиваем, какой вы веры, но какого вы духа".

Россия на перекрестке культур (5)

Я обратил внимание на то, что в дискуссии о России почти не учитывается теория цивилизаций; либо ее вовсе не вспоминают, либо приводят отдельные оценки, звучащие как похвала, не вникая в смысл слов. Например, разгорается спор, Европа ли Россия или Азия, не задавая себе вопроса, – какая Азия? К какой именно из цивилизаций, разместившихся в Азии, Россию можно отнести? Не замечают, что Азия – понятие физической географии, в географии культур такой единицы нет.

До наших дней дожили две субглобальные цивилизации, примыкающие к Средиземноморью: Северо-Западная и Юго-Восточная, с примыкающим к ней Ближним Востоком, и две Индийско-Тихоокеанские, слабо связанные присутствием буддизма.

Когда средиземноморский Восток был представлен Византией, до 1054 г., это были две части единого христианского мира (за границей которого осталась персидская держава, соперник Византии). После истощения Византии и Ирана борьбой за первенство, наступил час ислама. Иран был завоеван, Византия медленно рушилась еще тысячу лет и рухнула. Но ислам остался в родстве с Западом (хотя и враждебном родстве). Его корни – как и корни Запада – в Иерусалиме и Афинах. Другое дело Индия (с примыкающими к ней маргиналами) и Дальний Восток. Там непривычная структура сознания, другая логика, там не имеют смысла слова "монотеизм" и "политеизм", там нет закона исключенного третьего. Шпенглер был почти прав, – "араб никогда не поймет китайца" (во всяком случае, поймет только с огромным трудом). Водораздел религий и культур – не между Европой и Азией, а между средиземноморскими цивилизациями и индийско-тихоокеанскими.

Я заговорил о субглобальных цивилизациях. Сразу же поясню термины. Примем за рабочее определение цивилизации слова Эмиля Дюркгейма: группа стран, объединенных единым духом (милье), который каждая из них по-своему выражает. Формирование таких групп шло долго. Их исторические предшественники – рыхлые круги, возникшие вокруг Шумера, Аккада и других очагов письменности. В этих кругах начались попытки империй "четырех сторон света", сбитых мечом и лишенных духовной связи. Только после тысячи лет бесплодных войн начали складываться так называемые мировые религии и возникли имперско-конфессиональные единства.

Это, собственно, и есть начало субглобальной цивилизации. Снова перечислю ее основные параметры: единая группа священных текстов; единый язык священных текстов, довольно долго остающийся международным языком науки и поэзии. И третье: единый шрифт, который заимствуют и все новые языки. Цивилизация не сводится к трем признакам, но это ее паспорт. Латиница – обложка паспорта Запада, куда бы он ни дошел, хоть до Австралии. Арабская вязь – обложка паспорта ислама. Шрифт деванагари (вместе со шрифтом священных книг буддизма) – граница южноазиатской цивилизации Употребление иероглифов, китайских по своему происхождению, – граница Дальнего Востока. Тибет культурологически в него не входит. Россия – страна, развивавшаяся на перекрестке субглобальных цивилизаций и испытавшая глубокое влияние по крайней мере трех и скорее даже четырех из пяти возможных. Одно влияние ломало другие, но не могло совсем сломать его, и возник своего рода слоеный пирог из разных сортов теста. Что это дало в психологии русского человека? Что это дало в истории страны?

Я приведу три отрывка из сочинений писателей, обладавших исторической интуицией. Первые два отрывка – из "Игрока" и "Подростка" Достоевского, третий – цитата из размышлений Синявского в лагере, собранных в "Голосе из хора".

"Я, пожалуй, и достойный человек, – говорит Алексей Иванович, – а поставить себя с достоинством не умею. Вы понимаете, что так может быть? Да все русские таковы, а знаете почему: потому что русские слишком богато и многосторонне одарены, чтоб скоро приискать себе приличную форму. Тут дело в форме. Большею частью мы, русские, так богато одарены, что для приличной формы нам нужна гениальность. Ну, а гениальности всего чаще не бывает, потому что она и вообще редко бывает. Это только у французов и, пожалуй, у некоторых других европейцев так хорошо определилась форма, что можно глядеть с чрезвычайным достоинством и быть самым недостойным человеком. Оттого так много форма у них и значит". И далее: "Оттого-то так и падки наши барышни до французов, что форма у них хороша". Это из гл. V "Игрока". Слово "форма" повторяется шесть раз.

Одна из причин несобранности русского ума – сплетение нескольких культур, участвующих в формировании России. Это противоречивое богатство трудно уложить в прочно сбитую форму. В Европе или в офранцузенном высшем свете герой Достоевского чувствует себя "не таким, как надо". Не только как разночинец, но как человеческий тип, слишком много в себя впустивший, слишком открытый Другому. Граф Толстой тоже чувствовал себя comme il ne faut pas. Я это уловил еще студентом, потому что сам был близок к переживанию comme il ne faut pas в советском обществе, и первым человеком comme il ne faut pas признал Гамлета. В переломные эпохи "не такие, как надо" становятся расхожим типом. Но наиболее одаренные из них действительно несут в себе какую-то незрелую, ломкую, но подлинную широту, превосходящую штатных фортинбрасов. И Версилов, попав в Европу, чувствует себя единственным общеевропейцем, подлинным европейцем, превосходящим французов, немцев и других носителей частностей Европы, осколков Европы, которую он воспринимает как единую империю духа.

Я цитирую отрывки, разбросанные по трем страницам: "У нас создался веками какой-то еще нигде не виданный высший культурный тип, которого нет в целом мире… Нас, может быть, всего тысяча человек – может, более, может, менее, – но вся Россия жила лишь пока для того, чтобы произвести эту тысячу. Скажут – мало, вознегодуют, что на тысячу человек истрачено столько веков и столько миллионов народу. По-моему, не мало… Один лишь русский, даже в наше время, то есть гораздо еще раньше, чем будет подведен всеобщий итог, получил уже способность становиться наиболее русским именно лишь тогда, когда он наиболее европеец. Это и есть самое существенное национальное различие наше от всех, и у нас на этот счет – как нигде. Я во Франции – француз, с немцем – немец, с древним греком – грек и тем самым наиболее русский". Об этой многосторонней русскости Достоевский писал, вернее говорил, и в своей Пушкинской речи.

Синявский подхватывает и сплетает оба мотива: чувство неловкости среднего человека, не такого, как надо, и чувство гения, взлетающего над ограниченностью штатного европейца, француза, немца, англичанина. Русскую широту Синявский выводит из Святого Духа, который веет, где хочет, но особенно свободно – в России, именно потому, что она так и не сложилась в устойчивую, замкнутую форму, потому что в ней полно метафизических щелей. Картина, которую он рисует, выводит нас из области индивидуальной психологии и дает целостный образ народа, создает нечто вроде "идеального типа" русской истории, как сказал бы Макс Вебер, образ русского клубка противоречий – и делает это легко, играя, наслаждаясь радостью игры в духе постмодерна, не поколебленного и за колючей проволокой. "Религия Св. Духа как-то отвечает нашим национальным физиономическим чертам – природной бесформенности (которую со стороны ошибочно принимают за дикость или за молодость нации), текучести, аморфности, готовности войти в любую форму (придите и володейте нами), нашим порокам или талантам мыслить и жить артистически при неумении налаживать повседневную жизнь как что-то вполне серьезное… В этом смысле Россия – самая благоприятная почва для опыта и фантазии художника, хотя его жизненная судьба бывает подчас ужасна.

От духа – мы чутки ко всяким идейным влияниям, настолько, что в какой-то момент теряем язык и лицо и становимся немцами, французами, евреями и, опомнившись, из духовного плена бросаемся в противоположную крайность, закостеневаем в подозрительности и низколобой вражде ко всему иноземному. Слово – не воробей, вылетит – не поймаешь. Слово для нас настолько весомо (духовно), что заключает материальную силу, требуя охраны, цензуры. Мы – консерваторы, потому что мы нигилисты, и одно оборачивается другим и замещает другое в истории. Но все это оттого, что Дух веет, где хощет, и чтобы нас не сдуло, мы, едва отлетит он, застываем коростой обряда, льдом формализма, буквой указа, стандарта. Мы держимся за форму, потому что нам не хватает формы, пожалуй, это единственное, чего нам не хватает, у нас не было и не может быть иерархии или структуры (для этого мы слишком духовны), мы свободно циркулируем из нигилизма в консерватизм и обратно". Я думаю, что Синявский имел в виду недостаток внутренней, духовной структуры, формы. Именно от этого он выводит избыток внешней бюрократической регламентации.

Эта блестящая характеристика может быть обоснована, не упоминая всуе имя Царя Небесного, утешителя, духа истины. Восточнославянские племена обладали повышенной гибкостью и восприимчивостью. Я обязан Д.А.Мачинскому замечанием, что финны жили в лесах, скифы – в степи и только восточные славяне освоили территорию от Белого до Черного моря. Но подобные достоинства можно признать и у племен банту. Подгоняемые высыханием Сахары, они прошли сквозь влажные леса до степей Южной Африки. Великую культуру банту при этом не создали и не создали бы ее древляне и вятичи, если бы к славянскому дичку не были привиты чужие ветви. Византийская ветвь дала Андрея Рублева. Западная ветвь дала Достоевского и Толстого; форма романа, которую они развили и использовали для полемики с Западом, сложилась под пером Сервантеса и укоренилась во Франции и Англии, прежде чем попала в Россию. Так же как образ Троицы, усовершенствованный Рублевым, имеет долгую историю до возникновения России. Синявский прав: русский гений способен влиться в любую форму (и усовершенствовать ее – добавлю от себя), но теряет силу, когда нужно создание форм.

Культура, развивающаяся на перекрестке мощных духовных влияний, в некоторых случаях способна к созданию новой самостоятельной цивилизации. Но этому мешали периодические ломки, не дававшие устояться в тишине, как устоялся Тибет. Русские показали себя учениками, способными превзойти своих учителей, но в формах, созданных учителями. Это и сегодня хочется напомнить, в связи с попытками воскресить мертворожденную Евразию. Русскую национальную культуру хочется продолжать с того места, на котором ее рост оборвали большевики. Не пытаясь упразднить многослойность России, но только превратить глухую вражду принципов в цивилизованный диалог.

Россия восприняла открытость Богу от византийской иконы, доходившей до сердца и без знания греческого языка; и восприняла западную – с эпохи Ренессанса – открытость миру и человеку, ставшую родной для русского интеллигента. Но еще до этого Россия восприняла из Китая – через монгольское посредство – систему подушной подати и круговой поруки, созданную самой антикультурной из китайских династий, сжигавшей книги и топившей в нужниках конфуцианских ученых. Это наследие Цинь Шихуанди и его вельможи Шан Яна стало мощным рычагом в руках князей Москвы – "самого отатаренного из русских княжеств", по характеристике Г.П.Федотова.

Фискальная система, по которой община платила подать и за тех, кто бежали от фиска, заставляла посадских людей самих просить о запрете им менять место жительства. В том же направлении менялось положение крестьянства. Мощь Московии, а потом империи Российской, росла одновременно с ростом и ужесточением рабства. Эту характеристику Федотова впоследствии повторил Гроссман, не зная Федотова. Однако те, кто не мирился с рабством, уходили через открытые границы на юг до Терека и на восток до Аляски и даже до Сан-Франциско. Или восставали, не умели создать новой власти и возвращались под ярмо, продолжая свой бунт в форме кражи, если барское добро плохо лежит, как и сегодня это длится.

Так сложился русский слоеный пирог, сдавленный самодержавием, но не спеченный и периодически грозивший распадом и смутой. Казачья воля сотрясала рабство, византийский чин не ладился с европейскими правами человека. Сравнительно с этим пирогом Франция, Марокко или Корея кажутся булками, выпеченными из одного куска теста, сотни и тысячи лет развиваясь в рамках одной субглобальной цивилизации, одной иерархии святынь.

Можно возразить, что Древняя Русь по основам своей веры входила в византийский культурный круг, а остальные влияния были внешние, не вторгаясь в святая святых. Но святая святых была представлена только иконой. Византийцы не потрудились распространить свой язык, как это сделала Римская Церковь. Город Рим завоевывали варвары, но латынь твердой рукой держала западный мир. Византийский культурный круг не был достроен до законченной субглобальной цивилизации с единым языком церкви и вершин культуры. Как и эллины в споре с Римом, он не сдал экзамен на аттестат политической зрелости.

Субглобальная цивилизация – это единое пространство информации, сохраняющееся и без империи. Возникали новые нации и новые языки, но понимание их было облегчено стандартным шрифтом, а на Дальнем Востоке – единой системой иероглифов. Таким образом, сохранялась единая система ценностей. Между тем, византийцы перевели на древнеславянский язык лишь Библию и Псалтырь, то есть общехристианские тексты. Добротолюбие, собрание святоотеческой литературы, собственно и составляющее основы православия, в отличие от католичества, стало доступным русским читателям только в XVIII в. В это время при дворе уже читали Вольтера. Без единого языка церкви единство православного мира не могло сохраниться, когда пал Константинополь. Как я уже говорил, никакой православной цивилизации сегодня нет. Что общего между Грузией и Румынией? Какой общий дух они выражают? Единство конфессии само по себе не создает единства цивилизации. Хантингтон говорит о православной цивилизации от нечистой совести. Если признать, что маргиналы византийского культурного круга стали маргиналами Западной цивилизации, то американская авиация бомбила христианскую Сербию. Гораздо приличнее бомбить православную Сербию, которая не ближе христианской Америке, чем Ирак.

Византийское влияние никогда не было всецелым, Россия развивалась в пространстве между субглобальными цивилизациями. Попытка выстроить и утвердить уникальную культуру Третьего Рима уперлась в недостаток культурных ресурсов. После духовной трагедии XV в., о которой писал Г.П.Федотов, после разгрома заволжских скитов, где прививалась культура молчаливого созерцания, исихии, духовный уровень русского православия резко упал. Это видно по ответам Стоглавого собора на вопросы Ивана IV, по уровню полемики с латинством. Выход из тупика невежества был только в восстановлении общеевропейских и общехристианских связей. Петр I прежде всего добивался военно-технических знаний, но оказалось невозможным отделить платонов от невтонов. Я имею в виду стихи Ломоносова, что "может собственных Платонов и быстрых разумом Невтонов российская земля рождать". Через 100 лет после Петра родился Пушкин.

Поворот к Западу еще более усложнил многослойность России. Европейское часто воспринималось поверхностно и неполно, но в глубоких умах оно рождало глубокие сдвиги. Я не знаю литературы, в которой паскалевское чувство одиночества человека во Вселенной было воспринято с такой остротой, как у Тютчева, Толстого и Достоевского. Вызов космической бездны, по-видимому, поддерживался чувством социальной неустойчивости, страхом социального и нравственного распада. Николай Федорович Федоров, конечно, крайность, но все-таки в России эта крайность была возможна, ею интересовались великие писатели. В Англии, Франции, даже в Германии "Философия общего дела"  Федорова просто немыслима. Способ, предложенный Федоровым, чтобы победить смерть, нелеп. Но сама идея победить смерть совсем не смешна. Во всяком случае не больше, чем подвиги Дон Кихота. Отождествите себя не с эго, а с образом и подобием Бога, который каждому дан, с бессмертным началом в глубине сердца, и вы коснулись бессмертия – настолько, насколько это удалось и на тот миг, когда это удалось. И в стихах Тютчева, на некоторых страницах Толстого и Достоевского тоска по бессмертию меня захватывает и в мои двадцать лет оттеснила на второй план Стендаля, с которым вместе я четыре года боролся с духом коллектива и постигал любовь. И вся западная литература немного потускнела. Она была слишком человечна. Не ревела она от сознания бессилия, почуяв на плечах еще не появившиеся крылья, как тварь скользкая в стихах Гумилева.

Рильке писал, что могучая жизненность Толстого, его страстное сочувствие жизни каждой травинки неотделимы от его невыносимого страха смерти, стоявшей все время за плечами. И могучая творческая воля Достоевского, направленная к гармонии, неотделима от его острого, невыносимого чувства дисгармонии русской (и всякой) человеческой жизни. Сон смешного человека снится на грани отчаяния, на краю пропасти. В конце концов, в царстве творческого воображения вызов pro и contra получил достойный ответ, и отказаться от этого вызова, пустить свои духовные корни на спокойном, отлившемся в свои формы Западе или в относительно цельной старой Московии – все равно что променять первородство на чечевичную похлебку. Русь шире, чем западничество и славянофильство. Но жизнь в России бывает ужасна. Политического гения России не хватает. Государство сжимает, сдавливает противоречия, но не может заменить органического процесса перехода от скрытой войны несовместимых начал к открытому и плодотворному диалогу. Как только внешний зажим слабеет, центробежные силы вырываются наружу; а потом усталость от анархии заставляет массы искать нового деспота.

Мировые достижения русской культуры были и до сих пор остаются достоянием творческого меньшинства. Так было в XV–XVI вв., когда государь ездил по монастырям поклониться святым иконам, а потом правил как татарский хан и относился к своим боярам как к рабам. Так было в начале XX в., когда заново был поставлен вопрос о диалоге византийских и западных начал. Тогда князь Трубецкой написал свое "Умозрение в красках", Флоренский – книгу об иконе и экспедиция Грабаря нашла на кадках с огурцами и капустой потемневшие лики архангела Михаила и апостола Павла, а перевернув ступеньку, по которой ступали грязные ноги, увидела на ее обороте потемневшего Спаса.

Потом поиски были брошены. Всё перечеркнул бунт солдат, уставших от войны, и политический гений Ленина, сумевшего использовать хаос для утверждения новой диктатуры, прикрытой новым призраком всемирной коммунистической утопии. Она рухнула еще более бесславно, чем допетровское самодержавие, прикрытое призраком Третьего Рима. И сейчас русская масса снова делится на две неравные части: одна бежит через границы, снова открывшиеся, с надеждой на волю, а другая подставляет шею под ярмо, с надеждой на порядок. И только у немногих есть вера, что сами пороки нашей страны имеют достоинство вызова, достоинство вопроса, не дающего спокойно спать. Митрополит Сурожский однажды процитировал Ницше: тот, в ком нет хаоса, никогда не родит новую звезду.

Наша болезнь сливается с болезнью всей христианской цивилизации, только в более острой форме. Вялая, хроническая форма, западная форма удобнее для жизни, и если искать удобств, то лучшей клиники нет. Но в удобствах и наслаждениях – роковая приманка. История все время создает кризисы и требует порыва, чтобы выйти из кризиса. А после взрывов энергии XX в., закончившихся массовыми убийствами, Запад не доверяет никакому энтузиазму и ищет смысла жизни в наслаждениях, в покое, в эгоистической замкнутости от тревог. Отступая шаг за шагом перед натиском гастарбайтеров с Юга и Востока, Запад может еще долго сползать по наклонной плоскости и медленно, комфортабельно вымирает. Даже на то, чтобы завести семью, не хватает энергии. Вымираем и мы, но у нас все острее, невыносимее, и это отчасти хорошо, это толкает в глубину, искать чудесных сил, скрытых в глубине, потому что на поверхности спасения нет.

Россия снова, как это понимал Версилов, призвана держать в уме весь средиземноморский мир, из которого она, несмотря на китайскую круговую поруку, никогда не выходила полностью и безвозвратно.

Широта русской культуры не несет в себе никаких политических гарантий. Смута в форме кражи и коррупции может продолжаться долго, слишком долго, до распада и гибели всех политических структур. Против инерции распада ведет неравную битву бескорыстная работа меньшинства, борющегося за нравственное возрождение – в
школе, в семье, на улице.

Возможности культуры, развивающейся на перекрестке субглобальных цивилизаций, не исчерпаны. Была бы только не исчерпана воля искать в своей суете колодцы в глубину, часы созерцания, как находил их Синявский в лагере, на общих работах. В этих колодцах можно найти источники творческой энергии, способной остановить упадок, источники новых сил в борьбе с новыми препятствиями. И образ рублевской Троицы можно прочесть как образ нового человека, переходящего от созерцания к действию и от действия и истощения в действии – к новой, еще большей глубине созерцания и к новым, чудотворным силам. Каждый из нас несет в себе семя чудотворца, но мы не даем ему вырасти.

Россия вряд ли, в обозримом будущем, станет благоустроенной страной. Но само ее неустройство вдохновляло Толстого и Достоевского. Оно может вдохновить и наших потомков.

Примечания

1 Древнейший город в Индии.

2 Противоборство теорий исторического прогресса можно свести к четырем вопросам: 1) Насколько реален образ цивилизации как единого процесса от первых очагов письменности до интернета? 2) Что решило в переносе акцента на обособленность и уникальность культурных кругов (у Шпенглера) и цивилизаций (во множественном числе – у Тойнби), вплоть обособленных этносов (у Гумилева)? Какую роль здесь сыграл современный кризис Запада? 3) На каком уровне цивилизации возникли субглобальные единства, удержавшиеся до наших дней? 4) Чем можно объяснить сопротивление электронно-финансовой глобализации на субглобальном уровне (ислам) и на уровне этносов и субэтносов? См. мою статью: Ступени глобализации // Энциклопедия глобалистики. М., 2003. С. 974–975.

3 Автор статьи, напечатанной в "Правде", в которой был выражен протест против реформ Горбачева.

4 Из книги "Христос спускается в тюремный ад". Перепечатано в сборнике "Мученики веры. Антология выстаивания и преображения". М., 2002.

5 Текст был прочитан осенью 2005 г. на конференции, посвященной творчеству А.Д.Синявского (см. polit.ru). После опубликования на сайте прошло обсуждение доклада, получившего название "История России в свете теории цивилизаций".

Источник: Померанц Г.С. Дороги духа и зигзаги истории. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2008. - 384 с. - (Российские Пропилеи). 


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования