Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Н.В. Понырко. Протопоп Аввакум и историческая память. Из книги "Три жития - три жизни. Протопоп Аввакум, инок Епифаний, боярыня Морозова". [древлеправославие]


Собравшемуся в Успенском соборе Москвы 13 мая 1667 года народу было объявлено об отлучении протопопа Аввакума от церкви. С этого дня его имя ежегодно предавалось анафеме в первое воскресенье Великого поста, когда читался Чин торжества православия. Это продолжалось около восьмидесяти лет; с реформой Чина православия, совершившейся в 60-е годы XVIII столетия, анафему Аввакуму кликать перестали. В XIX веке имя старообрядцев и вовсе ушло из этого Чина (1).

Но были другие Чины. Там протопопу Аввакуму провозглашалась вечная память. Разгнем старообрядческие Синодики и прочтем:

"Помяни, Господи, душа усопших раб своих, за благочестие пострадавших: священнопротопопа Аввакума, священноиерея Лазаря, священнодиакона Феодора, инока Епифания (...) Рабом Божиим, иже за благочестие пострадавшим и згоревшим, о нихже и поминание творим, - вечная память!" (2)

Кроме пустозерских соузников в том разделе, куда вписаны имена "за благочестие пострадавших", старообрядческий Синодик поминает среди прочих имена: Федора, Луки и Димитрия, инока Авраамия, Иоанна Юродивого Холмогорского, инока Гедеона "и иже с ним в Казани по многих муках сожженных". (3) Этот перечень очень близок к тому, который привел сам Аввакум в начале своей Книги бесед:

"На Мезени из дому моего двух человек удавили никонияна еретики на виселице; на Москве — старца Авраамия, духовнаго сына моего; Исайю Салтыкова в костре сожгли; старца Иону-казанца в Колском разсекли напятеро. На Колмогорах Ивана Юродиваго сожгли, в Боровске Полиекта священника и с ним 14 человек сожгли. В Нижнем человека сожгли. В Казани 30 человек. В Киеве стрелца Илариона сожгли. А по Волге той живущих во градех, и в селех, и в деревенках тысяща тысящами положено под меч (...) Мы же, оставшии, еще дышуще, о всех сих поминание творим жертвою (...) воспеваем: "(...) Рабом Божиим побиенным — вечная память!" Почивайте, миленкие, до общаго воскресения и о нас молитеся, да же и мы ту же чашу испием". (4)

Поминал Аввакум. Поминают и его. История человечества, как память, зиждется на особенной связи между живыми и мертвыми. В разные эпохи эта связь бывает различной.

Какой была она для Аввакума?

"Помните ли вы, как Мелхиседек жил в чащине леса того?" — так начал Аввакум свою проповедь о старолюбцах и новолюбцах. (5) В другом месте, обличая никонианина, он опять написал: "Помнишь ли, Иван Предотеча подпоясывался по чреслам, а не по титкам поясом усменным!" (6) И еще (это отрывок из письма попу Исидору): "Помнишь, Григорей о Трояне умолил?" (имеется в виду Григорий Двоеслов). (7)

Тут не литературное "помнишь", тут "помнишь" историческое. Для каждого из приведенных отрывков можно без труда указать конкретный литературный источник: в первом случае это Слово Афанасия архиепископа Александрийского о Мелхиседеке, во втором — сам Новый Завет, в третьем — Слово Иоанна Дамаскина "о иже в вере усопших" (в этом Слове среди прочих доказательств действенности молитвы за умерших приведен рассказ о том, как Григорий Двоеслов спас своими молитвами от адских мучений царя Траяна). (8)  Но мы давно уже усвоили понимание того, что древнерусская литература не знала вымысла. (9) Предметом ее были действительно бывшие события: если в ней встречаются поучения — то реальных исторических лиц, таких как Феодосии Печерский, Владимир Мономах, Кирилл Туровский, если жития — то реальных исторических подвижников, таких как Александр Невский, Сергий Радонежский и Кирилл Белозерский; если описание битвы — то Мамаево побоище, если путешествие — то Хождение Афанасия Никитина. И те события, эпизоды и лица, которые сейчас мы не можем расценить как реально существовавшие, тоже воспринимались как действительно бывшие. Литература представляла собой совокупность переживаний, принадлежащих национальной памяти. Это была память давних лет зарождения русской государственности, память Игорева похода против половцев, память о Феодосии Печерском, Сергии Радонежском, о Петре и Февронии Муромских, о битве на Куликовом поле и т. д. И у Аввакума ссылка на книги — это ссылка на историческую действительность. Вот он вспоминает о Флорентийском соборе, о котором знает по летописи ("Тому времени 282 года, как бысть Флоренский собор: писано в летописцах латынских, и в летописцах русских помянуто (...)"), но это знание не о литературе, это знание о жизни:

"Царь (...) Иван Калуян поехал домой, умре на пути, его же земля не прия в недра своя. А патриарх Иван Антиохийский в Риме зле живот свой сконча. А Цареградский Иосиф, разболевся, приволокся домой. А митрополит наш московской приехал домой с гордостью. Его же князь великий и встретить не велел, понеже гостинцы неладны привез: по правую руку крыж латынской, а по левую — крест Христов (...) И наш старец Сергиева монастыря оттоле ушел, и на пути заблудил, ему же явился игумен преподобный Сергий Радонежский и проведе старца сквозе нужна места". (10)

Аввакум действительно помнил и Мелхиседека, и Иоанна Предтечу, и Григория Двоеслова, как и митрополита Исидора, как и старца Сергиева монастыря, ушедшего с Флорентийского собора. Особенно наглядно это его отношение к литературному источнику как к хранилищу памяти об историческом прошлом проступило во фразе, с которой он обратился к своему духовному сыну Симеону, когда речь зашла об Иоанне Златоусте: "Слышал ли еси, чадо Симеоне, Златоустово учение и поболение о церкве, напоследок же и душу свою предаде по церкве святый?" (11) В этом его "слышал ли" отразилась позиция молвы: из глубины веков, с молвой, которую фиксирует книжность, идет память об Иоанне Златоусте — слышал ли о ней Симеон? (12)

Аввакум слышал и помнил о Мелхиседеке, Иоанне Предтече, Иоанне Златоусте. Он помнил, если смотреть только по его писаниям, и Марию Египетскую, и Иулиана Великомученика, и Николу Мирликийского, и Евпраксию Великую, и Ануфрия Великого, и преподобного разбойника Давыда, и Никиту-столпника Переяславского, и рязанскую княгиню с младенцем, бросившуюся с высокой храмины, чтобы не предаваться "зло-честивому царю Батыю", и Андрея Цареградского, и Максима Грека, и митрополита Филиппа, (13) и еще бесконечное множество тех, кто жили в его памяти как живые и рядом с живыми.

Дистанция между живыми и мертвыми в сознании Аввакума как бы отсутствует: придут протопопу на ум нынешние страдания боярыни Морозовой в боровской земляной тюрьме — и тут же вспомнятся былые страдания мученика Мефодия, и он умилится о них обоих: "Древле также был миленькой Мефоди-ет з двема разбойникома закопан в землю, яко и боярыня Морозова (...) кокуй, бедная, не бойся ничего"; (14) пошлет он письмо с отеческим наставлением духовной дочери "боярошне Анисьюшке", а память приведет к нему другую "боярошню", Евпраксию Великую:

"Боярошня же была, царю Феодосию Великому отец и мати ея — свои, сиречь племя, были. А она, свет, с малехонка Богу работати возложила себя. Не много и жила, всего 33 лета, да много любезно трудилася. Млада образ ангельский восприят и бысть во обители всем вся, старым и юным работавше (...) И того дни на сестер хлебы пекла, кой день умерла". (15)

"Тогдашнее" и "нынешнее" оказываются как бы равноправными в сознании Аввакума. Это проявляется и в том, как он излагает историю грехопадения Адама и Евы в своем "Снискании о Божестве и о твари", играя прошлым и настоящим:

"И вкусиста Адам и Евва от древа, от негоже Бог заповеда, и обнажистася. О, миленькие, одеть стало некому! (...) Лукавой хозяин накормил и напоил, да и з двора спехнул. Пьяной валяется на улице, ограблен, а никто не помилует. Увы безумия тогдашнева и нынешнева!" (16), и в том, как расценивает он в Книге толкований действия царя Алексея Михайловича против приверженцев старой веры, прибегая к аналогии с царем Манасией, создавая скольжение смысла: Алексей Михайлович — Манасия, Манасия — Алексей:

"Сам так захотел: новой закон блядивой положил, а отеческой истинной отринул и обругал. Кто бы тя принудил? Самовластен еси и Священная писания измлада умееши, могущая тя умудрити (...) да не восхотел последовати учению истиннаго духовнаго твоего, но приял еси змию вогнездящуюся в сердце твое, еже есть тогда и днесь победители. Кайся вправду, Манасия!" (17)

Это проявляется и в постоянном употреблении глаголов настоящего времени по отношению к действиям давно умерших учителей и гимнографов: "Нет-су, не так Дамаскин-от поет (.. .)"; "Якоже глаголет Ипполит, папа Римской {...)"; "Иосиф, творец каноном, пишет, святый, сице (...}"; "Так святии научают {...}"; "Так Златоуст разсуждает (...}".(18)

Именно отсутствие в памяти протопопа Аввакума дистанции между живыми и давно умершими способствовало образованию тех анахронизмов, которыми изобилуют его писания. Вспомним хотя бы его фразу "Сарра пирогов напекла" при изложении библейской истории о посещении Авраама ветхозаветной Троицей. (19) Для Аввакумовой памяти они все как живые, потому и рисует она их в привычной ему обстановке. Он и о пророке Захарии напишет, что ему главу отрезали "в церкве", и брата Мелхиседека Мелхила назовет "царевичем", и о Николе Чудотворце скажет, что он "Ария, собаку, по зубам брязнул". (20)

Дистанция между живыми и мертвыми была так коротка в сознании Аввакума, что он мог испытывать чувство стыда перед умершими, как он об этом и написал в послании к боярину Андрею Плещееву: "И понеже суть, суетныя сия глаголы издав, не стыдишися, то аз тя стыжуся перед людьми святыми, иже суть столпи непоколебимии во православной христианской вере и во святой соборной апостольской Церкви". (21)

В таком отношении Аввакума к живым и мертвым выразился дух той культуры, к которой он принадлежит. Ведь в христианстве живые всегда как бы окружены умершими. Всякий день годового круга — это память нескольких святых людей, скончавшихся ли много столетий назад, умерших ли не так давно. Служба святому, чтение его жития, проповеднических слов о нем — это усиленное обращение памяти к нему. Молитва святому — это как раз упразднение дистанции, соединение живых и умерших в единой памяти.

Но христианская Русь жила не только памятью святых, она жила памятью обо всех умерших.

На Руси умерших поминают в дни их погребения, в третины, девятины, сорочины, в дни их тезоименитств и годовщины их смерти. В память об умерших всегда произносится молитва на литургии. В седмичном круге поминовению умерших посвящена суббота, а в годовом — суббота мясопустная и суббота перед Пятидесятницей, Радоница на Фоминой неделе, родительские субботы.

"Не имети милосердия к лишенному, не дати руку помощи падшему, отвратить лице свое от беспомощнаго и не явити пособствия тому, иже пособити себе не может, — велие есть суровство, велие безчеловечие, паче же реку, безбожие (...) Где наипаче благотворение явити можем, якоже в случае злоключения и страдательства! (...) Тако истинная любовь — в злострадании и нужде, по глаголу Павлову: любы николиже отпадет.

Но кая может быти вящшая нужда человеку, якоже егда умирает. Тело мертво лежит, недвижимо, безгласно, нечувственно, помощи себе отнюдь дати не может. Душа же, кто весть, аще кия не терпит нужды; кто весть, в кой путь грядет, и в кую страну! Кто весть, аще в благодати Божией от своего телесе разлучися! Кто весть, в примирении ли с Богом от сего мира изыде (...) Зде благотворение показати достоит не точию мертвому телу, опрятавше тое и по обычаю погребающе, но наипаче души, молящи за тую Бога".

Это слова о молении за умерших из "Камня веры" Стефана Яворского. (22) Ссылка на такого "новообрядческого" автора, как Стефан Яворский, в настоящем случае вполне допустима, так как речь здесь идет об одном из основных христианских догматов, а, как известно, на область догматики разногласия между старообрядцами и новообрядцами не распространяются. Стефан Яворский, формулируя догмат о молении за умерших, опирался на многовековую православную традицию. Много раньше него Иоанн Златоуст говорил об этом так:

"Нам о усопших приносящим память, бывает им некая утеха. Обыкл бо есть Бог иным иных ради благодать даяти (...) Не ленимо ся убо, отшедшим помогающе и приносяще о них молитвы, ибо общее лежит вселенней очищение. Сего ради, дерзающе о вселенней, молимся тогда и с мучениками призываем их, с исповедники, с священники, ибо едино тело есмы вси (...) и возможно есть отвсюду прощение им събрати". (23)

"Любы", которая "николиже отпадет", не может оставить душу дорогого ей человека, если от нее, от любви, зависит спасение этой души ("кто весть, аще в примирении ли с Богом от сего мира изыде"?!). Если можно умолить, если напряженной памятью можно избыть грехи ("а кто без греха, только один Бог") того, кто так любим, то, значит, в памяти и есть спасение. Спасен тот, для кого у живущих хватает любви на такую память, ведь "общее лежит вселенной очищение".

Именно так любил Аввакум. Вспомним его слова о скончавшихся в боровской тюрьме сестрах Федосье Морозовой и Евдокии Урусовой: "Лутче бы не дышал, как я их отпустил, а сам остался здесь! Увы, чада моя возлюбленная! Забвенна буди десница моя, прильпни язык мой гортани моему, аще не помяну вас!" (24) Перед самою смертью три боровские узницы (третьей была Мария Данилова) прислали протопопу в тюрьму последнее послание на столбце бумаги; Аввакум о нем писал: "Долго столпцы те были у меня: почту, да поплачу, да в щелку запехаю. Да бес, собака, изгубил их у меня. Ну да добро! (...) Я и без столбцов живу. Небось не разлучить ему меня с ними!" (25)

Аввакум жил в окружении великого множества людей, живых и умерших, с которыми его было не разлучить. Он писал: "Молитися мне подобает о них, о живых и о преставльшихся"; (26) и он молился. И молились о нем, как написал он сам в послании "всей тысящи рабов Христовых": "А я ведь (...) на всяк день подважды кажу вас кадилом, и домы ваша (...) и понахиды пою, и мертвых кажю (...) о вас молю, а ваших молитв требую же. Да и надеюся за молитв ваших спасен быти". (27) Как соответствует это Златоустовой мысли о том, что "общее лежит вселенной очищение"!

Общность и вселенскость рождались от той "вечной памяти", которой помнили живые своих умерших и о которой умирающие просили живых.

"Духовный мой отче и господине имярек! Сотвори со мною, Бога ради, последнюю любовь и милость сицеву: помилуй мя, Бога ради, пой за мя сии канон на третины, на девятины, на четыредесятины (...) помилуй мою душу грешную, помолися о ней ко Господу" — это слова из Предисловия пред каноном за единоумершего. (28) А вот что может быть сочтено ответом на них. Прочтем выдержку из рукописного сборника XVIII в., где помещено Моление об усопших:

"Благий и милосердый Боже, у тебя прошу великия милости и оставления грехов преставльшимся верным рабом твоим: иже (...) мне сродством и сожительством совокуплены быша, и иже себе в руце наша предаша, или нам исповедашася, или от коих милостыню восприяхом (...) Пощади (...) прости им всякое согрешение вольное и невольное {...)" (29).

Моление это входит в общий раздел, озаглавленный в сборнике словами: "Подобает ведати, како поминати родители своя комуждо человеку". (30) Казалось бы, очень конкретное поминание. Но вот с чего начинает тот, кому об этом "подобает ведати":

"Помяни, Господи, души преставльшихся присно поминаемых раб твоих и рабынь: иже от твоея пречистыя (...) руки исперва созданнаго человека, прадеда нашего, Адама и его супруги, прабабы нашея, Еввы (...) и вся, иже в благочестии пожившия на земли во обхождении солнца во всех концах вселенныя. Помяни, Господи, души святейших вселенских патриарх, благочестивых царей и цариц, преосвященных митрополитов, благоверных великих князей и княгинь, боголюбивых архиепископов и епископов (...) и всего священнического и иноческого чина (...) И паче о сих молю ти ся (...) помяни, Господи, напрасною смертию скончавшихся, от меча, и от всякаго оружия, и от межьусобной брани, и от огня згоревших, и в водах утопших, гладом, и жаждою, и мразом измерших, и всякою нужною смертию скончавшихся от злых человек (...) и от самовольных страстей бедне умерших и не сподобившихся исповедатися тебе (...) ихже имена ты сам веси (...) О, Владыко пресвятый! (...) услыши мя убогаго и недостойнаго (...) молящагося тебе о всех и за вся". (31)

После этого следует поминовение родителей. Общность и вселенскость, связанные с вечной памятью, заставляют человека начинать поминовение отца и матери с поминовения праотца Адама и всех "от века поживших на земли". Память родителей покоится на памяти всего рода человеческого.

В помянниках имя протопопа Аввакума стоит далеко от начала и конца. Те, кто поминал его, начинали поминовение с "прадеда нашего Адама и его супруги, прабабы нашея, Еввы", патриархов московских, митрополитов киевских и московских, царей и великих князей русских, игуменов Святой горы и русских монастырей, юродивых, также и "братии наших, избиенных (...) от татар, и литвы, и от немец, и от иноплеменник, и от своей братии, от крещеных, за Доном, и на Москве, и на Берге, и на Белеве, и на Калках, и на езере Галицком, и в Ростове, и под Казанью, и под Рязанью, и под Тихою Сосною (...) на Югре, и на Печере, в Воцкой земли, и на Мурманех, и на Неве, и на Ледовом побоище". Они поминали и тех, "иже несть кому их помянути сиротства ради, убожества и последния ради нищеты". Они поминали и пострадавших за старую веру, сожженных в Пустозерске и в Москве, замученных в Нижнем, на Дону, в Вязниках, Новгороде, Пскове, на Соловках, в Сибири. Они поминали, наконец, и свои собственные роды.(32)

Старообрядческая традиция в этом случае, как и во многих других, есть прямое продолжение древней русской традиции. Достарообрядческие помянники были построены по аналогичному типу: в них рядом с частными поминаниями находились общие; прежде чем вписать в книгу поминание конкретного рода, вписывали в нее поминание памятных в русской и всемирной истории лиц.

Свое житие протопоп Аввакум кончил такими словами:

"Пускай раб-от Христов веселится, чтучи; а мы за чтущих и послушающих станем Бога молить. Как умрем, так оне помянут нас, а мы их там помянем. Наши оне люди будут там, у Христа, а мы их во веки веком. Аминь". (33)

Эти слова можно воспринимать как обращение и к нам, "чтущим и послушающим" его Житие.

Литература нашего времени утратила свойство "историчности". С ней теперь в первую очередь связано представление не о действительно бывших, но о художественно вымышленных событиях. Но свойство свое быть хранилищем впечатлений, принадлежащих национальной памяти, она до сих пор особым образом сохранила. И люди, забывшие своих родных прадедов, как живых помнят вымышленных Татьяну Ларину и Алешу Карамазова, а вместе с ними и создавших эти литературные образы Пушкина и Достоевского. И в памяти о них еще происходит то соединение живых и умерших, которое не позволяет окончательно распасться связи времен.

Житию протопопа Аввакума в равной степени присущи свойства обеих русских литератур, старой и новой. Оно в первую очередь "исторично", но оно и "литературно", в том новом духе, который присущ литературе нового времени; недаром лучшие писатели XIX века ощущали свою как бы корпоративную близость с его автором. (34) Аввакум заставляет нас, привыкших к памяти литературной больше, чем к памяти истинной, помнить его одновременно и как литературного героя знаменитого Жития, и как автора этого самого Жития, человека, жившего до нас, проповедника и священномученика. Так через "новую" память приходит к нам память "старая". Теперь и от нашей любви зависит вечная память протопопа Аввакума на земле.

--------------------
 

1 См.: Никольский К. Анафематствование (отлучение от церкви), совершаемое в первую неделю Великого поста. Историческое исследование о Чине православия. СПб., 1879. С. 208—237; Горчаков М. И. Анафематствование (отлучение от церкви), совершаемое в первую неделю Великого поста: Рецензия на Историческое исследование о Чине православия Константина Никольского. СПб., 1879 // Отчет о двадцать третьем присуждении наград графа Уварова. Приложение к 39 т. Записок Императорской Академии наук, № 8. СПб., 1881. С. 198—243; Петухов Е. В. Очерки из литературной истории Синодика. СПб., 1895.

 2 См. рукопись: БАМ, собр. Дружинина, № 108 (старый № 139), старообрядческий Синодик, л. 52, 157 об. Ср.: Пыпин А. Н. Сводный старообрядческий Синодик (изд. ОЛДП). СПб., 1883. С. 19-21.

3 См.: Пыпин А. Н. Сводный старообрядческий Синодик. С. 21—22.

4 См.: Памятники истории старообрядчества XVII в. Кн. 1, вып. 1. Л., 1927. Стб. 248— 250. (РИБ. Т. 39).

5 См.: Там же. Стб. 303 (Книга бесед).

6 Там же. Стб. 280.

7 Там же. Стб. 941.

8 См.: Петухов Е. В. Очерки из литературной истории Синодика. С. 124-125 и след.

9 См.: Лихачев Д. С 1) Человек в литературе Древней Руси. М.; Л., 1958. С. 120—123;
2) Развитие русской литературы X-XVII веков. Л., 1973. С. 70.

10 См.: Памятники истории старообрядчества XVII в. Стб. 275-277 (Книга бесед).

11 Там же. Стб. 566 (Книга толкований).

12 Следует заметить, что эту особенность древнерусской литературы — быть как бы
молвой — усиливало то обстоятельство, что литература тогда воспринималась глав-
ным образом на слух и создавалась для изустного произнесения.

13 См.: Памятники истории старообрядчества XVII в. Стб. 285, 507, 510, 519, 567, 574,
626 и т. д.
 
 14 Там же. Стб. 471 (Книга толкований).

15 Там же. Стб. 402—403 (Книга бесед).

16 Там же. Стб. 670—671. Здесь и далее при цитировании текстов курсив мой.—
Н.П.

17 Там же. Стб. 469.

18 См.: Памятники истории старообрядчества XVII в. Стб. 302, 321, 344, 345, 386 (Книга
бесед).

19 Там же. Стб. 338 (Книга бесед).

20 Там же. Стб. 337, 334 (Книга бесед); 626 (Книга обличений).

21 Там же. Стб. 882.

22 Стефан Яворский. Камень веры. М., 1728. С. 616-618.

23 Иоанн Златоуст. Беседы на 14 посланий св. апостола Павла. Киев, 1721. Стб. 1082.

24 См.: Памятники истории старообрядчества XVII в. Стб. 849 (Послание игумену
Сергию).

25 Там же. Стб. 849-850.

26 Там же. Стб. 53 (Житие в редакции пустозерского сборника В. Г. Дружинина).

27 Там же. Стб. 834.
 28 См.: Псалтырь с восследованием. М., 1642. Л. 667 и др.

29 См.: Рукопись РНБ, Q.I.1098, л. 8 об.—27.

30 Там же.

31 Там же.

32 См.: Рукопись БАН, собр. Дружинина, № 108 (старый № 139), старообрядческий Си-
нодик, л. 45 и др. Ср.: Пыпин А. Н. Сводный старообрядческий Синодик. С. 11-33.

33 См. наст. изд. С. 106.

Публикуется по изданию: Н.В. Понырко "Три жития - три жизни. Протопоп Аввакум, инок Епифаний, боярыня Морозова: Тексты, статьи, комментарии. - СПб.: Издательство "Пушкинский Дом", 2010.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования