Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

И.А.Кириллов. Национализм старообрядчества. [древлеправославие]


Общечеловеческое и национальное начала. — Реформы Петра I и национальный вопрос в России. — Русская интеллигенция и национальное самоопределение. — Старообрядчество и национальные начала. — Универсальное значение старообрядчества для русских людей. — Старообрядчество и русский быт. — Общество современное и общество времен Петра I. — Старообрядчество и русская личность. — Старообрядчество как обруситель окраин. — Национализм старообрядческий и национализм партийно-политический. — Старообрядчество и славянофилы. — Старообрядчество как залог национального возрождения России.

Ох, бедная Русь! Что это тебе
захотелось латинских обычаев
и немецких поступков...

Священномученик протопоп Аввакум

Старообрядчество не может иметь широкого будущего, говорят его противники из интеллигенции, оно не может слиться с общим поступательным ходом общечеловеческого прогресса потому, что основывает свою культуру, свое развитие исключительно на национальном принципе. Старообрядчество, по такому мнению, само отрешило себя от всего остального мира, оно замкнулось в рамках русской национальности. Подобное утверждение правильно до тех пор, пока говорят на отвлеченном языке науки, имеющей дело не с действительной жизнью, а с созданными ею же, наукой, умозрительными понятиями, идеями, которым в действительной жизни ничто не соответствует, "но стоит только переложить абстрактный язык науки на конкретный язык действительности, как вся проблема о соотношении общечеловеческого и национального или индивидуального получает полную перестановку и проблематичным становится уже не существование национального рядом с общечеловеческим, как прежде, но, наоборот, возможность общечеловеческого в национальном, всеобщего в конкретном" (1).

Различные национальности, народности — вот что дано в истории и в чем, исключительно, мы можем наблюдать проявление человеческого творчества. Язык — наиболее характерный признак национальности, и мы видим, что национальные особенности ярко сказываются в классических литературных произведениях, но на "общечеловеческом", международном языке "эсперанто" ничего талантливого не появлялось и, думаем, не появится.

В понятие "общечеловеческого" у нас, в России, обычно вкладывают представление о западноевропейском мире, вот то нечто самоценное и самодовлеющее, с чем все должно слиться и к чему все должно стремиться.

Из рамок подобного, более чем ограниченного и своеобразного "общечеловеческого", выкидываются все прочие народности, в том числе и Россия. То, что представлялось нашим "западникам" как нечто высшее, общечеловеческое, было как раз национальное — немецкое.

"Только ложное, несообразное с истинными началами научно-естественной систематизации явлений понимание общего хода истории, отношения национального к общечеловеческому и так называемого прогресса, могло привести к смешению понятий частной европейской или германо-романской цивилизации и цивилизацией обще- или, правильнее, всечеловеческою; оно породило пагубное заблуждение, известное под именем западничества, которое, не сознавая ни тесного общения между Россией и славянством, ни исторического смысла этого последнего, отмеривает нам и братьям нашим жалкую, ничтожную историческую роль подражателей Европы, лишает нас надежды на самобытное культурное значение, т.е. на великую историческую будущность" (2)

Невыясненное, превратное понятие нашей интеллигенции в ее массе о "всечеловеческом" и отрицательное отношение к правящей власти, которая поддерживала специфический "национализм", известный под именем официальной народности, обусловили ненормальное, запутанное положение национального вопроса в России.

Все национальное, самобытное, самостоятельно-ценное проявление русской жизни не находит внимания и сочувствия, вызывает ироническую улыбку и пренебрежение. Интеллигенция, отрекшись от родного, национального самосознания, потеряла способность разобрать, что ценно и что ложно в проявлениях русской жизни; таким отношением к жизни родной страны наша интеллигенция доказывает только, по выражению С. Булгакова, "духовную слабость":

"Вследствие рационалистического космополитизма нашей интеллигенции, задающей тон в печати и общественном мнении, у нас как-то получилось такое положение вещей, что русская национальность в силу своей одиозной политической привилегированности в общественном сознании оказывается под некоторым моральным бойкотом; всякое обнаружение русского национального самосознания встречается недоверчивостью и враждебностью, и этот бойкот или самобойкот русского самосознания в русском обществе отражает его духовную слабость. Вся ненормальность этого положения, которая достаточно чувствуется из непосредственного повседневного опыта, ярко обнаруживается при самом даже деликатном прикосновении к этому вопросу" (3).

То, что проповедовали славянофилы, в искаженном и куцем виде заключалось в упомянутой выше системе "официальной народности", выражавшейся трехчленной формулой: "самодержавие, православие и народность". Почему же наша историческая власть усвоила чуждую систему официальной народности, и отвернулась от идей славянофилов? Ответ может быть один: сама власть уже со времен Петра I была оторвана от народа, была не национальна и ей невозможно было угадать именно то, что действительно нужно русскому народу.

"Некоторые черты славянофильской психологии присущи всем подлинно-русским. И если эта славянофильская психология чуждалась нашей исторической власти и бюрократии, то потому, что она более немецкая, чем русская, что она денационализировалась, оторвалась от народа" (4).

С Петровской эпохи начинаются внутри России крупные реформы: вводятся новые административные учреждения, скопированные в большинстве случаев с западных, именно немецких образцов. Пересаженные учреждения не были близки народу, не понимались им и не были пригодны к глубокому проникновению в толщу народной жизни. Настоящее утверждение относится не только к учреждениям типично-бюрократическим, но и типично-либеральным в той форме, как они были заимствованы, с Запада. Там они выросли из почвы, сложились в силу многочисленных причин, и там эти учреждения, вполне удовлетворяют требованиям народной жизни.

Если бы Петр I всю свою огромную энергию употребил не на пересаживание разных юстиц- и берг-коллегий, а занялся бы устройством и приведением в порядок того, что уже было, — пользы было бы несравненно больше и эпитет "Великий" был бы понятен всем гражданам России. Конечно, могут быть перенесены в Россию учреждения более либеральные, чем те, которые в ней существовали издавна, но они не найдут себе живого, народного отклика и превратятся в орудие разных сил, которых достаточно в каждом государстве среди интернациональной жижи, превратившей политику в ремесло.

Иное дело, с национальной точки зрения, реформы, имеющие нереальные связи с прошлым, с историей народа.

Такие реформы осуществляются без особых понудительных мер, не возбуждая в народе ни сомнений, ни загадочных вопросов. О значении учреждений, пересаженных на русскую почву с Запада, Данилевский говорит так:

"Вторая форма европейничанья заключается в стремлении переносить чужеземные учреждения на русскую почву — с мыслью, что все хорошее на Западе непременно также будет хорошо и у нас. Таким образом были пересажены нами разные немецкие бюрократические порядки, городовое устройство и т.д.... Опыт достаточно красноречиво говорит, что те изменения в нашей общественной и государственной жизни, которые вытекают из внутренних потребностей народных, принимаются необыкновенно успешно и скоро так разрастаются, что заглушают чахлые пересадки. Так величайшая историческая реформа нынешнего царствования, возвратившая русскому народу его исконную свободу (в новизне которой повиделась нашим старообрядцам знакомая им старина) (5), не была произведена по западному или остзейскому образцу, а по самобытному плану..." (6)

Перенятые Петром I учреждения еще потому были глубоко чужды русскому народу, что основной принцип, лежавший в основе этих учреждений, был совершенно чужд характеру и складу русских бытовых отношений. Мельчайшее определение одежды, внешности, частного образа жизни возмущало русских людей, и не принадлежавших к старообрядчеству, открыто высказывавшихся против чуждого развития государственных начал.

"В 1714 г. в Петербурге торговцы, продававшие русское платье и сапоги, были биты кнутом и сосланы на каторгу. Вышел указ, если кто будет носить русское платье или бороду, того ссылать на каторгу.

...В 1715 г. велено было посылать на каторгу тех, кто будет торговать гвоздями для подковки сапог и башмаков; имения виновных должны были подлежать конфискации; а кто носил сапоги и башмаки, подбитые такими гвоздями, тот подлежал жестокому штрафу.

...Кто не имел на себе саксонского платья верхнего и немецкого нижнего, с того брали при городских воротах 40 копеек с пешего и 2 рубля с ехавшего на лошади. Зимою позволялось носить саксонское или французское платье, но летом можно было носить только одно французское" (7).

Вот образец того, чем можно характеризовать дух петровских реформ. Если принять во внимание силу устойчивости обычаев и форм быта среди русского народа, будет вполне понятно то сильное раздражение, которое было вызвано в народе петровскими мелочными "реформами" в области бороды, платья и т.п.

Реформы Петра I — вот основная причина, запутавшая национальный вопрос в России. Следствием петровских реформ было возникновение так называемого общества интеллигенции, или "общества" — в современном значении этого слова. Оба понятия почти однозначны и оба совершенно неопределенны. В государствах Запада — интеллигенция, общество суть понятия, обозначающие более развитую умственно и духовно часть народа; народ и интеллигенция — это одно, народ — сила, мышцы тела, а интеллигенция — ум и сердце, наиболее яркое выражение народа. Совсем иное у нас. Чаще всего у нас интеллигенция и определяется как нечто противоположное народу. У нас это два самостоятельных явления, неравных по величине и разнородных по качеству.

"Вследствие изменения форм быта русский народ раскололся на два слоя, которые отличаются между собою с первого взгляда по самой своей наружности. Низший слой остался русским, высший сделался европейским — европейским до неотличимости.

Но унижение народного духа, проистекающее из такого раздвоения народа в самой наружной его обстановке, составляет, может быть, еще меньшее зло, чем недоверчивость, порождаемая в народе, сохранившем самобытные формы жизни, к той части его, которая им изменила" (8).

Качественное различие между народом и интеллигенцией довольно ярко определяет М. Гершензон: "Сказать, что народ нас (т.е. интеллигентных людей) не понимает и ненавидит, значит не все сказать. Может быть, он не понимает нас потому, что мы образованнее его? Может быть, ненавидит за то, что мы не работаем физически и живем в роскоши? Нет, он, главное, не видит в нас людей: мы для него человекоподобные чудовища, люди без Бога в душе, — и он прав, потому что как электричество обнаруживается при соприкосновении двух противоположных наэлектризованных тел, так Божья искра появляется только в точке смыкания личной воли с сознанием, которые у нас совсем не смыкались. И оттого народ не чувствует в нас людей, не понимает и ненавидит нас" (9).

В русской интеллигенции нет Божьей искры — вот причина непонимания народом тех идей, которые не раз провозглашались нашей интеллигенцией. Если бегло даже просмотреть этапы духовного развития интеллигенции, прежде всего поразит пестрота и постоянное перескакивание с одного "настроения" на другое без необходимой внутренней связи. При самом своем возникновении просвещенные западной премудростью наши предки пристрастились к французским камзолам и напудренным парикам, которые вместе с изящными поклонами, кружевными манжетами и менуэтом составили в общей сложности то, что получило кличку: "петиметр" (10). Вторым этапом явилось легкомыслие и отрицание на французский лад — "вольтерьянство", затем идут "франкмасоны", "романтизм", "западничество", "народничество" (на почве научно-классовой теории!) и, наконец, "освободительное движение". Промежутки между перечисленными "настроениями" и "направлениями" наполнялись нудной никчемностью, полным отсутствием каких-либо прочных убеждений. С точки зрения подобной психологии нашей интеллигенции вполне понятно, почему именно наша интеллигенция, не помнящая ни рода, ни племени, так падка на разные чуждые идеи. С тоски, за отсутствием собственных убеждений она хватается за каждый призрак, который, как ей кажется, заполнит ее духовную пустоту. Упившись каким-либо мыслителем, поэтом или политическим направлением, интеллигенция, не имея своего собственного убеждения, отдается чуждому учению вполне, не сравнивая, не критикуя, почему из такого рабского подражания ничего действительно ценного не могло никогда получиться, а в результате являлось лишь пережевывание старого. От постоянного духовного шатанья, от перемены "настроений", даже в пределах одного поколения, не могло установиться прочных культурных традиций; воля и чувство нашей интеллигенции совершенно не дисциплинированы. Разве может быть речь при подобном мировоззрении, — если только в данном случае можно говорить о мировоззрении, — о каком-либо национальном самоопределении? Разве можно говорить о своем, родном, если это "свое" потому только и отрицалось, что было свое, а не чужое.

"Это (национальное) самоопределение бывает органически связано со всем религиозно-философским мировоззрением и представляет собой одно из его частных приложений. Потому при общем различии мировоззрений, обусловливающем разность восприятий и оценок, никоим образом не может получиться одинаковая национальная идеология. Так, например, у религиозного мыслителя типа Соловьева, Хомякова, Достоевского, конечно, не может быть одинаковой философии русской истории, как у рационалистического, безрелигиозного интеллигента, и то, что для одного представляется пережитой аберрацией  (11) ума, для другого как раз явится наиболее ценным" (12).

Ни наша историческая власть с Петровской эпохи, ни тем более наша интеллигенция, берущая свое начало с того же времени, не могли приблизиться сколько-нибудь к национальному самоопределению. И та, и другая оказались чужды народу русскому.

Раздумье над ненормальным явлением умственного холопства нашей интеллигенции, моральным лакейством русского человека перед Западом со времени Петра I омрачало умы духовно свободных русских людей. С самого начала Петровской эпохи стали раздаваться голоса защитников самостоятельности, умственной независимости России. Но общий характер, общее направление умов русского образованного общества конца XVII и XVIII вв. были столь резко и определенно выражены в сторону Запада, что всякий встречный, противный взгляд был гласом вопиющего в пустыне. В эту эпоху все русское, все национальное было предано забвению и чуть ли не поруганию, было заклеймено кличкой дикости и невежества.

Следующий век, XIX, в деле нашего национального самоопределения ознаменовался крупным явлением: в 40-х гг. появилось учение славянофилов, провозгласивших необходимость для России самобытных, национальных начал. В свое время славянофилы не смогли слиться с народом, не искали в нем свой идеал, а общей массе интеллигенции они были чужды со своим учением. И продолжатели славянофилов до настоящего времени были немногочисленны. В начале XX в. вопрос о национализме снова привлекает внимание части русской интеллигенции и уже ставится в совершенно иной плоскости и форме, чем ставили его славянофилы. Наконец, переживаемое нами грозное время поставило вопрос о национальности нашего исторического бытия пред всем русским народом.

Что же такое национальность или народность?

Противники славянофильских взглядов обыкновенно говорят, что если самобытность России видеть в тех или других особенностях поземельного устройства (поземельная община), то эти особенности присущи всем народам на известной степени культуры. Таким путем можно разобрать в отдельности каждый характерный для данной национальности признак и показать, что он встречается и у других народов.

Так можно уничтожить вообще все национальности. Дело в том, что ранние славянофилы при определении национальности известными бытовыми особенностями были неправы.

"Национальный дух не исчерпывается никакими своими обнаружениями, не сливается с ними, не окостеневает в них. Ни к одному из них, как бы ни было оно ценно, нельзя окончательно приурочить национальный дух, начало живое и творческое. В этом лежит осуждение исключительно консервативного отношения к национальности, ибо в нем живое фактически мыслится мертвым или омертвевшим, но в этом же заключается и осуждение легкомысленного и непочтительного отношения к прошлому, ибо в нем исторически выражается та же духовная субстанция" (13).

Национальность — сила действующая, сомневаться в наличности которой, не вступая в противоречие с действительностью, нельзя. С другой стороны, ее нельзя познать по какой-либо из ее сторон, проявленной вовне, познать способами, имеющимися в распоряжении точных наук. Следует признать, что понятие национальности иного порядка, нежели понятия, раскрываемые обычными научными приемами, и к раскрытию этого понятия необходимо подходить не с химическими весами и записной книжкой этнографа, а с углубленным чувством и смирившимся умом.

Народность представляет собой идеальную ценность не как этнографический материал, не своей внешней оболочкой — плохо для национального самосознания, если только к этому и сводится оно, — но как носительница идеального признания высшей миссии. Потому чистейшее выражение духа народности представляют собой его "герои" (в Карлейлевском смысле) или "святые" (в религиозном смысле). Вот почему каждый живой народ имеет и чтит, как умеет, своих святых и своих героев. Они те праведники, ради которых существует сырой материал этнографической массы, в них осуществляется миссия народа. Они самый прекрасный и нежный цветок, расцветающий на ветвях дерева, которое имеет толстый и грубый ствол и глубоко уходящие в землю корни" (14).

Если мы проследим, куда уходят эти корни, то увидим, что они крепко держатся в громадной массе простого русского народа, в многомиллионном крестьянстве нашем, вообще в той среде, которая осталась русской, не изменила еще своей родной старине. Там, в подспудном источнике живых народных сил питаются корни дерева, на ветвях которого распускаются дивные цветы истинно-народной мудрости, святости и красоты. Под слоем наносного с Запада ила еще полна жизни та народная Русь, силами которой движется и живет все то, что именуется Российской Империей.

"От взора Европы укрывалось до сих пор, что только подкладка, так сказать, внутренней органической силы давала движение и силу петровскому государственному механизму, что только Русью жила и держалась Российская Империя, несмотря на все преграды, положенные органическому развитию Руси — безусловным господством западной цивилизации, отступничеством русского общества от русской народности и вообще немецкими мастерами и подмастерьями государственных дел. От взаимного отношения народной Руси и официальной России — зависит мера истинной, а не мнимой силы русского государства" (15).

До реформы Петра I сплоченная сила русского народа не была разобщена с властью и действовала вместе, почему и действия русской власти всегда имели определенное влияние и прочные последствия. Особенно ярко это сказывалось в деле обрусения наших окраин, в деле первой важности по сращению народностей России в единое целое.

"В том-то и дело, что до реформы Петра или, точнее, до той поры, как его реформа проникла в самую душу русских официальных и общественных деятелей, действие народных подспудных сил не было еще нравственно подавлено и заторможено вторжением чуждой духовной стихии. Государство могло быть и деспотичным, правительство грубым, жестоким, но духовного разъединения между ним и народом еще не было. Цельность внутренней всенародной жизни еще ничем не была подорвана, потому-то и обладала она этою удивительною силою сращения с государственным и народным телом новоприобретаемых краев и племен. Первым делом Ивана Грозного, например, по взятии Риги, было, даже, может быть, без предвзятой цели, а так, потому что это в русском нраве, воздвигнуть православную церковь; недолго пробыл он там, но следы оставил, — а удержи он за собой Ливонию, она явилась бы теперь иною, чем мы ее видим, стала бы совсем русским краем, где о неметчине не было бы и помину; не стал бы он там строить "Екатериненталей" и немецкие названия городов заменил бы русскими, ничтоже сумняся; припомнил бы, что Дерпт-Юрьев — город, построенный Ярославом, и немецкого университета для онемечения латышей в нем бы не завел" (16).

Власть, не будучи разобщена с народным чувством и волею, инстинктивно, непроизвольно делала именно то, что надлежало делать для большей пользы дела. Если таково было положение вещей по отношению к внешней политике, то тем более оно было верным и целесообразным по отношению к внутренней. При Петре I произошло отклонение власти от общего русла народной жизни.

"После страшных стрелецких казней Петр мог делать, что ему угодно... Посыпались на голову русского народа "европейские реформы": подати, рекрутчина и т.п.; пахотные крестьяне сравнены с холопами. Сотни тысяч народу гибли на общественных работах, т.е. при постройке Петербурга, крепостей, каналов, нужных опять-таки Петербургу и т.д., и т.д." (17).

В чем же теперь искать истинную национальность русского народа? Власть историческая уклонилась от народных начал, интеллигенция совсем отвернулась от своего, народного, она изменилась в своей сущности, и нужен сильный толчок, чтобы вернуть ее на путь истинного национального сознания, столь же сильный, как и толчок, выбивший интеллигенцию из родной колеи.

Истинная национальность русского народа там, где жива русская душа, где бьется русское сердце, где горит русская вера в Господа Христа! Там, в русском народе, сохранились иные основы, чем те, на которых зиждется наша современная общественная жизнь. Особенности русской национальности наиболее полно и ярко сохранились в старообрядчестве, которое даже иностранцами называется квинтэссенцией древнерусских начал:

"Староверы представляют собой кристаллизацию древнерусских начал.... Они составляют тот регулятор, по которому можно определить ту границу, дальше которой не могут достигать изменения жизни в данную минуту. Кто хочет изучать характерные черты великороссов, тот должен изучать их у старообрядцев" (18).

Основная беда в том, что изучение старообрядчества нашей интеллигенцией представляет одну трудно преодолимую преграду — старообрядчество и интеллигенция мыслят и чувствуют совершенно различно в силу отрешенности интеллигенции от народных начал, и как раз по отношению к старообрядчеству это расхождение является наиболее глубоким. При всем обилии накопившихся фактов старообрядчество для нашей интеллигенции является до сих пор загадочным сфинксом: "...незнание раскола происходит не от малого количества фактов, собранных исследователями его, а от односторонности этих фактов. По преимуществу обращали внимание на обрядовую разницу раскола от православия и не замечали или, скорее, не хотели замечать, что раскольническое миросозерцание построено на совершенно иных началах, нежели то, которое положено в основание нынешнего общественного строя" (19).

Старообрядчество вообще нельзя рассматривать с какой-либо одной точки зрения: какую бы сторону жизни народной не стали мы исследовать, обязательно столкнемся со старообрядчеством, как с отстаиванием исконной народной старины от иноземных учреждений и изменений. Если мы обратимся к самому стержню народной жизни — религии, то здесь увидим наиболее полное выражение старообрядчества — церковное обособление от господствующей иерархии, причем эта сторона носит в старообрядчестве центральный характер. Благодаря преобладанию религиозного элемента некоторые внешние исследователи старообрядчества склонны приписать последнему исключительно религиозное значение. Подобное утверждение уже неверно потому, что старообрядчество не "взгляд", не "мысль", не "направление", а сама жизнь, жизнь русского народа во всем ее многообразии и сложности. Старообрядчество возлагает на своих последователей не только религиозные обязанности или те и другие подробности быта, нет, старообрядчество требует согласовать всю жизнь с требованиями христианства, оно требует известного образа мысли, определенного личного поведения, одним словом, старообрядчество требует всего человека, всей полноты его духовной личности. И старообрядчество не только требует, но и дает средства для удовлетворения насущных потребностей личности. Следовательно, сводить значение старообрядчества к понятию политической партии или религиозной секты одинаково неправильно. Со времен Петра I полнота исконной русской жизни сохранилась среди старообрядчества, те или другие черты русской национальности, конечно, встречаются во всех слоях населения, но во всей своей совокупности русский национальный дух сохранился наиболее полно в старообрядчестве. Последнее, ставя во главу угла правду Божию, стремится к сохранению правды и в человеческих отношениях, в условиях общественной жизни; при этом старообрядчество стоит за сохранение и развитие основ национальной жизни.

"...рядом с двуперстным знамением и хождением посолонь, рядом с бородою и русским кафтаном протестанты отстаивали и старинное крестьянское право свободного передвижения и личной свободы, и исконное право землевладельца на обрабатываемую им землю, и старинное русское самоуправление и многое другое. Только благодаря такому глубоко жизненному значению своему раскол и мог увлечь за собой значительную часть русского народа и сыграть такую важную роль в нашей народной истории" (20).

По мнению некоторых исследователей старообрядчества, как, например, А. Щапова и В. Андреева, начиная с Петра I, народное развитие и сама жизнь народных масс начинает проявляться без участия государства, "государево дело" отделилось от "земского дела". Упомянутые историки при всем своем беспристрастии все же передвинули благодаря теме своих работ центральное значение старообрядчества в область именно "земского дела", они слили понятия земства и старообрядчества воедино. При таком взгляде на старообрядчество оно теряет свое универсальное, всеобъемлющее значение для своих последователей, приобретая характер "общественного" движения в том смысле слова, какое вкладывается в него современной интеллигенцией. С другой стороны, замечательно, что оба исследователя видели в старообрядчестве живой нерв русской истории, на котором и строили свои теории.

"Равным образом многие негодовали на то, — говорит А. Щапов, — что царь Алексей Михайлович вводит в старинное великорусское земское строение — иноземное, немецкое учиненье, немецкие обычаи и чины. Но никто тогда не знал, что с тех пор, со времени патриарха Никона и царя Алексея Михайловича, раскол будет вековым отрицанием греко-восточной, никонианской церкви и государства, или империи Всероссийской, с ее иноземскими немецкими чинами и установлениями. Наконец, никто тогда не думал и не знал, что со времени разделения государева и земского дела раскол возьмет на себя земское дело продолжать, развивать, по мере возможности, помимо государева дела, великорусское земское строение новых общин, согласий, сходов, советов, соборов, по изстаринным своенародным началам, путем новой колонизации, путем новой религиозной пропаганды" (21).

О воплощении силы старообрядчества в земстве и значении земской силы русского народа для государства другой исследователь старообрядчества, В. Андреев, говорит в следующих выражениях:

"Вспомнив о народности, не могли не вспомнить и о безгласном задавленном земстве, в котором коренилась эта народность. Земство, прежде отбивавшее влияние татар и потом западноевропейские нововведения, теперь проявляло свою деятельность исключительно в расколе. В подавленном земстве жили силы, почти неведомые центральной власти, но которые раскол подбирал по всем углам России. Раскол, как оппозиционная партия, получил большое значение особенно с тех пор, как некоторые из нововведений Петра I должны были показаться в глазах массы населения крайним увлечением внешностью Запада. Ничтожное значение России в кругу европейских государств при преемниках Петра I, зависимость ее от политики Австрии, Пруссии и Франции, низвержение и возведение государей по воле иностранных резидентов (Иван Антонович, Елизавета Петровна); закупание министров, руководивших русскою политикою, иностранными деньгами, — все это было следствием отрешения центральной власти от народности, и, конечно, народная масса и земство чувствовали в этой правительственной области свою силу. Государство должно было скоро признать их значение, если не хотело упасть еще более. Раскол был проявлением народной земской оппозиции. Чем больше государство должно было стремиться к возрождению народности и значения земства, тем все более росло число приверженцев раскола" (22).

Таково значение старообрядчества для сохранения русской национальности, не узкой, слепой национальности, но национальности как проявления высшего начала человеческого, заложенного Творцом в каждом народе. Старообрядчество давало силу и жизнь подспудным силам русского народа, силам "земщины"; оно не позволяло угаснуть у русских людей чувству любви к своему, родному, причем это стремление к своему, родному национальному не было каким-то самодовлеющим началом, не было самоцелью, но являлось лишь необходимой формой, в которую выливалось желание сохранить правду Божию и соблюсти непорочной Церковь Христову.

Старообрядчество, храня веру Христову, оберегая и самую жизнь от влияний чуждого Запада, придало некоторым чертам быта кажущееся на первый взгляд слишком большое значение. Старообрядчество явилось источником русской национальности, к которому в минуты просветления прибегали и прочие русские люди:

"...земское сознание пробуждается иногда и в рядах высших сословий, и там понимается порою, что служилые выгоды не исчерпывают всего, что есть общественные и общегражданские стороны дела, и что раскол не есть одно тупое стояние за старину, а что за ним скрываются подспудные силы государства, оттолкнувшиеся от общего движения потому, что их оттолкнули и стеснили" (23).

Даже противники старообрядчества — чиновники Министерства внутренних дел — признавали старообрядчество (особенно в лице поповщины) чисто-русским, самобытным явлением, совершенно чуждым влиянию западных идей:

"Ереси и даже беспоповщина образовались вследствие идей, занесенных в Россию извне. Но раскол поповщинс-кий есть чисто русский, самобытный раскол" (24).

Так писал в записке, поданной Великому князю Константину Николаевичу, чиновник Министерства внутренних дел П.И. Мельников (в писательстве — Печерский), требуя в конце своей "Записки", правда, в скромных и нерешительных выражениях, ослабления преследований старообрядцев и предоставления им свободы совести. Но думается, что относительно беспоповщины П.И. Мельников ошибался: при внимательном изучении беспоповства в нем не обнаруживается ни малейших следов западных идей; если в нем и есть видимое сходство с западным протестантизмом (отсутствие иерархии), то это сходство только незнакомым с искренними убеждениями беспоповцев может быть признано сколько-нибудь существенным. Беспоповство признает в принципе иерархию, оно жаждет священства, и во имя идеи истинного священства беспоповство отрицает существующее как безблагодатное. Беспоповство так же верно русским началам, как и поповщина, и к скорому слиянию этих двух основных подразделений старообрядчества существенных, принципиальных препятствий не встречается. Разделение старообрядчества на поповщину и беспоповщину есть следствие внутренних исторических недоразумений, потерявших в настоящее время свое значение: "Разделение меж ду поповцами и беспоповцами создано историческими причинами, которые в наше время потеряли свое 6ылое значение... Старообрядчество сильно своей твердой ве рой, своею духовной мощью. Но оно было бы еще сильнее, если бы было единым, крепко сплоченным в одну Церковь, в одну единомысленную церковную семью" (25).

Старообрядчество по своим внутренним убеждениям и вешним проявлениям их едино с точки зрения национальности. Независимо от подразделения на толки и согласия, старообрядчество свято блюдет как внешний, так и внутренний облик русского человека.

Итак, старообрядчество — наиболее полное и яркое выражение русской народности, сохранившее все отличительные черты и благодаря историческим условиям и проявленной национальной устойчивости не искаженное сторонними, чуждыми влияниями.

Какие же требования предъявляет старообрядчество по вопросу о сохранении национальности, к чему оно стремится, и что оно в своем стремлении сделало для русской народности? Старообрядчество не одержимо национальной нетерпимостью, но вместе с тем оно требует и стремится осуществить начала национально-народной правительственной власти и церковной организации; затем старообрядчество стремится к проявлению всего русского, заботится, чтобы не умерло русское народное творчество.

"Он (раскол) заявил при самом своем рождении, что и правительство и церковь должны быть народны" (26).

Старообрядчество верит в великое будущее России, оно стремится к лучшему будущему своей Родины, и, помимо всяческих теорий, убеждено, что только в религиозной вере возможно найти России источник воды живой и что вера в великое будущее Родины обязывает ревниво-внимательно относиться к одной народности, к живой подспудной силе народной. Ту же мысль высказывал и один из "культурных старообрядцев" (выражение Н. Бердяева) — И. Киреевский:

"...чем более будет проникаться духом православия государственность России и ее правительство, тем здоровее будет развитие народное, тем благополучнее народ и тем крепче его правительство, и, вместе с тем, оно будет благоустроеннее, ибо благоустройство правительственное возможно только в духе народных убеждений" (письмо И.В. Киреевского А.И. Кошелеву) (27).

Старообрядчество можно смело назвать воплощением национального самосознания русского народа: в момент ломки русских религиозных убеждений старообрядчество проявило себя как протест исключительно религиозный; когда стал искажаться русский национальный быт и в область духовных интересов начало проникать чуждое западническое начало, старообрядчество шире раздвинуло свои рамки и охватило всю жизнь русских людей. Глубоко ошибаются те, кто видит сущность старообрядчества лишь в отрицании западнических начал и церковной реформы Никона; если [бы] старообрядчество было только формой отрицания, оно, несомненно, давно исчезло бы бесследно, но старообрядчество не отрицание, а — жизнь, полная жизнь русского народа, существующего, мыслящего, верующего и творящего. Отрицание есть лишь одно из проявлений этой жизни. Когда старообрядчество доживет до осуществления своих желаний, оно не исчезнет, оно прекратит лишь свое отрицание, так как предмет отрицания будет поборот им. История ясно доказывает это: чем сильнее гонение на русскую народность — тем сильнее отрицание [со стороны] старообрядчества, как только гонения прекращаются, старообрядчество принимается за положительную, созидательную работу.

Таково старообрядчество, и это отмечают исследователи, не отличающиеся симпатиями к старообрядчеству, каков П.И. Мельников.

"Образование и развитие поповщины, сего чисто русского раскола, совпадает с эпохою появления и водворения у нас европейских нововведений в государственном устройстве и народном быте... По мере уклонения правительства от русской народности, усиливался и раскол. Раскольники, называющие себя старообрядцами в церковном отношении, и [в] гражданском смысле старообрядцы (28).

О том же говорит и другой, более беспристрастный исследователь России и ее особенностей барон Гакстгаузен:

"Он (старообрядец, "получивший некоторое образование" и "обладавший более чем обыкновенною проницательностью ума") дал мне замечательное объяснение: "Не Никон разорвал нас совершенно с остальными нашими русскими братьями, но Петр I своим западническим направлением; приказание брить бороды было только внешним выражением этого направления" (29).

Вышеприведенные исследователи не ошиблись — сами старообрядцы выражают те же мысли и убеждения:

"...Почитаем неправильною великороссийскую церковь еще потому, что ныне в церквах с православными молятся иноверцы, в церковь Божию пускают немцев, которые не высылаются из церкви, как оглашенные, и не стоят на паперти, как бы следовало по уставу Вселенских соборов, а лезут вперед. Да и начальников над нами ставят немцев, и они стоят первыми людьми" (Допрос 1-го августа 1853 г. старообрядческого епископа Конона) (30).

Старообрядчество — это жизнь русского народа, народа по существу религиозного, и старообрядчество есть, прежде всего, жизнь христианская, согласующая свой быт с учением христианской Церкви:

"Последователи поповщины, строго преданные старине и русской народности, исполняют все постановления православной Церкви, относящиеся до части быта" (31).

Сохранение чистоты родного быта — оплота национальной культуры — было всегда одним из основных стремлений старообрядчества. В особенностях быта сказывается сила национализма; сохранением внешних особенностей быта производится незаметный процесс обрусения, обрусения полного, после которого обруселая народность окончательно сливается с великорусским племенем.

Несчастный страдалец за русскую народность, сложивший за нее свою скорбную голову, дьяк Пушкарского приказа Докукин, писал:

"Смешашася языком и делом их (иноземцев) навыкоша, а свои христианские обеты опровергоша... и правый путь у нас исчезоша, страшным и неведомым путем пойдо-ша... и неудобной и стремнинной путь себе многими трудами и потами приобретоша, свободныя власти и чести отпадоша... а пришельцев иноверных языков щедро и благоутробно за сыновление себе восприняли и всеми благами их наградили, а христиан бедных бьют на правежах и с податей своих гладом поморили и достояние всех разорили и отечество наше, пресловущие грады... опустошили. И что иное рещи! И писание неудобно изнести: удобнее устнам своим ограду положить. Но вельми сердце ми болит, видя опустошение нового Иерусалима и люд в бедах язвлен нестерпимыми язвами" (32).

Русские люди не из слепого самомнения или бессмысленной национальной гордыни отрекались от всего иноземного, нет! Они чуждались иноземных обычаев, боясь ввести в жизнь своей страны чуждые, несоответствующие потребностям народа начала. Подобный трезвый и государственно-мудрый взгляд на иноземные начала высказывался в популярном сборнике Петровской эпохи — "Хронограф":

"Забыли они писаное, что отнюдь не следует вдруг вводить вновь иностранные обычаи, чины председательства, отличия, почести, звания, неслыханные в своем государстве, также перемену в одеждах, в обувях, в пище и питье, и в совет о государственных делах не пущать иноземцев, потому что от перемен и необычных дел в государстве бывают большие и страшные смуты... Не для того не следует принимать иноземцев в думу или совет, чтобы отнимать у них честь или чтоб их ненавидеть, но для того, чтобы по совету иноземцев не произошли в государстве перемены по обычаям и делам их страны, перемены, несогласные с нуждами государственными" (33).

Таким образом, традиционный взгляд на защитников самобытных народных начал в государственной жизни — старообрядцев, как ни обломок темной, невежественной старины, представляется при свете исторических данных в свою очередь, темным невежеством. Действительно, что знает наша интеллигенция о старообрядчестве? Понимает ли она его? Что видит в нем в связи с историческими судьбами России? На все поставленные вопросы приходится ответить отрицательно. Нашим интеллигентным людям кажется невозможным и каким-то чудачеством соблюдение всех требований Церкви — постов, ежегодного приобщения Св. Тайн, известной чинности при общественном богослужении; ему вообще кажется невозможным, как это человек, окончивший гимназию и университет, может ходить ко всенощной, истово исполнять церковные обряды. Как он может, будучи интеллигентным, образованным человеком, горячо любить свое родное, быть не междупланетным космополитом, не помнящим ни роду, ни племени, а человеком, не порвавшим связи с народом; как он может, прочитавши десяток достаточно пошлых "научных" брошюрок о социализме и материализме, не быть либеральным и "неверующим" человеком. Наше современное интеллигентное общество, в своей массе, недалеко ушло от общества времен Петра I: то же сильное подражание иностранному, то же нелепое, бессмысленное преклонение пред "заграничным". Русский человек, глубоко верующий по природе своей, уверовал в "заграницу", уверовал искренно, и целые столетия молится пред давно угасшею лампадой чуждого алтаря. Из "заграницы" говорят: "Нужно быть неверующим", — и русский человек объявляет себя неверующим; если оттуда же прикажут "поверить" и притом так, а не иначе, русский интеллигентный средний человек искренно именно так и поверит. Таким путем постепенно стиралась, обесцвечивалась физиономия русского интеллигента, духовный облик превращался постепенно в ту безразличную космополитическую кашицу, которую так удобно и "германизировать", и "мадьяризировать", одним словом, вылепить кому и что угодно. Наша общественная жизнь, общественные интересы утеряли все национальные черты, и личности, еще не продавшей за чечевичную похлебку западной цивилизации свои сокровенные думы и стремления, негде приложить свои силы, и она глохнет среди общего тусклого, бесцветного студня нашей общественности. Старообрядчество инстинктивно почувствовало опасность искажения нашего национального типа и предоставило в своих пределах (там, где оно могло) обширное поле для всевозможной самодеятельности личности. Последняя подавлялась и господствующим западным направлением верховодящих кругов, и тяжким крепостным правом.

"Бежал в раскол всякий, кто тяготился угнетенностью, порабощенностью личности, желал свободного исхода, свободной жизни. Раскол всех принимал. Он возвышал в своих учениях нравственное, человеческое достоинство простых людей, возводил их в почетные выборные должности, в бороде видел образ и подобие Божие, знак естественного равенства всех людей" (34).

"...Раскол усиливается, несмотря ни на суровое, ни на снисходительное отношение к нему государства. Этот

факт может нам указать, что раскол порожден не временными, мимолетными причинами, а имеет в своем основании неудовлетворение насущных потребностей личности" (35).

Старообрядчество было землей обетованной для всех, кто находил в себе достаточно сил искать лучшей жизни, где правда Божия осуществлялась бы полнее и ярче. Старообрядчество широко открывало двери таким крепким духом людям, возводило их на высокий пост учителей и духовных вождей народа. Таким путем совершался подбор в старообрядчестве крепкого, убежденного в своем веровании русского народа. Здесь совершалось развитие национального русского типа.

"В высшей степени многозначительный факт в народной истории, что раскол возвышал, поднимал нравственное человеческое достоинство мужичков наших; возводил их на степень учителей, наставников, писателей в то время, когда у них отнимали прежние права, продавали поодиночке, отрывая от семейств. Точно так же и женщин раскол возводил, равноправно с мужчинами, в достоинство наставниц. Раскол дал им знать, в лице многих своих наставников, что богатые, могучие дарования, таланты или, как говорит народ, самородки нашего крестьянства и всего простого народа просились к проявлению своих сил, и нигде не находили простора, исхода, кроме раскола, и что вообще в массах наших в XVIII веке, в глуши, в захолустьях широкой империи под гнетом житейским и государственным, гибло множество Посошковых, Ломоносовых, которые только в расколе и находили себе хоть какую-нибудь деятельность: недаром и сам Ломоносов, преобразователь умственной жизни России, создатель русской науки и литературы, "родитель" первого русского университета — Московского, борец с немцами в Российской академии, с молода был в расколе" (36).

Таково значение старообрядчества в сохранении русского национального типа, в развитии народной личности, в сохранении и передаче по потомству духовных сил русского народа. Старообрядчество как магнит притягивало все мыслящее и живое в народе, а, с другой стороны, все слабое, колеблющееся отпадало благодаря гонениям и притеснениям. В итоге этих двух причин старообрядчество превратилось в сгущенную, сконцентрированную русскую национальность, в ее живое и яркое олицетворение. Если бы национализм старообрядчества можно было определить, как "обломок XVII столетия", как нечто мертвое, лишенное живого начала, тогда будет непонятна та сила национализации, которую проявляет старообрядчество, будучи поставлено даже в неблагоприятные обстоятельства, например, в положение невольных беглецов из своего страстно любимого Отечества. Об этом говорит в своей записке "О заграничных раскольниках" Надеждин, чиновник, ездивший по поручению русского правительства в Румынию для изучения настроения и образа жизни бежавших туда старообрядцев. В интересах своей карьеры Надеждин старался подметить все мельчайшие детали, которые могли бы очернить зарубежных старообрядцев в глазах русского правительства, но и этот чиновник в своем доносе-записке говорит:

"Посреди русинов, молдаван, поляков и немцев, из которых состоит населенность края (Буковины), они кажутся выходцами с другого света, ибо до сих пор остаются неизменно такими, какими пришли сюда: совершенными русскими, со всеми особенностями прародительской Великороссийской национальности... встречаясь ли с ними, тем паче заехавши в их слободы, не веришь, что находишься в немецком государстве, видишь себя как будто перенесенным в сердце России" (37).

Старообрядчество не только сохраняло русскую национальность, оно влияло на местных жителей и постепенно подчиняло их силе русской культуры, роднило с Россией и подготовляло путь дальнейшим событиям.

"Старообрядцы поселяются в Ветке на литовской земле, за русскими пределами, и чрез несколько времени этот край, почти без усилия, делается достоянием России. Некрасов с своими казаками бежит от Петра за турецкую границу — и несколько десятков лет спустя этот пограничный край Турции присоединяется к России.

Преследования раскольников загнали их в глубь Сибири, на границу Китая, и даже, по иным сказаниям, в Японию — и в то же время Россия стремится расширить свои пределы в эту сторону. Люди, которые не хотели нести давления государственного центра, стремились к окраинам государства, бежали за границы его — и всюду были распространителями русской народности.

Иначе и быть не могло. Представители раскола были представителями чисто русской народности. Ряды их пополнялись преимущественно из крестьянства и купечества" (38).

Вопрос о государственном значении старообрядчества на окраинах нашего Отечества еще ждет своего исследователя, и развертывающиеся события в недалеком будущем подтвердят всю важность этого вопроса.

Зарубежное старообрядчество это не эмигранты, порвавшие все с Родиной, нет оно крепко и беззаветно любит русскую землю, всегда мечтает о возможности снова поселиться в ней и жить покойно, не страшась за участь личной свободы и свободы своей совести.

"Масса эта (зарубежное старообрядчество), беспрерывно подновляемая свежими выходцами из Отечества, вообще питает горячую любовь к земле русской, но исполнена неприязненных чувств к порядку вещей, существующему в России" (39).

Выражение "национализм старообрядчества" мы употребляем лишь как противопоставление космополитическому интеллигентному обществу со всеми его характерными особенностями, если же взять старообрядчество само по себе, без сопоставления, то, конечно, нельзя говорить о национализме старообрядчества как о какой-то "программе", или "направлении" старообрядчества, как о чем-то предумышленном, сознательно-произвольном. Старообрядчество таково, как оно есть, и иным быть не может. Если оно является центром народных национальных русских сил, если оно подвергает обрусению те народности, среди которых ему приходится жить, то все это совершается само собой, без предумышленного плана и намерения. Основа жизни старообрядческой это — правда Бо-жия, и старообрядцы по мере сил стараются осуществить ее в делах своих. Таким образом, национализм старообрядчества проникнут особым религиозным, христианским духом, чего в "национализме", в смысле партийно-политическом, разумеется, нет. Таково отличие национализма старообрядчества от "национализма" как программы деятельности политических партий. Первый не имеет со вторым ни малейшей внутренней связи.

Если искать исторические причины, обусловившие религиозную особенность национализма старообрядчества, то необходимо в образовании этой особенности признать долю участия за византизмом, хотя и очищенном от его отрицательных черт:

"Восточное Православие Россия получила от Византии, и много византийского вошло в поместную русскую церковь. Но душа русская безмерно отличается от византийской: в ней нет византийского лукавства, византийского низкопоклонства перед сильными, культа государственности, схоластики, византийского уныния, жестокости и мрачности. В русской народной стихии семя Церкви Христовой, заброшенное к нам из Византии, дало своеобразные ростки" (40).

Религиозный уклон русской жизни верно отражен движением старообрядчества. Последнее есть протест русской жизни, во всей ее совокупности, против чужих, не русских форм жизни, против чуждых мыслей, против чуждых убеждений. Общий протест русской жизни начался и живет под религиозным знаменем старообрядчества. Это обстоятельство с большой убедительностью показывает, что наиболее полной, развитой, и центральной стороной жизни русского народа является сторона религиозная. На Руси, в противоположность Западу, гораздо больше и в наше время разных сект, толков, согласий, чем "ученых" школ, направлений и т.п.

Следовательно, и в наиболее характерном для русского народа отношении старообрядчество глубоко правдиво, полагая центр своей жизни, своего протеста в религии. Вот что говорится в одном старообрядческом стихе:

Пышность нынешняго время
Оставляет при крещении данное человеку бремя.
Днесь исполняется пророческое проречение
И философское рассуждение:
Ныне мало кто тщится Богу угодить,
А более любит в веселье пожить.
Особливо на держащихся новой веры,
Могу показать многие примеры" (41) 

В половине прошлого века [XIX] и среди нашей интеллигенции вспыхнуло сознание своей русской национальности, и эта вспышка породила известных славянофилов. Но славянофилы были воспитаны на западном просвещении, и для укрепления своей, русской мысли, они притягивали за волосы "научные" доводы, вроде лингвистики и т.п. То была ошибка, затемнявшая вопрос о русском национальном существе и низводившая этот вопрос в совершенно чуждую ему опытно-научную область. Продолжатели славянофилов (42) постепенно освобождали свое учение от чуждых элементов, и в наше время целая группа мыслителей, определенно отрешившись от наукоопытного способа подтверждения своего учения, развивает идею о первенстве религии в духовной жизни русского народа.

В своих глубинах славянофильское сознание соприкасается со старообрядчеством и имеет с ним общего гораздо более, чем то желали признать сами славянофилы.

"Славянофилы в известном смысле могут быть названы культурными старообрядцами, старообрядцами, прошедшими через высшее сознание, посчитавшимися с сложными результатами культуры... Отношение славянофилов к Петру Великому, к бюрократии, к некоторым сторонам нашего синодального управления было культурно-старообрядческое. И наряду с слабостями и грехами старообрядчества они усвоили себе и правду старообрядчества, лучшие его стороны: утверждали церковную соборность против церковного бюрократизма, центр тяжести полагали в церковном народе, в народной религиозной жизни. В старообрядчестве сохранилась народная религиозная жизнь, непосредственное участие народа в церковной жизни, есть приход и реальные проявления соборности. Обо всем этом мечтали славянофилы для всего русского народа" (43).

Славянофилы потому и имели столь большое влияние на умы современников и потомков, что в их учении отразилась русская национальность вся, во всей полноте точно так же, как и в старообрядчестве, почему Н. Бердяев замечательно верно отметил то обстоятельство, что славянофилы "наряду со слабостями и грехами старообрядчества" усвоили и "правду старообрядчества". Другими словами, славянофилы явились полными старообрядцами, но "прошедшими чрез высшее сознание, посчитавшимися со сложными результатами культуры".

Насколько славянофилы духовно близки старообрядчеству, видно хотя бы по тому, что славянофилы глубоко и тонко понимают то, к чему старообрядчество питает глубокое уважение. Например, вопрос о бороде. Старообрядчество предписывает своим последователям носить бороду и строго порицает тех, кто не исполняет этого требования. Славянофил И.С. Аксаков о бороде говорит так:

"Стоит только русскому Императору отпустить себе бороду — и он непобедим", — сказал гениально Наполеон, проникая мыслию из своего Лонгвудского уединения в тайны исторической жизни народов, — еще темные, еще не раскрывшиеся в то время сознанию просвещенного мира. Едва ли нужно объяснять, что под символом "бороды" разумеется здесь образ и подобие русского народа в знамении его духовной и нравственной исторической личности. Другими словами: пусть только русское государство проникнется вполне духом русской народности, и оно получит силу жизни неодолимую и ту крепость внутреннюю, которой не сломить извне никакому натиску ополчившегося Запада" (44).

Через сто лет слова Наполеона, гениально понявшего, что сила русского царства в единении Царя с народом, — оправдались пред всем миром.

Народ, чтущий правду Божию, ведомый Царем своим, помазанником Божиим, победит врага; и в развитии сил народных — залог будущего расцвета русской жизни.

"После Петра I увидали, что политическая и нравственная сила России заключается в возрождении ее народности" (45).

Народность же русская, во всей многогранности ее проявлений, наиболее полно выражена в старообрядчестве, и в жизненности последнего есть залог духовного возрождения России.

"Мы видим в самом существовании раскола великий залог будущего развития России" (46).

Старообрядчество в народных недрах найдет доныне неведомые таланты, оно выдвинет рать Мининых и Пожарских в области мысли, оно приобщит весь русский народ к умственной деятельности и религиозной жизни. Старообрядчество таит в себе неисчерпаемый источник сил духовных, глубоко коренящихся в родной почве русской земли.

Старообрядчество за время своего существования уже много сделало для русской народности. Оно постепенно очистило ее от многих темных сторон и неуклонно стремится к осуществлению своей цели — водворению правды Божией на русской земле.

"Старообрядцы — это борцы за нашу великорусскую народность и за свободную Церковь. Они сохранили у себя все, что было светлого в нашей старине. В их нынешних обрядах, в образе жизни, в взгляде на вещи видна наша старая, святая Русь, очищенная от своих темных сторон" (47).

Так писал В. Кельсиев в своем письме епископу Кирилле Мелитопольскому.

К обычаям стран поганых все преклоншися...
Взирай, душе, к горам, равно облакам,
Постизай собор мал оставшихся христиан" (48) —

говорится в одном старообрядческом стихе...

Старообрядцы с отчаянием и болью в сердце видели, как попирается русская народность, как все меньше и меньше становится ее защитников. "Постизай собор мал оставшихся христиан!" — восклицают старообрядцы. Они сознают, что только они, и никто больше не стоит на защите самобытности русского народа, и сознают это не умом, а сердцем, и начинают борьбу за русскую национальность, борьбу героическую, борьбу святую.

Сколько самоотверженности, самопожертвования проявлено в этой борьбе; сколько мучеников прияло венец терновый за чистоту русской национальности.

Россия сильная — Россия русская не забудет подвигов мучеников русской идеи, ограждавших себя двуперстным крестным знамением пред тяжкими испытаниями за духовную свободу земли русской!

-------------

1 Булгаков С. Размышление о национальности // Два Града. Т.2. С.283.

2 Данилевский. Россия... . С. 499 и след.

3 Булгаков. Размышление... . С.292.

4 Бердяев. А.С. Хомяков. С.204. 30

5 Скобками выделено Н. Данилевским. — И. К.

6 Данилевский. Россия... . С.294.

7 Андреев. Раскол и его значение... . С.87 и след. 32

8 Данилевский. Россия... . С.290 и след.

9 Гершензон М.О. Исторические записки. С.171 и след.

10 Возможно, "петиме'т". (Фр.: Petit-maotre). Так в России называли молодого щеголя, претенциозного франта, вызывавшего смех напыщенными манерами. — Ред.

11 Т.е. заблуждением. — И. К.

12 Булгаков. Размышление... . С.288.

13 Булгаков. Размышление... . С.285.

14 Булгаков. Размышление... . С.288.

15 Аксаков И. Т. 2. С. 150.

16 Аксаков. Т.2. С.794. 38

17 Юзов И. Русские диссиденты. С. 24.

18 Гакстгаузен А. Исследование внутренних отношений народной жизни и в особенности сельских учреждений России. М., 1870. С.234.

19 Юзов. Русские... . С.5. 40

20 Абрамов Я. Выгорецкие пионеры // Отечественные Записки. 1884. № 3.

21 Щапов А.П. Земство и раскол. С.460. 42

22 Андреев. Раскол и его значение... . С.155.

23 Андреев. Раскол и его значение... . С.[1?]08.

24 Мельников П.И. Записка о русском расколе. //В. Кельсиев. Сборник правительственных сведений о раскольниках. Вып. I.

25 Мельников Ф.Е. Возможно ли объединение старообрядчества в одну Церковь. С.З.

26 Кельсиев В. Сборник правительственных сведений о раскольниках. Вып. I. С.IV.

27 Колюпанов. Биография А.И. Кошелева. Т. 2. С.97. 46

28 Мельников. Записка... . // В. Кельсиев. Сборник... . Вып. I.

29 Гакстгазен. Исследование внутренних отношений.... С. 232.

30 Мельников. Записка... //В. Кельсиев. Сборник... . Вып. I.

31 Мельников. Записка... //В. Кельсиев. Сборник... . Вып. I.

32 Щапов А. Земство... . Т. I. C.485.

33 Щапов А. Земство... . С.468.

34 Щапов А. Земство... . С.488. 50

35 Юзов И. Русские диссиденты. С.5.

36 Щапов. Земство... . С.502.

37 Надеждин. О заграничных раскольниках // В. Кельсиев. Сборник... . Вып. I. С.87

38 Андреев В. Раскол и его значение... . С. 13.

39 Надеждин. О заграничных... . // В. Кельсиев. Сборник... . Вып. I. C.35.

40 Бердяев. А.С. Хомяков. С. 13. 54

41 Летопись русской литературы и древности. 1863. Т. V.

42 Вл. Соловьев, Ф.М. Достоевский. — И. К.

43 Бердяев. А.С. Хомяков. С. 106. 56

44 Аксаков. Т. 2. С. 147.

45 Андреев. Раскол и его значение... . С 154.

46 Кельсиев. Сборник... . Вып. I. C.XXXVIII.

47 Кельсиев В. Письмо епископу Кириллу. Н. Субботин. Раскол, как орудие враждебных России партий. С. 170.

48 Щапов. Земство... . С.472.

Из книги: И.А.Кириллов "Правда Старой веры", Издательство Фонда поддержки строительства храма Покрова, Барнаул 2008


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования