Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Аксель Мунте. В старой башне. Из книги "Легенда о Сан-Микеле. Записки врача и мистика". [мемуары]


На этом обрывается повесть о Сан-Микеле, как раз тогда, когда она наконец началась - бессмысленный фрагмент! Она завершается шелестом крыльев и птичьим щебетом в весеннем воздухе. Ах! Если бы и бессмысленная история моей жизни так же завершилась пением птиц под моим окном и бездонно синим небом! Не знаю почему, но последние дни я все время думаю о смерти. Сад еще полон цветов, летают пчелы и бабочки, ящерицы греются на солнце, земля по-прежнему бурлит жизнью. Вчера я слышал, как под окном весело распевал запоздавший реполов. Так почему же я думаю о смерти? Бог по своему милосердию сделал Смерть невидимой для человеческих глаз. Мы знаем, что она тут, что она следует за нами по пятам, как тень, и никогда нас не покидает. И все же мы ее не видим и забываем про нее. А самое странное то, что, приближаясь к могиле, мы думаем о смерти все меньше. Поистине, только Бог мог сотворить такое чудо!

Старики редко говорят о смерти, их смутный взор устремлен только в прошлое или в настоящее. Постепенно, по мере того как угасает память, даже прошлое блекнет, и они живут лишь в настоящем. Вот почему старики вовсе не так несчастны, как думает молодежь, — при условии, конечно, что их не терзают телесные недуги.

Мы знаем, что умрем, — в сущности, только это мы и знаем о своем будущем. Все остальное лишь догадки, которые в большинстве случаев не оправдываются. Как дети в дремучем лесу, мы бредем по жизни наугад, в счастливом неведении, что с нами будет на следующий день, какие невзгоды должны будем переносить и какие встретятся приключения перед самым главным из приключений — перед смертью. Время от времени в недоумении мы робко вопрошаем судьбу, но ответа не получаем, так как звезды слишком далеки. Чем скорее мы поймем, что нашу судьбу решаем мы сами, а не звезды, тем будет лучше для нас. Счастье мы можем обрести лишь в самих себе, и напрасно ждать его от других — счастья слишком мало, чтобы им делиться. Горе мы должны переносить в одиночестве — нечестно перелагать его на другого, будь то мужчина или женщина. Каждый из нас должен сам сражаться в своих битвах и держаться до последних сил — ведь мы прирожденные бойцы. Каждого из нас в конце ждет мир — почетный даже для побежденного, если он делал все, что мог.

Мой бой проигран навсегда. Я изгнан из Сан-Микеле — творения всей моей жизни. Я строил его своими руками, камень за камнем, в поте лица, — я на коленях строил святилище солнцу, чтобы искать там света и мудрости у лучезарного Бога, которому поклонялся всю жизнь. Много раз мои глаза жгло, как огнем, но я не внял этому предупреждению, не захотел поверить, что не достоин жить там, что мое место в тени. Точно лошади, которые возвращаются в горящую конюшню, чтобы погибнуть в пламени, я каждое лето возвращался к ослепительному свету Сан-Микеле. Берегись света! Берегись света!

Наконец я смирился с судьбой. Я слишком стар, чтобы бороться с богами. Я укрылся в старой башне, моем последнем оплоте. Данте еще был жив в те годы, когда монахи начали строить башню Материта — полумонастырь, полукрепость, несокрушимую, как скала, на которой она стоит. Как часто с тех пор, как я поселился здесь, в ее стенах раздаются его горькие слова: "Nessun maggior dolore che ricordarsi del tempo felice nella miseria"*. Но прав ли он, флорентийский провидец? Правда ли, что нет большей боли, чем в горестные дни вспоминать об утраченном счастье? Я, во всяком случае, с ним не согласен. Не с болью, а с радостью мои мысли возвращаются к Сан-Микеле, где я провел счастливейшие годы жизни. Однако сам я стараюсь не бывать там — мне кажется, будто я вторгаюсь <, в святилище невозвратного прошлого, того времени, когда мир был молод и солнце было моим другом.

Хорошо бродить в мягком полусвете под оливковыми деревьями Материты. Хорошо сидеть и мечтать в старой башне. Ничего другого мне теперь не остается. Башня обращена на запад, туда, где заходит солнце. Скоро оно опустится в море, потом наступят сумерки, потом придет ночь. Этот день был прекрасен!

***

Последний золотой луч заглянул в готическое окно старой башни, коснулся старинного молитвенника и серебряного распятия XIII века на стене, скользнул по грациозным статуэткам из Танагры, по хрупким венецианским бокалам на столе, по греческому барельефу с нимфами и вакханками, танцующими под звуки флейты Пана, и озарил бледный лик святого Франциска, моего любимого умбрийского святого, написанного на золотом фоне рядом со святой Кларой, держащей в руке лилии. Вот золотой ореол одел спокойные черты флорентийской Мадонны, вот выступила из мрака суровая мраморная богиня Артемида Лафрийская с быстрой стрелой Смерти в колчане. Вот сверкающий солнечный диск вновь увенчал изувеченную главу Эхнатона, царственного мечтателя с берегов Нила, сына солнца. За ним стоял Озирис, судья человеческой души, Гор с головой сокола, таинственная Изида и ее сестра Нефтида, а у их ног притаился могильный страж Анубис.

Свет погас, приближалась ночь.

Бог дня, податель света, не можешь ли ты еще хоть немного побыть со мною? Ночь так длинна для мыслей, которые не смеют мечтать об утренней заре. Ночь так темна для глаз, которые не могут видеть звезд! Неужели ты не хочешь уделить мне еще несколько секунд твоей сияющей вечности, чтобы я мог с любовью взирать на прекрасный мир, на любимое море, на плывущие облака, на горделивые горы, на шумящие потоки, на милые деревья, на цветы в траве, на птиц и зверей, моих братьев и сестер в лесу и поле? Оставь мне хоть два-три полевых цветка в руке, чтобы радовать сердце, хотя бы несколько звезд на небе, чтобы они указывали путь!

Если мне больше не суждено видеть черты людей, быть может, ты даруешь милость и позволишь иногда на миг увидеть лицо ребенка, преданные глаза животного? Я глядел на лица людей так долго, я хорошо их знаю, и они меня уже ничему не научат. К тому же они однообразны, если сравнить их с тем, что мне было дано прочесть в таинственном лике Матери Природы. Благостная старая мать, чья морщинистая рука отогнала столько черных мыслей от моего воспаленного лба, не оставляй меня одного во мраке! Я боюсь мрака! Побудь еще немного со мной и расскажи одну-две из твоих чудесных сказок, готовя твоего беспокойного ребенка ко сну вечной ночи!

Светоч мира! Увы, божество и молитвы смертных не достигают твоих небес. Как же может подобный мне червь надеяться на твое милосердие, жестокий, беспощадный солнечный бог, если ты покинул на произвол судьбы даже великого фараона Эхнатона, чей бессмертный "Гимн Солнцу" прозвучал над Нилом за пятьсот лет до того, как раздалась песнь Гомера:

Восходишь — и все оживает,
Заходишь — и все умирает
Ты — жизни мерило и первопричина ее**.

И все же ты без сострадания взирал сверкающим оком на то, как старые боги сбросили в Нил храм твоего величайшего поклонника и сорвали солнечный диск с его чела, царственного сокола с его груди, и как они стерли его ненавистное имя с золотых погребальных покровов, окутавших его тленное тело, — стерли, чтобы его безымянная душа вечно скиталась без приюта по подземному царству.

Через много веков после того, как боги Нила, боги Олимпа и боги Валгаллы распались в прах, твой новый поклонник, святой Франциск Ассизский, кроткий певец "Песни Солнца", воздел руки к твоим небесам, бессмертный бог Солнце, с той же молитвой, с которой я обращаюсь к тебе сегодня. Он просил, чтобы ты не лишал твоего благословенного света его больные глаза, помутневшие от слез и ночных бдений. Покорившись настояниям братии, он отправился в Риети, чтобы посоветоваться с прославленным глазным врачом, и без страха согласился на предложенную им операцию. Когда лекарь положил железный прут на огонь, чтобы накалить его, святой Франциск обратился к огню, как к другу: "Брат огонь' Всемогущий прежде всех других вещей создал тебя, прекрасного, могучего, благолепного и полезного. Будь милосерден ко мне в этот час, будь добрым. Я молю Господа, создавшего тебя, дабы он умерил твой жар и я мог его вытерпеть!"

После того как он произнес молитву над раскаленным железом, он перекрестился и стоял, не дрогнув, пока железо, шипя, вонзалось в его плоть, проводя черту ожога от уха до брови.

"Брат врачеватель, — сказал святой Франциск врачу. — Если недостаточно выжжено, приложи прут еще раз".

Врач, увидев такую силу духа в немощной плоти, поразился и сказал: "Говорю вам, братья, сегодня я увидел поразительные вещи!"

Увы! Самый святой из людей молился напрасно и напрасно страдал. Ты оставил его на произвол судьбы, как и великого фараона! Когда на обратном пути преданные братья опустили носилки с их легкой ношей под оливковым деревом у подножья холма, святой Франциск уже не видел любимые Ассизы, поднимая руку, чтобы благословить селение.

Так как же я, грешник, самый ничтожный из твоих поклонников, могу надеяться на твою милость, равнодушный властитель жизни! Как я смею просить у тебя еще одной милости, после того что ты щедро осыпал меня бесценными дарами! Ты дал мне глаза, чтобы в них сверкала радость и блестели слезы, ты дал мне сердце, чтобы оно билось от страсти и сжималось от жалости, ты дал мне сон, ты дал мне надежду!

Я думал, что все это были дары. Но я ошибался. Они были мне одолжены на время, и теперь ты требуешь их обратно, чтобы отдать другому существу, которое в свой черед придет из той же вечности, в которую ухожу я. Властитель света, да будет так. Господь дал, Господь взял, да будет благословенно имя Господне.

***

Колокола прозвонили к вечерне. Легкий ветер прошелестел в кипарисах за окном, где перед тем щебетали птицы. Голос моря становился тише и тише, и старую башню окутало благостное безмолвие ночи.

Я сидел в кресле времен Савонаролы, усталый и жаждущий покоя. Волк спал у моих ног — он почти не отходил от меня ни днем, ни ночью. По временам он открывал глаза — в них светилось столько любви и преданности, что у меня к горлу подступали слезы. Иногда он вставал и клал большую голову мне на колени. Знал ли он то, что знал я? Понимал ли он то, что понимал я? Что приближается час разлуки? Я молча гладил его по голове — впервые в жизни я не знал, что ему сказать. Как объяснить ему ту великую тайну, которую я сам себе не мог объяснить?

"Волк, я ухожу далеко, в неизвестную страну. На этот раз ты не сможешь последовать за мной, мой друг. Тебе придется остаться здесь, где ты и я так долго жили вместе, деля радость и горе. Ты не должен грустить обо мне, ты должен меня забыть, как забудут меня все, ибо таков закон жизни. Не беспокойся, мне будет хорошо, и тебе тоже. Я сделал все, чтобы ты был счастлив. Ты будешь жить там, где жил всегда, и добрые люди будут ухаживать за тобой с той же любовью и заботливостью, как и я. Каждый день, когда колокола прозвонят полдень, ты будешь получать обильный обед, а два раза в неделю — вкусные кости, совсем как раньше. Большой сад, по которому ты привык бегать, останется в твоем распоряжении, и даже если, забыв мой наказ, ты погонишься за чужой кошкой, то и там, где я буду находиться, я посмотрю на это слепым глазом, а другой зажмурю, как делал до сих пор, ради нашей с тобой дружбы. А когда твои ноги откажутся служить тебе, а глаза помутнеют, ты упокоишься под античной колонной, возле старой башни, рядом с твоими товарищами, которые покинули этот мир раньше тебя. А в конце концов, кто знает, может быть, мы с тобой и увидимся? Велики мы или малы — наши шансы равны".

"Не уходи, останься или возьми меня с собой!" — говорили преданные глаза.

"Я иду в страну, о которой ничего не знаю. Не знаю, что там случится со мной, и еще менее — что случилось бы с тобой, если бы я тебя взял. Я читал об этой стране удивительные легенды, но они остаются легендами — никто из тех, кто туда ушел, не вернулся, чтобы рассказать, что он видел. Только один человек мог бы поведать истину, но он был сыном Божьим и вернулся к своему отцу с печатью молчания на устах".

Я погладил большую голову Волка, но онемевшие руки уже не чувствовали прикосновения мягкой шерсти.

Когда я наклонился для прощального поцелуя, в его глазах вспыхнул внезапный страх, он испуганно отпрянул назад и уполз на свой коврик под столом. Я позвал его, но он не пришел. Я знал, что это означает. Я и раньше видел такие вещи, но я думал, что у меня еще есть день или два. Я встал и попробовал подойти к окну, чтобы вдохнуть свежего воздуха, но ноги не повиновались, и я вновь опустился в кресло. Я обвел взглядом старую башню. Кругом было темно и тихо, но мне показалось, что я слышу, как Артемида, суровая богиня, достает из колчана быструю стрелу, готовясь поднять лук. Невидимая рука дотронулась до моего плеча. Дрожь прошла у меня по телу. Казалось, что я падаю в обморок, но я не чувствовал боли и голова оставалась ясной.

— Добро пожаловать, повелительница! Я слышал ночью стук копыт вашего вороного коня. Вы выиграли скачку, так как я вижу ваш темный лик, склоненный надо мной. Вы не чужая мне — мы часто встречались с тех пор, как стояли у одной и той же кровати в палате святой Клары. Тогда я называл вас злобной и жестокой, сравнивал с палачом, радующимся долгим мукам своей жертвы. В ту пору я еще не знал Жизнь так хорошо, как знаю теперь. Теперь я знаю, что вы милосерднее, чем она: то, что вы берете одной рукой, вы возвращаете другой. Теперь я знаю, что Жизнь, а не вы, порождала ужас в этих широко раскрытых глазах и напрягала мышцы этой тяжко вздымающейся груди, отвоевывая еще один вздох, еще одну минуту мучений. Я же не стану бороться с вами. Если бы вы пришли за мной в дни моей молодости, я не сказал бы так. Тогда я был полон жизни и отчаянно защищался бы, отвечая ударом на удар. Теперь я устал, глаза потускнели, тело ослабело, а сердце измучилось, — мне остается только разум, а он говорит, что бороться нет смысла. Поэтому я буду тихо сидеть в кресле и предоставлю вам делать то, что вы должны делать. Любопытно посмотреть, как вы за это приметесь, — я всегда интересовался психологией. Предупреждаю, что я скроен из прочного материала — бейте сильнее, иначе можете вновь не достичь цели, как это уже несколько раз случалось, если я не ошибаюсь. Надеюсь, повелительница, что вы не затаили против меня зла. Боюсь, я доставлял вам много хлопот тогда, на авеню Вилье. Но я не так смел, как притворяюсь, и был бы бесконечно признателен, если бы вы дали мне две-три капли своего напитка вечного сна перец тем, как приступите к делу.

— Я это делаю всегда, и ты должен был бы это знать, ведь ты часто видел меня за работой. Может быть, ты хочешь послать за священником, пока еще есть время? При моем приближении обычно посылают за священником.

— К чему? Священник сейчас ничем не может мне помочь. Мне поздно раскаиваться, ему еще рано меня проклинать, а для вас это, наверное, не имеет значения.

— Мне все равно. Хорошие и плохие люди для меня одинаковы.

— К чему призывать священника, который скажет только, что я родился во грехе, что мои мысли и деяния запятнаны грехом, что я должен во всем раскаяться, от всего отречься. А я лишь в немногом раскаиваюсь и ни от чего не отрекаюсь. Я жил, руководствуясь инстинктом, и считаю, что инстинкт был здравым. Я наделал достаточно глупостей, когда пытался полагаться на разум. Виноват был разум, и я уже понес наказание. Я хотел бы поблагодарить тех, кто был добр ко мне. Врагов у меня было мало — почти все это были врачи, и они не причинили мне особого зла: я все равно шел своим путем. Я хотел бы попросить прощения у тех, кому причинил боль. Вот и все, а остальное касается Бога и меня, но не священника, за которым я не признаю права меня судить.

— Я не люблю ваших священников. Это они научили людей бояться моего приближения, запугав их вечностью и адским огнем. Это они сорвали крылья с моих плеч, обезобразили мое ласковое лицо и, превратив меня в отвратительный скелет, заставили по-воровски красться из дома в дом с косой в руках и танцевать Пляску Смерти — Danse Macabre на стенах их монастырей рука об руку со святыми и грешниками. А я не имею никакого отношения ни к их небу, ни к их аду. Я — закон природы.

— Вчера я слышал в саду песню иволги, а на заходе солнца прилетела малиновка и пела под моим окном. Услышу ли я их когда-нибудь?

— Там, где есть ангелы, там есть и птицы.

— Я хотел бы, чтобы дружеский голос еще раз прочитал мне вслух диалог Платона о бессмертии души.

— Голос был смертен, но слова бессмертны. И ты их услышишь вновь.

— Услышу ли я когда-нибудь вновь моцартовский реквием, и творения моего любимого Шуберта, и титанические аккорды Бетховена?

— Все, что ты слышал, было лишь эхом, доносящимся с небес.

— Я готов. Наноси удар, друг!

— Я не буду этого делать. Я навею на тебя сон.

— Проснусь ли я? Ответа не было.

— А буду ли я видеть сны?

— Да, все вообще сон.

— Кто ты, прекрасный юноша? Ты Гипнос, ангел сна? Он стоял рядом со мной, задумчивый и прекрасный,

как Гений Любви, с венком на кудрях.

— Я его брат, рожденный той же Матерью Ночью. Мое имя Танатос. Я ангел смерти. Это твоя жизнь гаснет с факелом, на который я наступил.

Мне снился старик, который устало брел по пустынной дороге. Иногда он падал на колени, не в силах идти дальше, ожидая, что кто-то укажет ему путь. Леса и поля, реки и озера уже были пройдены, а вскоре и увенчанные снегом горы исчезли в тумане уходящей вниз земли. Вперед и выше вел его путь. Гонимые бурей тучи подхватили  его на мощные плечи и понесли с головокружительной быстротой по бесконечности, мерцающие звезды вели его все ближе и ближе к стране, где нет ночи и смерти. Наконец он очутился перед небесными вратами, прикрепленными золотыми петлями к алмазным скалам.

Ворота были закрыты. Вечность, день или мгновение провел он коленопреклоненно у порога, надеясь, вопреки надежде, что его впустят. Вдруг, движимые невидимыми руками, огромные врата распахнулись, чтобы пропустить парящую в воздухе фигуру с крыльями ангела и лицом спящего ребенка. Путник быстро вскочил на ноги и с поспешностью отчаяния проскользнул между створками, когда они уже смыкались перед ним.

— Кто ты, дерзкий, что вторгаешься сюда? — послышался суровый голос.

Передо мной стоял высокий старец в белом одеянии с золотым ключом в руках.

— Ключарь небесных врат, святой Петр, молю тебя, позволь мне остаться!

Святой Петр бросил взгляд на мои бумаги, на жалкий отчет о моей земной жизни.

— Плохо! — сказал святой Петр. — Очень плохо! Как ты попал сюда? Наверное, какая-то ошибка!..

Он внезапно умолк, так как перед нами опустился ангелочек-вестник Сложив пурпурные крылышки, он поправил короткую тунику, сотканную из паутинок и розовых лепестков, окропленных росой, розовые ножки были обуты в золотые сандалии. Кудрявую головку украшала сдвинутая набекрень шапочка из тюльпанов и ландышей. В его глазах играл солнечный свет, а на губах — радость. В руках он держал сверкающие скрижали, которые с важным видом подал святому Петру.

— Вот, они всегда обращаются ко мне, когда попадают в трудное положение! — заворчал святой Петр. — Когда все ладится, они никакого внимания не обращают на мои предостережения. Скажи им, что я сейчас приду. Пусть без меня не отвечают ни на какие вопросы.

Ангел приложил розовый пальчик к шапочке из тюльпанов, раскрыл пурпурные крылышки и улетел, напевая, как птица.

Святой Петр растерянно и пристально посмотрел на меня. Повернувшись к пожилому архангелу, который, опершись на сверкающий меч, стоял на посту у золотой завесы, он сказал, указывая на меня:

— Пусть постоит здесь до моего возвращения. Он смел, хитер и вкрадчив — смотри не разговорись с ним! У нас у всех есть слабости, и твоя мне известна. А в этой душе есть что-то не совсем обычное, — не понимаю, как он вообще сюда попал. Кто знает, не принадлежит ли он к той шайке, которая тебя одурачила и склонила последовать за Люцифером? Будь бдительным, молчи и бодрствуй!

Он ушел. Я поглядел на пожилого архангела, а пожилой архангел поглядел на меня. Я рассудил, что заговаривать мне с ним не следует, но продолжал исподтишка посматривать на него. Вскоре он отстегнул меч и осторожно прислонил к колонне из ляпис-лазури. На его лице отразилось большое облегчение. Морщинистое лицо было таким кротким, а глаза лучились такой добротой, что весь мой страх исчез.

— Досточтимый архангел! — робко сказал я. — Долго ли мне придется ждать святого Петра?

— Я слышал трубные звуки в зале суда, — сказал архангел. — Там судят двух кардиналов, которые только что послали за святым Петром, в надежде, что он поможет им оправдаться. Мне кажется, тебе придется ждать недолго, — добавил он, усмехнувшись. — Обычно даже святому Игнатию, самому хитрому небесному адвокату, не удается протащить их. Прокурор не менее красноречив. Он был монахом по имени Савонарола, которого сожгли на костре.

— Но высший судья — Бог, а не человек, — сказал я, — а Бог милостив.

— Да, высший судья — Бог, и Бог милостив! — повторил архангел. — Но он правит бесчисленными мирами, куда более великолепными и богатыми, чем полузабытая звездочка, с которой явились сюда они.

Архангел взял меня за руку и подвел к открытой арке. С изумлением увидел я тысячи сверкающих звезд и планет, исполненных жизни и света, совершающих предначертанный им путь в пространстве.

— Видишь вон ту крохотную искорку, тусклую, как огонек догорающей сальной свечки? Это тот мир, откуда пришли эти люди — ползучие муравьи на комке глины.

— Бог создал их мир и создал их, — ответил я.

— Да, Бог создал их мир. Он приказал Солнцу растопить замерзшие недра их земли. Он наделил эту землю реками и морями, одел ее грубую поверхность лесами и полями, заселил милым зверьем. Земля была прекрасна, и все шло хорошо. Потом, в последний день, Он сотворил человека. Может, было бы лучше, если бы Он почил от дел своих за день до создания человека, а не на следующий день! Наверное, ты знаешь, как все произошло. Однажды древняя обезьяна, разъяренная голодом, принялась грубыми руками мастерить оружие, чтобы убивать других животных. Как могли двадцатисантиметровые клыки махайрода противостоять ее заостренным кремням, более острым, чем зубы саблезубого тигра? Что могли поделать серповидные когти пещерного медведя против ее древесного сука, усаженного шипами, колышками и острыми, как ножи, раковинами? Как могла их дикая сила противостоять ее хитрости, ее силкам, ее ловушкам? Так возник жестокий протантроп, убивающий и друзей и врагов, ужас всего сущего, сатана среди зверей. Распрямив спину над грудами своих жертв, он поднял свое запятнанное кровью победное знамя над миром животных и провозгласил себя венцом творения. Естественный отбор выпрямил его лицевой угол, расширил вместилище мозга. Его гневное и испуганное рычание обогащалось звуками, превращалось в слова. Он приручил огонь. И медленно эволюционировал в человека. Его детеныши высасывали кровь из парного мяса убитых им животных и дрались между собой, как голодные волчата, за кости, которые он разгрызал могучими челюстями и разбрасывал по пещере. Они вырастали такими же сильными и дикими, как он, жадными до добычи, готовыми напасть на любое живое существо и пожрать его, будь это даже их молочные братья. Лес содрогался при их приближении, и в зверях укоренился ужас перед человеком. Вскоре опьяненные жаждой убийства люди стали убивать друг друга каменными топорами. Началась кровавая война, которая не кончилась и поныне.

Гнев сверкнул в глазах Бога; Он раскаялся, что создал их, и сказал: "Истреблю с лица земли человека, ибо рас-тленен он и наполнил землю злодеяниями".

И Он повелел, чтобы разверзлись все источники великой бездны и отворились окна небесные, дабы поглотить людей и землю, которую они осквернили кровавыми преступлениями. Ах! Если бы Он утопил их всех!

Но в своем милосердии Он повелел их миру вновь вынырнуть омытым чистыми водами потопа.

Однако проклятие по-прежнему таилось в семени той горсти людей, которой Он позволил спастись в ковчеге. Снова начались убийства, развязалась бесконечная война.

Бог взирал на это с безграничным долготерпением, не желая карать, до конца готовый прощать. Он даже послал своего сына в злобный мир, чтобы научить людей кротости и любви. Он молился за них, но ты знаешь, что они с ним сделали. Бросив вызов небесам, они вскоре предали весь свой мир адскому пламени. С сатанинской сноровкой они создавали все новое оружие, чтобы убивать друг друга. Они обрушивали смерть с неба на жилища, они отравляли животворящий воздух испарениями ада. Рев битв сотрясает всю их землю. Когда небо окутано покровом ночи, мы отсюда видим, что даже свет их звезды стал красным, как кровь, и мы слышим стоны их раненых. Один из ангелов, стоящих у престола Божьего, говорил мне, что каждое утро глаза Мадонны красны от слез, а рана в боку ее сына вновь кровоточит.

— Но как же Бог — ведь он Бог милосердия — позволяет этим мукам длиться? — спросил я. — Как может Он спокойно слушать эти крики боли?

Пожилой архангел боязливо осмотрелся, не услышит ли кто-нибудь его ответа.

— Бог стар, и Он устал, Его сердце опечалено, — прошептал он, словно страшась собственных слов. — Его приближенные полны такой бесконечной любви к Нему, что не решаются нарушать Его покой и не говорят Ему об этих бесконечных ужасах и страданиях. Часто Он просыпается от тяжелой дремоты и спрашивает: что вызывает оглушающий гром, доносящийся до Его ушей, и вспышки зловещего света, пронизывающие ночь. А приближенные отвечают, что грохот — это голос Его собственных туч, а свет — это вспышки Его собственных молний. И Он снова смыкает усталые веки.

— Так лучше, достопочтенный архангел, так лучше! Если бы Его глаза увидели то, что видели мои, и Его уши услышали то, что слышали мои, Он вновь раскаялся бы, что создал человека. Вновь Он повелел бы разверзнуться источникам глубин и уничтожить людей. На этот раз Он утопил бы их всех и в ковчеге оставил одних животных.

— Бойся гнева Господня!

— Я не боюсь Бога. Но я боюсь тех, кто некогда были людьми: суровых пророков, отцов церкви, святого Петра, который строгим голосом приказал мне ждать здесь его возвращения.

— Я сам немного боюсь святого Петра, — признался престарелый архангел. — Ты слышал, как он упрекнул меня за то, что я дал себя прельстить Люциферу? Сам Бог меня простил и позволил вернуться на небо. А разве святой Петр не знает, что простить — значит, забыть! Ты прав, пророки суровы. Но они справедливы, они просвещены Богом и говорят Его голосом. Отцы же церкви могут лишь читать мысли других людей в тусклом свете смертных глаз, и потому их голоса — человеческие голоса.

— Ни один человек не знает другого. Как могут они судить то, чего не знают и не понимают? Я хотел бы, чтобы среди моих судей был святой Франциск. Я любил его всю жизнь, а он знает и понимает меня.

— Святой Франциск никогда никого не судил, он только прощал, как сам Христос, который вложил свою руку в его руку, как будто они братья. Святой Франциск редко появляется в зале суда, там, где ты будешь вскоре стоять. Да его там и не очень любят. Многие мученики и святые завидуют его священным стигматам, и не один небесный вельможа чувствует себя неловко в сверкающем одеянии, осыпанном золотом и драгоценными камнями, когда среди них появляется он в рваной рясе, превратившейся в лохмотья от долгой носки. Мадонна штопает ее и ставит на нее заплатки; она считает, что дарить ему новую не имеет смысла, он все равно ее кому-нибудь отдаст!

— Если бы я только мог его увидеть! Я задал бы ему вопрос, который задавал себе всю жизнь. Наверное, ответа не знает никто, кроме него. Но, может быть, ты мне ответишь, мудрый старый архангел? Куда отправляются души безгрешных животных? Где их рай? Я хотел бы это знать, потому что... потому что...

Больше я не посмел ничего сказать.

— "В доме Отца моего обителей много", — сказал Христос. Господь, создавший всех животных, позаботился и об этом. Небеса велики и вместят всех... Слушай! — прошептал вдруг старый архангел и указал на открытую арку. — Слушай!

Чудесная мелодия арф и детских голосов донеслась до меня, когда я заглянул в небесные сады, напоенные ароматом неземных цветов.

— Подними глаза и смотри, — сказал архангел, почтительно склоняя голову.

Еще до того как мои глаза увидели священный бледно-золотой нимб, который обрамлял ее чело, мое сердце ее узнало. Каким все-таки несравненным художником был Сандро Боттичелли! Она шла совсем такая, какой он ее столько раз изображал, — юная, чистая и все же с нежной материнской заботливостью во взоре. Ее сопровождали увенчанные цветами молодые женщины с улыбающимися губами и девическими глазами — Вечная Весна! Ангелочки с пурпурными и золотыми крылышками поддерживали края ее одежд, другие расстилали у ее ног ковер из роз. Святая Клара, подруга святого Франциска, что-то шепнула Мадонне на ухо, и мне даже показалось, что Матерь Божья, проходя мимо, обратила взор на меня.

— Не бойся ничего! — шепнул архангел. — Мадонна тебя видела, Она тебя вспомнит в своих молитвах!

Он ненадолго замолчал.

— Святой Петр что-то медлит, — сказал архангел. — Ему приходится выдерживать трудный бой против Савонаролы для спасения своих кардиналов!

Приподняв край золотой завесы, он заглянул в галерею.

— Видишь вон ту ласковую душу мужчины в белом одеянии и с цветком за ухом? Я часто болтаю с ним. Его здесь все любят, так он прост и детски чист. Я подчас с удивлением наблюдаю за ним: он всегда ходит один, поднимает с пола ангельские перышки, вяжет из них метелочки, и, когда думает, что его никто не видит, то наклоняется и смахивает звездную пыль с золотого пола. Он, кажется, сам не понимает, зачем это делает. Хотел бы я знать, кем он был при жизни. Он явился сюда совсем недавно и, может быть, сумеет рассказать тебе о последнем суде?

Я взглянул на душу в белом одеянии — это был мой друг Арканджело Фуско, подметальщик улиц из квартала итальянских бедняков в Париже! То же смирение в бесхитростных глазах, тот же цветок за ухом — роза, которую он рыцарским жестом южанина преподнес графине в тот день, когда я привез ее, чтобы раздать куклы детям Саль-ваторе.

— Дорогой Арканджело Фуско! — сказал я, протягивая другу обе руки. — Я всегда знал, что ты попадешь сюда!

Он посмотрел на меня с безмятежным равнодушием, словно не узнав.

— Арканджело Фуско, разве ты меня не узнаешь? Разве ты забыл меня? Забыл, с какой любовью ты день и ночь ухаживал за детьми Сальваторе, когда у них был дифтерит, как ты продал свой праздничный костюм, чтобы заплатить за гроб старшей девочки, которую так любил?

Тень боли прошла по его лицу.

— Я не помню.

— О мой друг, какую огромную тайну ты мне открываешь этими словами. Какой груз снимаешь с моей души! Ты не помнишь! Но почему помню я?

— Может быть, ты не умер? Может быть, тебе только снится, что ты умер?

— Я всегда был сновидцем. Но если это только сон, то он чудеснее всех прежних снов.

— Может быть, твоя память крепче моей и еще живет, даже отдельно от тела. Не знаю. Я этого не понимаю. Слишком сложно для меня. Я ни о чем не спрашиваю.

— Потому-то ты и здесь, мой друг! Но скажи мне, Арканджело Фуско, неужели здесь никто не помнит о своей земной жизни?

— Они говорят, что нет. Они говорят, что помнят только те, кто попадает в ад. Оттого он и называется адом.

— Но скажи, по крайней мере, был ли суд очень суров? Были ли судьи строги?

— Сначала они мне показались очень строгими и я даже задрожал, потому что боялся, как бы они не начали расспрашивать про неаполитанского сапожника, который украл у меня жену и которого я заколол его собственным ножом. Но, к счастью, про сапожника они ничего не спросили. Они только спросили, касался ли я когда-нибудь золота, а я ответил, что у меня в руках бывали только медяки. Они спросили, копил ли я какие-нибудь сокровища, а я ответил, что у меня не было ничего, кроме рубашки, в которой я умер в больнице. Тогда они кончили спрашивать и впустили меня сюда. Тут ко мне подошел ангел с большим пакетом. "Снимай свою старую рубашку и надевай праздничный костюм", — сказал ангел. Верьте не верьте, а это был мой праздничный костюм, который я продал, чтобы заплатить гробовщику, но только ангелы расшили его золотом и жемчугом. Ты меня в нем увидишь в воскресенье, если еще будешь здесь. Потом подошел ангел с большой копилкой и сказал: "Открой, это твои сбережения. Тут все медные монеты, которые ты раздал людям, столь же бедным, как и ты. Все, что вы раздаете на земле, сохраняется для вас, а все то, что вы себе оставляете, пропадает". Только в копилке не было ни одного медяка — все они превратились в золото. Послушай-ка! — добавил он тихо, чтобы нас не слышал архангел. — Я не знаю, кто ты, но мне кажется, что тебе приходится туго, — так ты не обижайся, а бери из моей копилки сколько захочешь. Я сказал ангелу, что не знаю, что мне делать с этими деньгами, а он сказал, чтобы я отдал их первому нищему, которого встречу.

— Если бы я следовал твоему примеру, Арканджело Фуско, мне не было бы теперь так плохо. Но я никому не дарил своего праздничного костюма и потому я сейчас в лохмотьях. Меня все же несколько успокаивает то, что они не стали тебя расспрашивать о неаполитанском сапожнике, которого ты отправил на тот свет. Только Богу известно, за жизнь скольких сапожников должен был бы отвечать я, после того как тридцать лет был врачом!

Незримые руки раздвинули золотой занавес, и перед нами предстал ангел.

— Пришел твой час явиться перед судьями, — сказал старый архангел. — Проникнись смирением и молчи. Главное — молчи! Помни, именно слова вызвали мое падение, и если не хочешь погибнуть, то не давай воли языку.

— Погоди-ка! — прошептал Арканджело Фуско, хитро мне подмигивая. — Лучше не рисковать. Я бы на твоем месте не стал упоминать про тех сапожников, о которых ты тут говорил. Я ведь ничего не сказал про моего сапожника, раз меня не спросили. В конце концов, может быть, они о нем и не знали!

Ангел взял меня за руку и повел по галерее в зал суда, обширный, как зал, в котором некогда судил Озирис. Колонны из яшмы и опала с золотыми капителями в виде лотоса и столпы солнечных лучей поддерживали свод, усеянный звездами.

Я поднял голову и увидел мириады мучеников и святых в белых одеждах, отшельников, анахоретов и столпников с дикими, обожженными нубийским солнцем лицами, с покрытыми волосами исхудалыми телами, строгих пророков с длинными, ниспадающими на грудь бородами, святых апостолов с пальмовыми ветвями в руках, патриархов и отцов всех церквей и вероучений, нескольких пап в сверкающих тиарах и двух-трех кардиналов в красных мантиях. Передо мной полукругом сидели мои судьи, суровые и недоступные жалости.

— Плохо! — сказал святой Петр, вручая им мои бумаги. — Очень плохо.

Святой Игнатий, великий инквизитор, поднялся и заговорил:

— Его жизнь запятнана отвратительными грехами, его душа темна, его сердце нечисто. Как христианин и святой, я требую его проклятия, и пусть дьяволы терзают его тело и душу во веки веков.

Шепот одобрения прокатился по залу. Я поднял глаза и посмотрел на судей. Они смотрели на меня в суровом молчании. Я опустил голову и ничего не ответил, вспоминая предостережение архангела, да к тому же я не знал, что говорить. Вдруг я заметил в глубине зала маленького святого, который взволнованно кивал мне головой. Затем он стал робко пробираться между важными святыми к двери, где стоял я.

— Я тебя хорошо знаю, — сказал маленький святой, его кроткие глаза приветливо смотрели на меня. — Я видел, как ты шел сюда. — Приложив палец к губам, он тихо добавил: — И я видел, как бежал за тобой твой верный друг.

— Кто ты, добрейший отец? — прошептал я.

— Я святой Рох, покровитель собак. Я хотел бы тебе помочь, но здесь я маленький святой и они меня не послушают, — прошептал он, покосившись на пророков и патриархов.

— Он был неверующим, — продолжал святой Игнатий, — злоязычным насмешником, лжецом, шарлатаном, колдуном, блудником...

Кое-кто из старых пророков навострил уши.

— Он был молод и горяч, — возразил святой Павел. — Лучше не...

— Старость его не исправила, — пробормотал какой-то отшельник.

— Он любил детей, — сказал святой Иоанн.

— Но и их матерей тоже! — пробурчал себе в бороду какой-то патриарх.

— Он был усердным врачевателем, — сказал апостол Лука, святой медик.

— Небо полно его пациентами, да и ад тоже, насколько я слышал, — возразил святой Доминик.

— У него хватило дерзости привести сюда собаку. Она сидит и ждет своего хозяина у небесных врат, — сообщил святой Петр.

— Ну, ей недолго придется его ждать, — прошипел святой Игнатий.

— Собака у небесных врат?! — гневно вскричал угрюмый старый пророк.

— Кто это? — спросил я у покровителя собак.

— Пожалуйста, молчи! Помни предостережение архангела! Мне кажется, это пророк Аввакум.

— Если Аввакум сидит среди судей, то я пропал. Он способен на все, как сказал Вольтер.

— Собака у небесных врат! — ревел Аввакум. — Собака! Нечистое животное!

Этого я снести не мог!

— Собака вовсе не нечистое животное! — крикнул я, бросая яростный взгляд на Аввакума. — Она создана тем же Богом, что ты и я. Если для нас есть небо, то должно быть небо и для животных, хотя вы, свирепые старые пророки, в своей бездушной безгрешности о них совсем забыли. Как, впрочем, и вы о них забыли, святые апостолы! — продолжал я, все более и более теряя голову. — Ведь вы в своих евангелиях не записали ни одного слова господнего в защиту наших безъязычных братьев!

— Святая церковь, к которой я принадлежал на земле, никогда не интересовалась животными, — прервал Папа Анастасий. — И на небе мы не желаем о них слышать. Богохульник и глупец! Чем думать об их душах, подумай лучше о своей душе, черной душе, которая сейчас будет вновь ввергнута в ту тьму, из которой явилась.

— Моя душа явилась с небес, а не из того ада, который вы устроили на земле. Да, в ваш ад я не верю!

— Ты скоро поверишь в него, — задыхался великий инквизитор, и в его глазах заплясали отблески невидимого пламени.

— Кара Божья! Он безумен! Безумен! — раздался чей-то голос.

Крик ужаса пронесся по судилищу: "Люцифер, Люцифер! Сатана среди нас!"

Моисей поднялся со своего места, громадный, разгневанный, со скрижалями завета в жилистых руках. Его глаза метали молнии.

— Какой у него сердитый вид! — в ужасе шепнул я святому покровителю собак.

— А он всегда сердится, — испуганно ответил святой.

— Довольно разговоров об этой душе! — гремел Моисей. — Голос, который я слышал, исходил из злопыхающих уст Сатаны. Человек или дьявол — прочь отсюда! Иегова, бог Израиля, порази его своей рукой, сожги его плоть, испепели кровь в жилах. Переломай все кости! Изгони с небес и с земли, низвергни в ад, из которого он явился!

— В ад, в ад! — раздавалось, как эхо, по просторам зала.

Я попытался что-то сказать, но не мог. Мое сердце оледенело, я чувствовал, что покинут Богом и людьми.

— Если все кончится плохо, о собаке я позабочусь, — шепнул мне маленький святой.

И вдруг в грозной тишине я услышал птичий щебет. На мое плечо бесстрашно опустилась малиновка и запела:

— Ты спас мою бабушку, мою тетку, мою невестку и трех моих братьев и сестер от мучений и смерти на скалистом острове! Привет тебе, привет!

Тут жаворонок клюнул меня в палец и прощебетал:

— Я встретил в Лапландии птичку мухоловку, и она рассказала, что мальчиком ты вылечил крыло кому-то из ее предков и отогрел птичку у сердца. А когда ты потом раскрыл руку, чтобы выпустить ее на волю, поцеловал ее и сказал: "В добрый путь, маленькая сестрица, в добрый путь!" Привет тебе, привет!

— Помоги мне, братец, помоги!

— Я попробую, попробую, — пропел жаворонок и с веселой трелью улетел. — Я попррробую!

Я следил за тем, как он летел к голубым холмам, которые виднелись в глубине готической арки. Как знакомы мне были эти холмы по картинам Фра Анджелико! И серебристо-зеленые оливковые деревья, и темные кипарисы, выделяющиеся на мягкой голубизне вечернего неба. Я услышал, как зазвонили колокола Ассизы, и увидел его — бледный умбрийский святой медленно спускался по извилистой горной тропе между братом Лео и братом Леонардо. Легкокрылые птицы порхали и пели вокруг — одни клевали крошки с его ладони, другие безбоязненно укрывались в складках его сутаны. Святой Франциск молча встал рядом со мной и посмотрел на моих судей дивными глазами, чей взгляд обезоруживал и Бога, и людей, и зверей.

Моисей опустился на свое место, и десять скрижалей завета выпали у него из рук.

— Всегда он! — пробормотал он с горечью. — Всегда он, слабый мечтатель со свитой из птиц, нищих и отверженных! Такой слабый и все же достаточно сильный, чтобы удерживать твою карающую руку, Господи! Разве ты уже не Иегова, ревнивый Бог, явившийся в дыму и в пламени на горе Синайской и ввергший в трепет народ израильский? Разве не твой гнев заставлял меня потрясать жезлом возмездия, уничтожая траву на полях, ломая деревья, для того чтобы все погибло — и люди и скот? Разве не твой голос вещал через мои десять заповедей? Кто теперь будет бояться сверкания твоих молний, Господи, когда гром твоего гнева смолкает перед щебетаньем птицы?

Моя голова склонилась на плечо святого Франциска.

Я был мертв и не знал этого.

Об Акселе Мунте

Судьба "Легенды о Сан-Микеле" так же необычна, как и судьба ее автора, известного шведского врача Акселя Мунте. Книга увидела свет в 1929 году, когда ее автору было семьдесят два года. Он написал ее по-английски, а затем сам же перевел на родной язык (по его собственным словам, на перевод он затратил почти столько же времени, сколько ушло на создание оригинала).

Книга заслужила всеобщее признание и за короткий срок была переведена на множество языков.

В чем же секрет успеха книги? Ответить на этот вопрос нелегко. Сам Аксель Мунте в предисловии к одному из изданий "Легенды о Сан-Микеле" писал, что не находит объяснения. Ни суждения многоопытных критиков, ни простодушные высказывания читателей не помогли ему понять истинную причину успеха. "Загадка так и остается неразрешенной", — с недоумением признавался он.

А между тем критики и рецензенты не скупились на похвалы. Об Акселе Мунте заговорили как об одаренном писателе, мастере стиля, новом явлении в литературе. И лишь очень немногие знали, что "Легенда о Сан-Микеле" — далеко не первое произведение шведского врача, что он начал писать и печататься чуть ли не за полстолетия до выхода в свет этой книги...

Аксель Мунте родился в 1857 году в семье аптекаря. В 1874 году поступил на медицинский факультет Упсальского университета. Он блестяще учился, но через два года после поступления в университет серьезно заболел. Врачи констатировали легочное кровотечение и решили, что дни юноши сочтены. Единственной надеждой на спасение была поездка на юг, к морю. Так в 1876 году, девятнадцатилетним юношей, Аксель Мунте попадает в Италию. Остров Капри производит на него совершенно ошеломляющее впечатление. Отныне он днем и ночью мечтает о том, чтобы поселиться на Капри.

Следующие два года он учится в университете Монпелье на юге Франции и восстанавливает здоровье. Потом завершает образование на медицинском факультете Парижского университета. В 1880 году Аксель Мунте становится самым молодым врачом во Франции, первый раз женится и уезжает на год на Капри. Самоотверженно лечит там больных во время эпидемии брюшного тифа и, в марте 1881 года, после землетрясения на острове Искья.

Осенью 1881 года Аксель Мунте возвращается в Париж, открывает практику на авеню Вилье и быстро становится модным врачом и состоятельным человеком.

Современник вспоминает:

"Доктор Мунте был высокий, стройный, статный человек с усами и небольшой бородкой. Он носил синие очки из-за слабого зрения. Природа наделила его необыкновенным обаянием. Где бы он ни появлялся, его благородное сердце, казалось, излучало волны человеческого тепла. Не удивительно поэтому, что у него было так много друзей.

Он обладал мелодичным голосом, и когда садился за пианино в столовой пансионата и пел красивым баритональным тенором шведские и итальянские народные песни, плакали не только женщины, но и мужчины. Он пел с таким чувством, что никто не мог оставаться равнодушным. Но его лучшей чертой была глубокая жалость ко всем несчастным и обездоленным...

Когда мы гуляли с ним по парижским улицам и навстречу попадался нищий в лохмотьях — нередко с голодным ребенком, — Мунте тотчас же доставал кошелек и отдавал все его содержимое бедняку. Акселю Мунте — с его доброй душой — была также свойственна неподдельная нежность ко всем животным, которых он видел. С верным псом Паком он всегда обращался как с лучшим другом".

В 1883 году в Неаполе вспыхивает страшная эпидемия холеры. Ежедневно умирают сотни людей. Верный долгу врача, Аксель Мунте отправляется туда, самоотверженно лечит больных и пишет корреспонденции для шведской газеты "Стокгольме дагблад". Именно эти статьи и положили начало его литературной деятельности.

В конце 1884 года Мунте возвращается к парижской практике. Теперь его медицинский авторитет непререкаем. Видные коллеги то и дело обращаются к нему за советом. Нередко он выезжает за границу на консилиум, созываемый для какого-нибудь знатного больного. Богатые и высокопоставленные ипохондрики осаждают его на каждом шагу. Но успех начинает утомлять молодого врача, его тяготит искусственная атмосфера большого города. К тому же семейная жизнь Акселя Мунте не была счастливой — в 1888 году, через восемь лет после свадьбы, он расходится с женой.

Аксель Мунте все больше мечтает об идиллической жизни на Капри, его все сильнее манит к себе прекрасный остров. Наконец в мае 1889 года он приезжает туда, преисполненный радужных надежд, и начинает строительство...

Шведский посол в Италии усиленно уговаривает его открыть практику в Риме, соблазняя перспективой больших доходов, которые позволят наконец осуществить мечту. После долгих колебаний Мунте соглашается — с тем условием, что все летние месяцы будет проводить на любимом острове.

В 1883 году он поселяется в Риме, в доме номер 12 на площади Испании — в том самом доме, где жил Перси Биши Шелли и где в 1821 году умер английский поэт Джон Ките. Начинается новый период успеха. Слухи о необыкновенном шведском враче и прежде доходили до Италии, и теперь к нему толпами ринулись светские дамы, страдающие неопределенными нервными расстройствами. Он становится врачом при английском посольстве, у него лечатся чуть ли не все иностранцы, живущие в Риме. В великосветских кругах Европы он пользуется безусловным доверием.

В Риме Аксель Мунте прожил девять лет. Как и в Париже, он очень много времени и сил отдавал больным. Надо сказать, что он довольно скептически относился к традиционной медицине. Он редко прописывал лекарства, а в первую очередь стремился стимулировать естественные ресурсы организма больного. Глубокое знание людей, искреннее человеческое сочувствие, которое находили у него пациенты, в значительной мере способствовали успеху Мунте. Он заражал больных оптимизмом и заставлял их самих активно бороться с болезнью. Он не считал себя гипнотизером в обычном смысле этого слова, но ему была присуща сила убеждения, по результатам граничившая с гипнозом.

Каждую весну Мунте уезжал на Капри, где продолжал строить и любовно отделывать свой "волшебный замок". Волнующая история создания беломраморного чуда на высокой скале, которое Мунте сотворил сам, по собственному замыслу и чертежу, с помощью лишь простых каприйских крестьян, его друзей, подробно рассказана в "Легенде о Сан-Микеле".

В 1902 году он окончательно оставляет практику в Риме и переселяется на Капри. "Волшебный замок" Сан-Микеле становится местом паломничества многих путешественников из разных стран. Их привлекает аромат легенды, окружающий "замок" и его владельца.

В 1907 году Аксель Мунте женился во второй раз — на Хильде Пеннингтон-Меллор, дочери богатого английского коммерсанта. Роман продолжался несколько лет, но отец Хильды долго не давал согласия на брак. Чтобы его уговорить, потребовалось вмешательство двух королев — шведской и испанской — и наконец брак состоялся в Лондоне ..

В 1914 году Мунте отправляется на фронт как английский военный врач. Обо всем, что он увидел и пережил на войне, он написал книгу под названием "Красный крест и Железный крест".

С детства у Акселя Мунте были слабые глаза. С годами болезнь усиливалась, а в зрелом возрасте возникла угроза полной слепоты.

В начале двадцатых годов Мунте пишет своему брату Арнольду:

"Теперь я с трудом прочитываю две-три строчки, а временами не способен даже на это. Скоро я совсем не смогу читать. Твое письмо, написанное крупными, четкими буквами, я прочитал сегодня без особых мучений. У меня, возможно, есть надежда не ослепнуть окончательно еще в течение нескольких лет, если, конечно, мне повезет. Не исключено, однако, что я лишусь зрения со дня на день. Правый глаз уже не видит. И ничего нельзя сделать..."

Вскоре правый глаз пришлось удалить. Но теперь все хуже и хуже видит левый глаз. Аксель Мунте принимает необходимые меры предосторожности, полностью избегает солнечного света, но все напрасно.

Лишь осенью 1934 года ему удалили катаракту, и зрение частично восстановилось. Теперь Мунте мог снова видеть людей и даже разбирать крупный печатный шрифт.

С 1943 года и до самой смерти он живет в королевском дворце в Стокгольме на правах личного гостя Густава Пятого.

В конце 1948 года Мунте заболевает тяжелой формой пневмонии, но выздоравливает.

В феврале 1949 года Аксель Мунте умер.

Могилы у Акселя Мунте нет. Он был кремирован, а пепел сыновья, исполняя волю отца, предали морским волнам...

Сан-Микеле и все свое имущество на Капри он завещал "шведскому государству — в интересах развития культурных связей между Швецией и Италией".

Использована информация, собранная С. Тархановой для первого русского издания этой книги

----------------

* Тот страждет высшей мукой,
Кто радостные помнит времена
В несчастии...

Данте, "Божественная комедия", песнь 5, перевод М.Лозинского

** Перевод В Потаповой

Источник: Аксель Мунте "Ленегда о Сан-Микеле. Записки врача и мистика", "Захаров", Москва, 2003

[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования