Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

"Врата адовы не одолеют Ей". Материалы по истории Истинно-Православной Церкви и к житиям ее новомучеников и исповедников. [История Церкви]


ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

1 .От Введения до Благовещения, от Благовещенья до Сретенья...

В эти зимние дни восемь лет назад Суздаль очнулся от многолетнего сна. Как это часто бывает, толчком к пробуждению послужило горе. Всеми любимого и почитаемого настоятеля Цареконстантиновского храма нашего города за отказ писать доносы Владимирский архиерей решил изгнать из Суздаля. Указ об увольнении Архимандрита Валентина пришел во дни попразднства Введения во храм Пресвятыя Богородицы, вызвав безутешное горе, а затем и сопротивление верующих. Суздаляне тогда еще не знали, что им предстоят четыре месяца самой настоящей войны, и что праздник Введения во храм 1989 года станет и для них, суздалян, Введением во храм Истинной Православной Российской Церкви.

Многое пройдет перед глазами суздалян: убежит от своей паствы под стенами Владимирского Успенского Собора архиерей; московские митрополиты продержат их восемь часов на морозе за решеткою забора - за эти восемь часов простынет у суздалян последняя надежда на то, что Истина обитает за этим забором - дома № 5 в Чистом переулке в Москве, где располагается Московская Патриархия. Несколько позже те же митрополиты в том же доме, видя, что суздалян нельзя заставить отречься от своего духовного отца, потребуют уже от Архимандрита Валентина отречения от своих духовных чад, обещая взамен епископский сан. "Я не могу плюнуть в душу своим прихожанам", - ответит суздальский Архимандрит. "Какая душа, о чем вы говорите!" - презрительно воскликнет видный член московского синедриона - Архиерейского Синода Московской Патриархии.

И, в общем, история эта, как и бесчисленное множество других, за две тысячи лет с разнообразными подробностями повторяющими ту, единственную, - примет черты вечной истории о подлости и предательстве, о верности и любви.

Архимандрит Валентин вместе со своим духовенством и прихожанами подадут прошение о принятии их в Русскую Зарубежную Церковь. В канун Благовещения, в год тысячелетия крещения Суздальской земли, придет в Суздаль Благая весть - и в великий праздник впервые за четыре месяца Архимандрит Валентин будет снова служить, только уже не как священник Московской Патриархии... И покажется суздалянам, что сам храм вздохнул свободно: как будто раздвинулись стены, поднялись ввысь своды, стремясь вместить огромность происходящих событий; и готовясь, быть может, к принятию того множества гостей из Русского Зарубежья, что съедутся со всех концов света - и на празднование тысячелетия Крещения Суздальской земли, и в иные дни, которые тоже будут днями радости и торжества. Из разных мест земного шара - из Америки, Франции, Австралии - в Суздаль поедут русские паломники... А из разных мест России начнут приезжать в Суздаль катакомбные христиане. И когда на Пасхальном крестном ходу заплачет одна катакомбная монахиня и ее спросят: "Что ж ты плачешь в Великий День Господень?" - она ответит: "Плачу от радости, что вижу во всей полноте вышедшую на свободу Церковь нашу!"

Не изъяснить словами той радости, что охватывала любящих чад Церкви Христовой при мысли, что вот, наконец, они соединились, две половинки насильно разрозненного целого - Русская Церковь в изгнании и гонимая Церковь на Родине. Чтобы понять эту радость, надо было прожить вместе эти Пасхальные дни... или день, подобный 17 июля 1990 года. Этот день для Цареконстантиновского храма города Суздаля явился днем двойного торжества: память Святых Царственных Мучеников по Промыслу Божиему совпала с днем памяти Преподобного Евфимия Суздальского. Мощи Преподобного, почивающие в Цареконстантиновском храме, во время четырехмесячной осады сохранили храм неврежденным; и теперь именно в этом храме в день памяти Преподобного Евфимия впервые на русской земле открыто служились Литургия и молебен в честь Царственных Страстотерпцев. Не только в церковном календаре в этот день произошла встреча Святых: мощи Преподобного Евфимия с великим торжеством обносились с крестным ходом вокруг Цареконстантиновского собора вместе с Иконою Царской Семьи. Некогда, в 1913 году, Августейшая Семья посетила Суздаль, и Государю была вручена икона Преп. Евфимия Суздальского. Теперь они снова встретились на Суздальской земле - Царская Семья и Преподобный Евфимий.

И радость суздалян. а также тех, кто отовсюду приезжал соутешиться с ними общей верою, не могли, как ни старались, отравить в то время ни клевета, ни злоба, ни вражда противников Церкви Божией.

И как зримо ощущалась помощь Святых. 17 июля 1990 года Царственные мученики побывали в гостях у Преподобного Евфимия, Архимандрита Суздальского. А в феврале следующего года другой суздальский Архимандрит отправился с ответным визитом - в Бельгию, где в храме-памятнике Царю Николаю II и всем Новомученикам и Исповедникам Российским состоялась Хиротония Архимандрита Валентина во Епископа Суздальского.

На Сретение - что, как должно быть известно всем православным, означает ВСТРЕЧА - суздаляне встречали своего настоятеля как епископа. Без малого триста лет простоял Цареконстантиновский храм, но этот день в его истории явился совершенно особенным, и по-особому за службою звучало бессмертное: "Ныне отпущаеши раба твоего, Владыко, по глаголу Твоему с миром, яко видеста очи мои спасение Твое...".

2. Техника раскола. "ГПУ находит, что..."

Итак, казалось в те дни, что вот оно - возрождение Российской Церкви - началось и набирает силу... Но не дремали и Врата Адовы. Как много сейчас желающих утверждать, что никакой деятельности темных сил нет, что все происходит само собой, по злобе и глупости людской, как будто не сказал Сам Господь, что должно прийти Антихристу. И ведь не с луны явится он, Антихрист - опустится на девственно-чистую, недоуменно вздохнувшую землю - нет... Он явится на земле только тогда, когда она будет вполне к тому готова.

И , значит, не могут не быть те, которые вольно или невольно готовят его пришествие. В течение XX века они накопили огромный опыт борьбы со своим главным врагом - православною Церковью. При ознакомлении с протоколами заседаний антирелигиозной комиссии и иными документами, подписанными Троцким, Лениным и Ко, становится страшно от явной вдохновленности этих документов нечеловечески-злобной силою. Кажется невозможным, чтобы человеческий разум был способен к столь изощренному коварству, и вспоминаются слова Архиеп. Илариона Троицкого: "Надо побыть в этой обстановке хотя немного, а так не опишешь. Это, воочию, сам сатана..."

Сейчас уж мало для кого секрет, что совсем не для спасения пострадавших от голода, специально устроенного самими же большевиками, проводилось ими изъятие церковных ценностей, а в целях откро¬венно грабительских.

"Именно теперь и только теперь, когда в голодных местах едят людей и на дорогах валяются сотни, если не тысячи, трупов, мы можем (и поэтому должны) провести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией не останавливаясь перед подавлением какого угодно сопротивления..." - наставлял "самый человечный человек" Ленин членов Политбюро (Секретное письмо от 19.3. 1922).

Для реализации огромного количества награбленного нельзя было обойтись без специального синдиката. Из письма Л.Б.Красина В.И.Ленину 10.03.22 г.:
"Как только я достоверно буду знать, что ценностей много и что на сторону они утекать и кустарно сбываться не будут, можно синдикат организовать. Всю массу, однако, вывозить за границу сразу небезопасно..." Подпись: "С коммунистическим приветом Красин".

Но не только для этого нужно было большевикам изъятие церковных ценностей. Из записки Троцкого в Политбюро4 с пометкой "с. секретно с. срочно" от 12 марта 1922 года: "...Я считаю, что можно и должно допустить представителей "советской" части духовенства в органы Помгола. Вся стратегия наша в данный пери¬од должна быть рассчитана на раскол среди духовенства на конкретном вопросе: изъятие ценностей из церквей. Так как вопрос острый, то и раскол на этой почве может и должен принять очень острый характер...".

Главное - расколоть Церковь, по принципу: разделяй и властвуй.

Из Доклада ГПУ в совнарком 20 марта 1922 года: "ГПУ находит:
1. что арест синода и патриарха сейчас своевременно (так в подлиннике - Ред.),
2. что допущение духовного собора на предмет избрания нового синода и патриарха сейчас также возможно..."

Речь идет о разрушении истинной Церкви и о создании новой, угодной сатанистам.
В инструкциях и протоколах навязчиво повторяются слова о создании расколов. Из письма Троцкого членам Политбюро ЦК РКП (б) (15.5. 1922): "По поводу воззвания лояльной группы духовенства, во главе с епископом Антонином, в "Правде" напечатана небольшая заметка, в "Известиях" нет ничего. Опасаюсь, что пресса не обратит должного внимания на этот документ, который будет иметь, однако, огромные последствия, в смысле полного раскола между демократической сменовеховской частью церкви и ее монархически rонтрреволюционными элементами.... Во всяком случае необходимо... не скрывая нашего материалистического отношения к религии, не выдвигать его, однако, в ближайшее время, то есть в оценке нынешней борьбы, на первый план, дабы не толкать обе стороны к сближению, а наоборот, дать возможность борьбе развернуться в самой яркой и решительной форме..."

Из записки Троцкого в Политбюро от 24 мая 1922 года: "Внутренняя борьба в церкви приняла широкий характер... Новое церковное управление может определиться в трех направлениях:

1. сохранение патриаршества и выборы лояльного патриарха.
2. уничтожение патриаршества и создание коллегии (лояльного синода).
3. полная децентрализация, отсутствие всякого центрального управления...
Полагаю, что нам пока нет надобности ангажироваться ни в одном из этих направлений. Гораздо выгоднее, если между этими тремя ориентировками разгорится серьезная борьба... Окончательный выбор сделать позже..."

Несколько позже принимаются постановления о "взятии твердой ставки на группу Живая церковь", о тесном сотрудничестве с нею ГПУ, о борьбе ГПУ (при помощи обновленческого ВЦУ) с "Тихоновщиной", об организации журнала обновленцев... Ведущий идеолог - Тучков, и в своем Докладе о тихоновщине от 30 окт. 1922 года он говорит:

"Пять месяцев тому назад в основу нашей работы по борьбе с духовенством была поставлена задача борьбы с Тихоновским реакционным духовенством и, конечно, в первую очередь с высшими иерархами, как-то: митрополитами, архиепископами, епископами и т.д. Для осуществления этой задачи была образована группа так называемая "Живая церковь", состоящая преимущественно из белых попов, что дало нам возможность поссорить попов с епископами примерно как солдат с генералами...".

"Окончательно разгромить Тихоновский и полутихоновский епископат и лишить его управления церковью возможно было бы только в том случае, если бы вопреки канонам посвящать женатых попов в епископы и выбрать из них епископов с любыми взглядами, то в этом случае, несомненно, был бы епископат явно настроен против Тихона и его политики...".

"...отсюда логический вывод, что наступает период паралича единства церкви, что, несомненно, должно произойти на соборе, то есть раскол на несколько церковных групп..."

В Докладе о работе антирелигиозной комиссии при ЦК от 28 ноября 1922 года говорится о создании общего фронта обновленческих групп в их борьбе против "тихоновщины":

"Смысл означенных мер прежде всего сводится к дальнейшему углублению раскола церкви. За последнее время можно отметить беспрекословное исполнение со стороны ВЦУ всех директив надлежащих органов... Намечаются определенные симптомы раскола среди мирян...".

Евгений Александрович Тучков был начальником 6-го секретного отдела ОГПУ и одновременно секретарем комиссии по проведению Декрета об отделении церкви от государства. В биографических данных его, приведенных в книге "Мученики, исповедники и подвижники благочестия Русской Православной Церкви XX столетия", сказано:

"За арест и "дело" митрополита Петра, создание смуты, связанной с митрополитом Агафангелом (Преображенским), окончательное оформление раскольничьей группы архиепископа Григория (Яцковского) и опубликование "Декларации" митрополита Сергия (Страгородского) Тучков в 1927 году был награжден грамотой и золотыми часами...". Далее приводятся такие сведения:

"В 1931 году начальник секретно-политического отдела ОГПУ Агранов представил во ВЦИК ходатайство о награждении Тучкова за деятельность, связанную с уничтожением Церкви. Характеризуя своего подчиненного, Агранов писал: "Под руководством тов. Тучкова и при его непосредственном участии была проведена огромная работа по расколу православной церкви (на обновленцев, тихоновцев и целый ряд других течений). В этой работе он добился блестящих успехов... В 1923-25 гг. им были проведены два церковных собора (Всесоюзные съезды церковников), на которых был низложен Патриарх Тихон и вынесено постановление об упразднении монастырей, мощей, а также о лояльном отношении церкви к Соввласти. На протяжении ряда лет тов. Тучковым проводилась серьезная работа по расколу заграничной православной русской церкви... Благодаря энергичной работе тов. Тучкова была раскрыта и ликвидирована в конце 1930 и 1931 г. Всесоюзная контрреволюционная монархическая организация церковников "Истинно-православная церковь", опиравшаяся в своей антисоветской деятельности на черносотенно-клерикальные круги. Организация имела множество своих филиалов - 300 повстанческих ячеек, огнестрельное и холодное оружие. Состоящий во главе этой организации церковно-политический центр, возглавлявшийся профессором Лосевым, Новоселовым, епископом Иосифом и др., ставил своей задачей объединение под флагом церкви всех контрреволюционных сил для свержения советской власти и реставрацию монархии. Целый ряд филиалов, как, например, филиалы на Северном Кавказе, в Ц(ентральных) Ч(ерноземных) О(бластях), Никольском районе Северного края и др. - превратились в ряд контрреволюционных выступлений под лозунгами: борьбы с коллективизацией, ликвидацией кулачества и т.д.".

Можно написать целое большое исследование на тему, как Врата Адовы пытались одолеть Церковь Христову, имеется уже достаточно опубликованных материалов, и, можно себе представить, что неопубликованных еще больше.

Но и из немногих процитированных здесь документов можно видеть, что борьба с церковью совсем не имела какого- то стихийного, слепого характера: напротив, не остается ни малейшего сомнения в том, что главной чертой деятельности Врат Адовых были планомерность и целенаправленность - некий тщательнейший промысел, только не Божий, а сатанин...

Встает перед глазами картина из святоотеческих писаний: князь тьмы, перед которым выстроились в своем порядке несметные полки его, и он одних своих военачальников порицает, а других хвалит… За что хвалят Тучкова? За то, что он устроил раскол в Российской Церкви, за то, что провел работу по устройству раскола в церкви заграничной; за то, наконец, что им ликвидирована организация под названием "Истинно-православная Церковь".

Раскол в Российской Церкви Тучков, несомненно, при помощи митр. Сергия, устроил, в заграничной Церкви это уже было гораздо труднее, и он тут мало преуспел в те годы, что же касается ликвидации Истинно-Православной Церкви, то это лишь мечты Тучкова да его начальства, заветная, но недостижимая цель Врат Адовых... Такой приговор -принадлежность к Истинно-Православной Церкви - как мы увидим дальше, выносился христианам еще и 20 лет спустя, и он свидетельствовал о том, что одолеть Церковь Христову нельзя...

Тем не менее, до декабря 1989 года Министерство Адовых Врат пребывало в относительном самодовольстве, подобном, быть может, тому, какое испытывали первосвященники и фарисеи, пока Господь был на Кресте и во Гробе...

И как забеспокоились они при вести, что Господь воскрес, так же, можно себе представить, забеспокоились Врата Адовы, когда приход в Суздале присоединился к Зарубежной Церкви, за ним другие приходы; и, что самое страшное, Суздаль начали посещать многочисленные представители той Церкви, за ликвидацию которой Тучкова представляли к награде еще в 31 году.

За что же, спрашивается, награждали Тучкова? Вот она воссоединялась на глазах, восставала из небытия - расколотая и ликвидированная; еще немного - и она воскреснет и восстанет в прежней своей красе и силе!

И напряглись Врата Адовы, и вперили в новые жертвы ястребиные взоры новые Троцкие, и новые Тучковы поспешили применить на деле свою смекалку, привлекли "сотрудников, заварили кашу, засели за планы и за отчеты. В этом мы совершенно уверены. Иначе быть просто не могло.

А дальше мы ничего не утверждаем, лишь приводим некоторые факты и можем высказать некоторые предположения.

3. Продолжение

Итак, Суздаль перешел под омофор Русской Зарубежной Церкви в апреле 1990 года, о чем на заседании Архиерейского Синода было принято соответствующее постановление.

А в мае того же года за границу отправился епископ Лазарь Тамбовский и Моршанский. Еще в 1981 году он был рукоположен специально для этого приехавшим в Россию епископом Зарубежной Церкви Варнавой Каннским (Прокофьевым) во епископа для Катакомбной Церкви в России. История его епископской хиротонии, правда, несколько загадочна: по сведениям, опубликованным в "Церковных новостях" № 11(67), вместо него должен был быть рукоположен другой священник.

После ухода суздалян в Зарубежную Церковь епископ Лазарь вышел из катакомб и оказался в Архиерейском Синоде, где в его присутствии было вынесено Определение от 5/18 мая 1990 года, выдержки из которого мы здесь приводим:

"Имели суждение: По вопросу о ранее принятых в молитвенное общение четырнадцати клириках из катакомбной Церкви, подавших свои прошения Архиерейскому Синоду через Архимандрита Мисаила из Пантелеимонова монастыря на Святой Горе, полученные 26 ноября П декабря 1977 года. В то время Архиерейский Синод Русской Православной Церкви Заграницей на своем заседании 26 ноября /7 декабря 1977 года принял следующую резолюцию:

"Доверяя свидетельству четырнадцати священников о том, что покойный их возглавитель Архиепископ Антоний (Галынский) был правильно рукоположенным епископом, тайно от гражданских властей проходящим свое служение, - принять их в молитвенное общение, уведомив их, что они могут совершать все священнодействия, какие по церковным правилам могут совершать иереи, а также представляя монашествующим клирикам право совершать пострижения в монашество. О чем уведомить их в том же порядке, в каком получены были их обращения".

Приняты были следующие лица... (далее следуют 14 имен иеромонахов, игуменов и одного иерея - ред.).

В настоящее время, при наличии новых данных, Архиерейский Синод Русской Православной Церкви Заграницей не может вполне признавать Антония (Галынского-Михайловского) канонично поставленным епископом...".

Эти ''новые данные", как признает далее Синод, доставлены Преосвященным епископом Лазарем, и в свете их "Архиерейский Синод, подробно рассмотрев обстоятельства сего дела, определяет:

Определение Архиерейского Синода от 26 ноября/7 декабря 1977 о принятии в молитвенное и церковное общение четырнадцати священников, последователей Антония (Галынского-Михайловского), именовавшегося Архиепископом, умершего 31 марта 1976 г. в Киеве - отменяется...

В связи с вышеуказанным, Архиерейский Синод обращается к священнослужителям, именуемым "последователями Архиепископа Антония (Галынского)", урегулировать свое каноническое положение через обращение к Преосвященному Епископу Лазарю, Тамбовскому и Моршанскому...".

Но сколь не признавал епископ Лазарь Архиепископом Антония (Галынского-Михайловского) - столь же не признавали за епископа самого Лазаря и эти 14, и многие другие катакомбные священники и миряне. Между тем, обязательное сотрудничество с ним, как со старшим по хиротонии и к тому времени уже архиепископом, определялось Архиерейским Синодом Зарубежной Церкви.

В 1991 году он дает "Православной Руси" пространное, на 4-х страницах, интервью; среди прочих - такой, с почтением заданный, вопрос: "Владыка Лазарь, вы знаете историю подлинной Русской Катакомбной Церкви не по книгам, но из своей жизни, не могли бы вы кратко обрисовать ее крестный путь?"

Владыка Лазарь обрисовывает этот путь, как ему он представляется, называет ряд имен катакомбных архиереев и последним в этом ряду неожиданно - епископа Варнаву (Беляева). Далее он говорит: "Когда после смерти владыки Варнавы епископов не осталось, то мы обратились в Русскую Зарубежную Церковь".

Но можно ли назвать епископа Варнаву (Беляева) катакомбным епископом? Сведения, приведенные о нем в книге "Мученики, исповедники и подвижники благочестия Русской Православной Церкви XX столетия" (иеромонаха Дамаскина) заставляют в этом усомниться.

Катакомбные епископы стойко подвизались против сергианства; причем характерно, что они не делали большой разницы между обновленчеством и сергианством, справедливо считая последнее продолжением первого. Они потому и были катакомбными епископами, что не признавали сергианства, не признавали обновленчества. Но епископ Варнава в 22 году примкнул к обновленцам, поддержал воззвание митр. Сергия о принятии обновленческого ВЦУ. Впоследствии он говорил в свое оправдание, что если уж такие мудрые головы, как митр. Сергий путались, то что, мол, спрашивать с нас... Признание, митр. Сергия "мудрой головой" также не свидетельствует о том, чтобы в дальнейшем еп. Варнава не признавал бы сергианства. От решения сложных церковных проблем епископ Варнава уклонился в юродство, которое, правда, не могло вполне спасти его от лагерей. Последние годы своей жизни он провел в Киеве; в Московской Патриархии, как можно понять, сам не служил, но посещал службы в ее храмах, что тоже странно для катакомбного епископа , который к тому же вынужден скрываться и никак не может позволить себе спокойно прогуливаться на людях. Отпевать себя он велел позвать Патриархийного священника: а где же было духовенство этого, по словам владыки Лазаря, последнего катакомбного епископа?

Между тем, в том же Киеве лишь в 1976 году преставился ко Господу истинный Святитель катакомбной Церкви - тот самый Архиепископ Антоний (Галынский-Михайловский), которого зачем-то понадобилось чернить Преосвященному Лазарю, отсекая от общения с Зарубежной Церковью и духовенство, и огромную паству почившего Святителя. Из тех сведений, которые удалось собрать о нем, вырисовывается образ святого подвижника Истинной Церкви Христовой.

И если некогда Тучков со товарищи прилагал всё усилия, чтобы очернить истинный епископат Российской Православной Церкви - и даже устраивал соборы, где низлагался Патриарх Тихон, - стоит ли сомневаться в том, что и ныне Врата Адовы постарались опорочить истинный епископат ненавистной им Тихоновской Церкви...
Когда выполнять нелепые распоряжения Архиерейского Синода стало невозможно, Владыка Лазарь то всей душой становился на сторону суздалян, то со съезда духовенства Российской Православной Свободной Церкви срочно отбывал в Одессу, объявив, что у него пропадает рассада, то вновь подал прошение о принятии его в Зарубежную Церковь, то находился по указанию Зарубежного Синода на покое...

Но вот он снова среди действующего на территории России епископата Зарубежной Церкви - в обществе епископов Евтихия, Агафангела и Вениамина; ныне они подписывают вместе Послание к Российской Пастве, в котором сетуют на козни Московской Патриархии, на захват ею монастырей на Святой Земле... Что сетовать насчет захвата монастырей в Святой Земле, если собственное их начальство - Архиерейский Синод Зарубежной Церкви - распорядилось впустить туда Московского патриарха?

Был бы жив Тучков, потер бы он ручки и написал бы Ильичу:

"Мною предотвращено объединение трех частей Российской Православной Церкви - Русской Зарубежной, Российской катакомбной и отошедших от Московской Патриархии приходов. Мною устроен и усугублен раскол не только между тремя этими частями Тихоновской Церкви, но и внутри самих этих частей:

Бывший опаснейший враг наш - Архиерейский Синод Зарубежной Церкви - теперь всецело находится в наших руках - часть его мы заменили своими епископами, в остальной же части епископов добились покорного и безучастного послушания нашим распоряжениям;

Мною устроены два собора - Архиерейский в Зарубежье и Архиерейский в Москве; на обоих низ¬ложен суздальский Архиерей Валентин, что является крупной удачей со времен низложения Патриарха Тихона;

Мною создан в России фальшивый епископат. Ценность его состоит в том, что сам он находится в подчинении у Зарубежной Церкви, которая еще не потеряла привлекательности в глазах многих верующих, в том числе катакомбных. Они не подозревают, что до соединения Зарубежной Церкви с Московской Патриархией остаются считанные шаги... Таким образом, можно считать, что Зарубежная Церковь, в принципе, обезврежена и ликвидирована мною;

Еще в 30-х годах мы объявили о ликвидации Истинно-Православной Церкви. Ныне официальной точкой зрения на катакомбную церковь является та, что она прекратила свое существование после войны, когда епископ Афанасий (Сахаров), которого мы объявили предстоятелем Катакомбной Церкви, объявил о своем вхождении в Московскую Патриархию. Тех, кто продолжал называть себя катакомбными христианами, мы нещадно преследовали, выдавали их за сектантов, а то и за колдунов. Мы выпустили на сцену и своих "катакомбников", а недавно созданный оккультный центр колдунов в Москве именуется истинно - православной Тихоновской церковью (см. газету "Труд" № 114 от 25 июня 1997 года). Теперь пусть попробуют разобраться христиане, где на самом деле их церковь.

Особой же заслугой моей является новый закон о свободе совести, благодаря которому к 2000-му году я рассчитываю окончательно стереть с лица земли остатки Православия..."

Вратам Адовым всегда кажется, что еще чуть-чуть, и окончательная победа будет за ними. Но церковная история учит другому: истине слов Христовых, что, вопреки всем усилиям Врат Адовых, им не одолеть Церкви Божией. Обратимся же к истории....

ИЗБРАНИЕ ПУТИ
 

"Пусть же мы не будем иметь никогда никакого управления, а будем скитаться, даже не имея где главу приклонить, по образу тех, о которых некогда сказано: "скитались в овечьих и козьих кожах, терпели лишения и озлобления. Те, коих не достоин был мир, блуждали по горам и пустыням, в пещерах и ущелиях земли" (Евр. XI, 37-38) Но пусть путем таких страданий сохранятся души православные в благодати спасения..."

Из "Письма к ближним" Епископа Виктора Глазовского.

1927 год. Вятская епархия. Во главе ее стоит Епископ Виктор (Островидов). Но епархия такая обширная, далекие пространства, покрытые лесами, разделяют ее города и селения. В старинном городке Яранске, из-за его уда¬ленности от центра епархии, поставлен викарный Епископ - Нектарий (Трезвинский). Он молод, только что из Академии, но, не успевает он занять кафедру, как сразу же вера, стойкость и архипастырская муд¬рость его подвергаются огненному искушению - Декларация митрополита Сергия рассекает Церковь. Лишь три с половиной месяца (по некоторым сведениям - полгода) Владыка Нектарий занимал свою кафедру, объезжая приходы, обличая обновленцев-сергиан и укрепляя православных. Затем он был арестован и отправлен на вольное поселение в Ка¬зань, откуда продолжал руководить оставшейся верною ему частью епархии вплоть до заключения своего на Соловках...

Подобный путь, являющийся Архипастырским примером служения Истине, прошел и Владыка Виктор. Под влиянием приводимых ниже его посланий Епархиальный совет отказался от возглавления митрополита Сергия; на этом постановлении (от 22 декабря 1927 года) Владыка Виктор написал резолюцию: "Радуюсь благодати Божией, просветившей сердца членов Духовного Управления в сем трудном и великом деле избрания пути истины. Да будет решение его благословенно от Господа, и да будет оно в радость и утешение всей пастве нашей и в благовестие спасения ищущим спасение во Св. Православной Церкви".

Эти радость и утешение остались с паствою даже когда оба Святителя оказались на Соловках - и после самой страдальческой кончины Епископа Виктора и его верного помощника Епископа Нектария. Ими заложено было на вверенной им Богом земле непоколебимое основание дома Божия, такое, что, когда обрушились ветры и ливни, он устоял...

Из Письма Епископа Виктора к митр. Сергию от октября 1927 года: "Я пишу его от скорби за святую Православную Церковь... Души наши изнемогают, ужас созерцания того, что теперь происходит кругом в Церкви, подобно кошмару давит нас, и всех охватывает жуткий страх за будущее Церкви. Там далеко, задумал отложиться Ташкент, тут бурлит и возмущается Ленинград, здесь стенет и вопиет к нему Вотландия и опять бунтует Ижевск, а там в скорби недоумения приникли к земле Вятка, Пермь и пр. и пр. города, а над всеми сими готовится вот, вот произнести свой решающий голос Москва. Ведь везде пошло одно лишь разрушение Церкви и это в "порядке управления". Что это такое? Зачем это? Ужели Святая Церковь мало еще страдала и страдает от "внешних". И какая может быть польза от этих разрушающих мир гибельных распоряжений..."

"Владыко, пощадите Русскую Православную Церковь - она вручена Вам, и от Вас много зависит не давать разрушать ее "в порядке управления". Пусть не подвергается порицанию всечестная Глава Ваша, и да не будет причин к расколам и отпадениям от Церкви. Если же этого не будет сделано - соблюдено, то свидетель Бог и Ангелы Его, в Церкви произойдет великий раскол (выделено редакцией), от которого не спасет и предполагаемый Собор, который теперь сам уже заранее называется имеем, которого лучше не произносить...".

Второе письмо ему же от 16 декабря 1927 года: "В октябре месяце я с сыновней любовью возымел дерзновение высказать Вашему Высокопреосвященству свою скорбь по поводу начавшегося губительного разрушения Православной Церкви "в порядке управления".

Таковое разрушение Церкви Божией есть вполне естественное и неизбежной следствие того пути, на который поставило Вас Ваше "воззвание 16 июля", и которое для нас смиренных и боящихся Бога и для всех христолюбивых людей является совершенно неприемлемым.

От начала до конца оно исполнено тяжелой неправды, и есть возмущающее душу верующего глумление над Святою Православною Церковью, и над нашим исповедничеством за истину Божию. А через предательство Церкви Христовой на поругание "внешним", оно есть прискорбное отречение от своего спасения или отречение от Самого Господа Спасителя.

Сей же грех, как свидетельствует Слово Божие, не меньший всякой ереси и раскола, а несравненно больший, ибо повергает человека непосредственно в бездну погибели, по Неложному Слову: "иже отречется Мене пред человеки" и проч.

Насколько было в наших силах, мы себя самих и нашу паству оберегали, чтобы не быть нам причастниками греха сего, и по этой причине самое воззвание возвратили обратно. Принятие воззвания являлось перед Богом свидетельством нашего равнодушия и безразличия в отношении к Святейшей Божией Церкви, Невесте Христовой.

По страху же Божию для меня явилось теперь неприемлемым уже и Ваше распоряжение о моем перемещении: - "боюсь, - как пишет мне один святитель, - не будет ли выявление послушания с нашей стороны учтено "ими" (синодом), как одобрение содеянного "ими". И потому, если бы мне была предоставлена полная свобода передвижения, которого я не имею, как административно высланный, то я тогда спросил бы себя: не придется ли мне за это послушание отвечать перед Богом, ибо оно по существу объединяет меня с людьми, от Бога удалившимися. А что воззвание, действительно, достойно многих слез, и что удаляет человека от Бога, - об этом я свои мысли изложил особо в форме письма к ближним, которое здесь прилагается.

Что же в дальнейшем? - В дальнейшем я бы молил Господа, и не только я , но и вся Православная Церковь, чтобы он не ожесточил сердца Вашего, как некогда сердца фараона, но дал бы Вам благодать сознания содеянного греха и покаяния на жизнь.
Тогда все верующие в радости и слезах благодарения Богу опять придут к Вам, как к отцу, пастыри - как к первопастырю, и вся Церковь Русская, как к своей священной главе. Враг вторично заманил и обольстил Вас мыслью об организации Церкви. Но если эта организация покупается такой ценой, что и Церкви Божией, как дома благодатного спасения человека уже не остается, а сам получивший организацию перестает быть тем, чем он был, ибо написано: - "да будет двор его пуст и епископство его да приимет ин" - то лучше бы нам не иметь никогда никакой организации.

Что пользы, если мы, сделавшиеся по благодати Божией храмами Святаго Духа, стали сами вдруг непотребны, а организацию себе получили. Нет. Пусть погибнет весь вещественный мир видимый, пусть в наших глазах важнее его будет верная гибель души, которой подвергается тот, кто представляет такие внешние предлоги для греха.
Если же ожесточение сердца пошло далеко, и надежды на покаяние не остается, то и на сей исход мы имеем просвещающее нас слово: - "тем же изыдите от среды их и отлучитеся, глаголет Господь, и нечистоте их не прикасайтеся, и Я приму вас, и буду Вам во Отца и вы будете Мне в сыны и дщери, - глаголет Господь Вседержитель" (2 Кор. VI, 17-18)."

Из "Письма к ближним", декабрь 1927 года: "Други мои возлюбленные! С великой скорбью сердца скажу вам о новой лести, через которую враг диавол хочет увлечь души христианские на путь погибели, лишив их благодати вечного спасения. И эта лесть, увы нам грешным, много горше первых трех: живоцерковников, обновленцев, григориан, безумие которых без труда всем было явно, а погибельность последней лести не всякий может постигнуть, и особенно это трудно тем, у кого ум и сердце обращены к земным вещам, ради которых люди навыкли отрекаться от Господа. Но пусть узнают все, что последняя декларация - воззвание от 16/29 июля с.г. митрополита Сергия - есть явная измена Истине (Иоан. XIY, 6).

"Кого предали подписавшие "воззвание" и от кого они отреклись..." (Деян. XIV. 13) - Они отреклись от Святейшей Церкви Православной, которая всегда во всем чиста и свята, не имея в себе скверны или порока, или чего-либо подобного (Еф. V, 27). Ей они вынесли открытое пред всем миром осуждение, ими оная связана и предана на посмеяние "внешним", как злодейка, как преступница, как изменница своему Святейшему Жениху Христу, - Вечной Истине, Вечной Правде. Какой ужас..."
"Разве не знаете, что дружба с миром - вражда против Бога. И кто хочет миру быть друг, становится врагом Богу" (Иак. IV, 4)

"Отсюда Церковь Христова по самому существу своему никогда не может быть какою-либо политической организацией, а иначе она перестает быть Церковью Христовой, Церковью Божией, Церковью вечного спасения. И, если ныне через "воззвание" Церковь объединяется с гражданской властью, то это не простой внешний маневр, но вместе с тяжелым поруганием, уничтожением Церкви Православной/здесь совершен и величайший грех отречения от Истины Церкви, какового греха не могут оправдать никакие достижения земных благ для Церкви. Не говори мне, что таким образом у нас образовалось Центральное Управление и образуются местные управления, и получается видимость внешнего спокойствия Церкви, или, как говорит воззвание, "законное существование Церкви, - это и подобное сему, любят говорить и все раньше уловленные врагом диаволом в отпадение от Церкви Православной. Что пользы, если мы сами, соделавшиеся и называющиеся Храмом Божиим (2 Кор. IV, 16), стали непотребны и омерзительны в очах Божиих, а внешнее управление себе получили. Пусть же мы не будем иметь никогда никакого управления, а будем скитаться, даже не имея где главу приклонить, по образу тех, о которых некогда сказано: "скитались в овечьих и козьих кожах, терпели лишения и озлобления. Те, коих не достоин был мир, блуждали по горам и пустыням, в пещерах и ущелиях земли" (Евр. XI, 37-38) Но пусть путем таких страданий сохранятся души православныя в благодати спасения, которой лишаются все, уловленные диаволом подобными внешними предлогами. "Горе миру от соблазнов, ибо надобно придти соблазнам"; каждой душе предстоит быть испытанной и каждому месту просеяну, чтобы от соломы отделилось зерно, хотя и в небольшом количестве, так как мало "Избранных" сказал Господь; "но горе тому человеку, от которого соблазн приходит" (Мф. XYIII, 7).  Мы же, други мои, не будем подавать соблазна Церкви Божией, чтобы нам не быть осужденными Судом Господним.

"Блюдите, да никто же вас прельстит, мнози бо придут во имя Мое... и многих прельстят", предупреждает Господь (Лук. XXI, 4-5), а св. Апостол, попечительствуя о нас, говорит: "смотрите, осторожно ли вы ходите, не поступайте, как неразумные, но как мудрые, сообразуя время, ибо дни лукавы суть" (Ефес. V, 15-16). Да не ожесточит Господь и сердца, подписавших воззвание, но да покаются и обратятся и да очи¬стятся грехи их. Если же не так, то будем беречь себя от общения с ними, зная, что общение с увлеченными есть наше собственное отречение от Христа Господа..

Други мои, если мы истинно веруем, что вне Церкви Православной нет спасения человеку, то когда извращается истина ея, не можем оставаться мы безразличными ночными чтителями ея, но должны пред всеми исповедывать истинность Церкви. А что другие, хотя бы и в бесчисленном множестве, и хотя бы начальные иерархи, остаются равнодушными и даже могут употреблять в отношении нас свои прещения, то здесь ничего нет удивительного, ведь и раньше нередко бывало, и четыре года тому назад так было, что отпадшие от истины составляли соборы, и Церковью Божией себя называли и, по-видимому заботясь о правилах, делали запрещения неподчинившимся их безумию, но все сие делали на свой позор и на свою вечную погибель. "Верен Господь. Он утвердит нас и сохранит от лукаваго." "Господь, да управит сердца наши в любовь Божию и в терпение Христово (2 Сол.III, 3-5). Епископ В.Г. (Виктор Глазовский)".

О Декларации митр. Сергия написано так много, но так мало еще изучено то поистине роковое влияние, какое оказала она на душу народную. Тревогою этою о душах вверенной им паствы исполнены послания Епископов-исповедников, в том числе и приведенные нами выше Письма Епископа Виктора. Декларация - не просто внешний маневр, пусть знают все - это явная измена Истине, говорит Святитель. Эта измена хуже ереси и раскола, ибо ввергает в прямую погибель душевную... Предостережения Святителя Виктора не останутся пустой абстракцией, они сбудутся буквально: там, где измена Истине - воцарится, с необходимостью, ложь, церковь митрополита Сергия окажется домом на песке, в котором нельзя спастись, и скоро вся страна согнется в раболепной лжи пред кровожадными чудовищами, которых будет величать она родными, мудрыми отцами. Россия поклонится Зверю. И кто научит ее так поступать? Страшно сказать -Церковь. Что ж это за Церковь, от лица которой приносится всенародная благодарность Зверю?

Нынешние сторонники митр. Сергия говорят, что он здраво оценил обстановку в отличие от "кабинетных мечтателей", как вслед за митр. Сергием они называют епископов-исповедников. (На самом деле, возможность "мечтать в кабинете" была теперь предоставлена лишь самому митр. Сергию и его приближенным, а несогласные с ним складывали свои измученные кости отнюдь не в кабинетах).

Не мечта ли это диавольская - идея, что не было иного пути, кроме постыдного этого соглашательства? Митр Сергий и его последователи утверждали и утверждают", что обстоятельства в государстве были таковы, что не было иного выхода. Но здесь встает очень серьезный и тоже еще мало изученный вопрос: а не сам ли митр. Сергий оказал огромное влияние на формирование этих обстоятельств, не он ли виной тому, что обстоятельства эти стали таковы? Как будто эти "обстоятельства" складывались не из людей же, не из состояния их душ. Кто лишил население одной шестой части суши всякой силы духовного сопротивления, так что оказалось оно, по слову Святителя Тихона, подобно связанному исполину. Кто же связал исполина?

Декларация ли возникла потому, что так сложились исторические обстоятельства, или исторические обстоятельства так страшно и безысходно сложились не без помощи этой же самой Декларации? Могут сказать, что Декларация не могла по¬влиять на ход событий в России. Но может ли это быть точкой зрения верующего человека? Позволительно ли христианину так умалять значение влияния Церкви? А еще до Декларации и даже еще до революции деятельность митрополита Сергия разве не послужила тому, что в России настали именно такие, а не иные исторические обстоятельства? Чьих рук они были делом — разве не друзей митр. Сергия — революционеров и цареубийц, и поддерживавших их обновленцев? Разве не очевидна в Российской катастрофе роль самого митр. Сергия - предателя, забравшегося в Святая-Святых России - в самое сердце Церкви, и отворившего Святый Град врагам.

Декларация митр. Сергия логически вытекала из всей его предшествовавшей деятельности. Ни до, ни после революции митр. Сергий не собирался спасать Россию и Российскую Церковь от революционеров. Совсем напротив! Помогая вначале разрушать государственный строй Российской Империи, он потом вполне последовательно помогал революционерам укреплять новый порядок. Разве случайно или из пустого злорадства большевики придавали такое значение поминовению Церковью Советской власти? Это поминовение являлось для новой власти мощным рычагом, принуждающим к повиновению весь народ. Митрополит Сергий умело воспользовался этим орудием.

Из его письма от 1928 года: "Страница со Святою Русью уже перевернута, и будет безумием и с нашей стороны отрицать это и убеждать себя и других, что мы сможем продолжать ее читать... Поминоение властей и есть исповедание, что мы на этот путь встали, что перестаем понимать Церковь по-прежнему..." (Дамаскин Орловский. "Мученики, исповедники и подвижники благочестия", стр. 520).

Это направление есть антихристианское, антицерковное; стать другой Московская Патриархия не может, поэтому она всегда и везде будет оправдывать сергианство, то есть саму себя.

Это оправдание является главной подспудной целью, даже когда тема менее всего тому благоприятствует. Изданный по благословению патриарха Алексия II труд иеромонаха Дамаскина "Мученики, исповедники и подвижники благочестия Русской Православной Церкви XX столетия" тоже очень причесан под сергианство, а досадное для сергиан неприятие политики митр. Сергия, к примеру, Митр. Агафангелом (Преображенским) объясняются отрицательным влиянием на него окружения. Единственный, кто признается в книге за принципиального непримиримого антисергианца - это Епископ Николай Голубев; фигура его в книге выставлена нарочито одиноко, и не очень одобрительный рассказ об этом Епископе снабжен следующим примечанием (видимо, авторским):

"Вдумываясь в переписку тех лет, изучая жизнь и деятельность оппозиционеров, зачастую видишь, что в своей оппозиции они исходят не из церковно-богословских воззрений, . а государственно-исторических, из убеждения, что советская власть недолговечна и они доживут до ее крушения. Епископы, отвергнувшие церковную политику митрополита Сергия (Страгородского) были убеждены, что "советская власть" просуществует двадцать-тридцать лет и не больше, и они доживут до нового времени - духовного расцвета православия в России. Многие, живя церковно-историческими представлениями XIX столетия, считали начавшиеся после коммунистической революции гонения на Церковь явлением скоропреходящим, а раны, нанесенные народам России, сравнительно легко исцеляемыми. Только к концу тридцатых годов некоторые начали прозревать, что речь идет о самом существовании Церкви в России" (стр. 420).

Но зачем нужна такая Церковь, которая учит поклоняться Зверю? Разве такая церковь спасает, а не ввергает, напротив, в погибель? И вообще, не на¬оборот ли все? Не сам ли митр. Сергий наносил раны народам России? Может, Советская власть и 20-30-то лет не просуществовала, если бы не обеспечил ей мощную поддержку митр. Сергий. И не он ли учил жить так, как будто кроме этой земной жизни ничего никогда не будет - ни Суда Божия, ни загробного воздаяния...Кто думал о благоустройстве земной жизни: митр. Сергий или Епископ Виктор, сказавший: "Что пользы, если мы... стали сами вдруг непотребны, а организацию себе получили. Нет, пусть погибнет весь вещественный мир видимый, пусть в наших глазах важнее его будет верная гибель души." Кто исходил из церковно-богословских, а кто - из прямо-таки, материалистических воззрений: митр. Сергий или Епископ Виктор, так видевший будущее: "Пусть же мы не будем иметь никогда никакого управления, а будем скитаться, даже не имея где главу приклонить, по образу тех, о которых некогда сказано: "Те, коих не достоин был мир, блуждали по горам и пустыням, в пещерах и ущелиях земли". Эти слова Епископа-новомученика, оплаченные собственным его мученичеством, оказались пророческими...

Что означают слова: "Епископы, отвергнувшие церковную политику митрополита Сергия (Страгородского) были убеждены, что... они доживут до нового времени..." Как могли быть убеждены проходившие свой мученический подвиг в ссылках, в тюрьмах, на Соловках епископы, что они доживут... хотя бы до завтрашнего дня?

Разве о том они думали, что пройдет 20-30 лет и наступит снова безмятежная жизнь? Совсем не о земной жизни уже они помышляли, а о том, как достигнуть Отечества Небесного... "Впереди сплошное страдание", — говорил в лагере, по свидетельству очевидцев, Епископ Виктор Остроградский.

А о земной жизни думал митр. Сергий Страгородский. И это он не хотел терпеть ни 30, ни 20 лет... Истинные Архиереи-тихоновцы призывали свою паству следовать за собою голгофским путем страданий.

ПО СВЯТИТЕЛЬСКОМУ БЛАГОСЛОВЕНИЮ

"Каждое утро и вечер благословляю свою епархию..."
(Из письма Епископа Нектария с Соловков)

Из второго Письма Епископа Виктора к митр. Сергию мы видим, что Епископ опасался своим послушанием митр. Сергию выразить свое одобрение его действиям, через послушание объединиться с людьми, удалившимися от Бога. Подобной позиции придерживался Митрополит Иосиф Петроградский: "Пусть эти распоряжения приемлет одна всетерпящая бумага да всевмещающий бесчувственный воздух."

Ярославские Архиереи во главе с Митрополитом Агафангелом писали митр. Сергию: "Распоряжения Заместителя, смущающие нашу и народную-религиозную совесть, и, по нашему убеждению, нарушающие каноны, в силу создавшихся обстоятельств на месте исполнять не могли и не можем." (Сейчас сергиане и представители властей наперебой твердят о необходимости "послушания". Вопрос: послушания кому?)

Итак, Владыка Виктор не подчинился распоряжению митр. Сергия о неком перемещении; Владыка Нектарий Яранский был сослан в Казань. Видимо, этими "перемещениями" объясняется то, что в Вятской губернии в Яранском уезде появился обновленческий епископ Павел, и стало возможным такое явление, как разделение одного храма на обновленческую половину и на православную.

Такое произошло в селе Кикнур, где находился большой величественный трехпрестольный храм, с главным престолом в честь Благовещения Пресвятыя Богородицы. В 27 году священство этого храма разделилось: о. Павел принял обновленческую Декларацию и стал служить на престоле во имя Великомученицы Екатерины; двое других, не изменивших православию - о. Иоанн и о. Николай служили на престоле во имя Ильи Пророка. Вероятно, они продолжали подчиняться Епископу Виктору и Епископу Нектарию. Этих двоих батюшек вскоре посадили, и остался обновленец о. Павел, который признавал соименного ему обновленческого епископа. Сей епископ обратился к пастве, по воспоминаниям современников, с посланием примерно такого содержания: не смущайтесь, не волнуйтесь, мы канонов церковных и правил не изменяем, а только находимся под покрытием советской власти... Послание было прислано о. Павлу в Кикнур для утверждения его прихожан в сергианстве. Отец Павел дал это письмо не признававшему обновленцев попечителю храма Якову Степановичу Ошаеву, сказав при этом: "На тебе на утверждение твоего ума."

Но нахождение "под покрытием советской власти" вскоре привело к тому, что из волости приехало начальство, собрали Кикнурских жителей и потребовали расписаться, что они присутствовали на собрании. Оказалось, что прихожан обманом заставили поставить подписи под постановлением о закрытии церкви, находящейся, как строение, по словам начальников, в собственности государства. Возмущенные жители пробовали протестовать, сосед родителей матушки С. Митрофан, сказал: "Зачем обманули с подписями? Вы ведь так вопрос не ставили - о за¬крытии церкви!" Накричав в ответ, начальство отбыло. Отец Павел отправился далее утверждать свой ум в сергианстве в селение Кокшагу, но это не спасло его через год от тюрьмы. В течение этого года он уж не служил, а только крестил или отпевал.

В Кикнуре из храма сделали сначала пимокатную, а затем вовсе разобрали величественный храм на баню, отвезя камень в другое село. Семья попечителя Кикнурского храма Якова Степановича теперь посещала небольшую деревянную церковь за 8 километров, куда отправлялась когда на лошади, когда пешком. Там служил о. Петр Шудунский, переведенный из дер. Шудун в Чернушку, а затем в Нежнур. О. Петр был православный, Декларации не принял и вскоре был арестован. Никто ничего не знал о его судьбе, и вдруг лет через пятнадцать в Нежнур от него пришло письмо с Севера, с карточкой... Письмо это было единственным, и снова наступило молчание - теперь уж навек... Более никаких вестей от него не бывало.

Место о. Петра в Чернушке в 28-м году заступил иерей Сергий Сухорукое. Из этого маленького села ему пришлось перебраться затем в 29-м году в большое за 25 км - в Шешургу, а затем в 30-м году он был переведен в село Лом. Он был ревнитель православия; говорил с амвона, что Декларация - отступление от Православной Церкви, что принявшие ее изменяют Христу как Иуды... Владыка Нектарий переводил о. Сергия из храма в храм, возможно, именно по этой причине - чтобы везде успела прозвучать его пламенная проповедь и как можно больше людей могло ее услышать. "Чтобы проповедь развить", как вспоминает очевидица, матушка С. К Рождеству поехали в Лом родители матушки С. и Митрофан-сосед. В благочестивой его семье три сестры ушли молодые в монастырь в Дивеево, им было 19 лет, 21 год и 23 года; люди были,- по воспоминаниям матушки С. — почетные, мама ее вместе с ними росла; они любили петь песни, молитвы, стихи; были хорошие голоса и у мамы, и у отца; все пели... эта картинка-воспоминание дает наглядное представление о разрушенной русской жизни!

Итак, бывший попечитель разрушенного Кикнурского храма с супругою и благочестивым соседом приехали в Лом; собрались на сочельник и другие мужчины, среди них староста, Исай Яковлевич. Исай Яковлевич, был, по словам знавших его, ревнитель. За преданность свою Христу потом он отсидел 18 лет, взяла его из лагеря на поруки жена; жить ему оставалось недолго, отмороженные в лагерях ноги болтались. Но лицо у Исая Яковлевича бы¬ло, говорят, светлое, как у священника. Был он хороший советчик, и многие приходили к нему побеседовать; он рассказывал, как спасаться, как избежать козней диавола. "Так вдохновит, - по воспоминаниям матушки С. - что ничего не боялись". Как-то она, возвращаясь от него с подругой, от полноты сердца сказала: "Была бы в той деревне мясорубка, я бы пошла пострадать за Христа. Вот переночую - буду бояться, а сейчас не боюсь...". Как-то раз матушка С. пришла к нему со своей печалью: мать стара, отец парализован, как прокормить их? "Вот, масло соби¬рать меня зовут..." (то есть масло, которое обязаны были сдать крестьяне). Исай Яковлевич засмеялся: "Слуг антихристовых маслом кормить хочешь? Нет, я не советую. Иди лучше в школу техничкой." Так и продержалась матушка С.: шила тайно, телят сдавала... Вскоре Исай Яковлевич умер, умученный безбожной властью.

Но во время описываемого Рождества еще двадцатилетняя чаша страданий была впереди у Исая Яковлевича. А позади, в конце двадцатых, у него был вызов в сельсовет, где, видимо, как церковного старосту, Исая Яковлевича пытались заставить подписать Декларацию. Исай Яковлевич наотрез отказался: "Мы не слуги власти безбожной, подчиняемся только Христу..." Председатель стал составлять на него акт, а Исай Яковлевич читал в это время "Живый в помощи Вышняго". И никак не писался у слуги власти безбожной обвинительный документ на слугу Власти Вечной: несколько раз рвал и отбрасывал бумагу председатель и, наконец, в сердцах воскликнул: "Колдун, что ли, ты? Отправляйся домой!"

И вот в сочельник в конце 30 года (по ст.ст, а по-новому наступил уже 31-й) собрались верующие за столом обсудить, что и как делать; много их собралось, был тут и сам батюшка отец Сергий, замечательный проповедник, и этот-то близкий к нему Исай Яковлевич, его староста, тоже похожий на священника и лицом, и даром вдохновенной речи, и попечитель Александр, скрывавшийся потом 10 лет, и отец матушки С, Яков Степанович, тоже бывший попечитель уже несуществующего храма - и ему предстояло принять мученический венец... Милые, светлые русские лица! Мама матушки С. говорила потом: сидят с батюшкой за столом - как Тайная Вечеря. И правда, Тайной Вечерей стала для отца Сергия эта последняя свободная беседа его со своими верными прихожанами пред наступающим страданием. О чем говорили эти русские люди? Какие вопросы их вол¬новали? Где такие люди теперь, куда они ушли? Неужели навсегда в прошлое?.. Будущей монахине С., а тогда еще девочке, запомнились некоторые их слова, переданные ей ее мамой: "Чтобы Церковь сохранить - подойти к советской власти? Какая ж это Церковь будет - Христова ли?"

Сжималось сердце прихожан - они чувствовали, что дни отца Сергия сочтены. В ближайшее воскресенье родители поспешили привезти дочь на исповедь - они чувствовали, что эта исповедь у отца Сергия будет последней. Так оно и вышло. Будущая монахиня исповедовалась и причастилась; она училась тогда во втором классе и, по словам ее, это было ее последнее посещение храма - на долгие 62 года, которые она провела в катакомбной Церкви, пока не появился Православный храм в Суздале....

Через неделю после этого Рождества пришли забирать отца Сергия. Два милиционера встали у дверей храма, ожидая окончания службы. Но сердца прихожан не могли примириться с тем, что это конец. Спешно принесли для батюшки сарафан и полушалок; облачившись в это одеяние, отец Сергий вышел из храма, миновав милиционеров; прихожане увезли его в другую деревню за 10 километров. Трогательная любовь к своим пастырям, способность ради них на любое самопожертвование отличала верных христиан, но и они ненадолго смогли сохранить батюшку, и можно себе представить их горе, когда несколько месяцев спустя он был арестован и, вскоре стало известно, что расстрелян. Произошло это в начале 31-го года.

Народная память сохранила также воспоминание об отце Федоре из села Щербаш. Он был арестован вместе с монахиней.

Когда отца Феодора расстреляли и тело его еще лежало тут, сторож при тюрьме рассказывал: "Кто это - не знаю, но каждую ночь сходит человек в белом и кадит..." - то есть над местом, где лежало тело отца Федора.

На кладбище в Яранске есть целая большая братская могила с высоким крестом; говорят, что в этой могиле лежит духовенство, которое отовсюду свозили и здесь же, прямо у этой могилы, располо¬женной на склоне (кладбище холмистое), под горочкой и расстреливали, а кидали в могилу как мертвых, так и еще живых, так что земля потом шевелилась.

Когда точно это происходило - неизвестно, но, по воспоминаниям матушки С, в большой могиле схоронены также два брата Кикнурские. Когда на Кикнур наступили красные, они были против - за белых; их распорядились поймать и забрать. Они побежали через пути в лес; их поймали и по этапу отправили в Яранск. Родители были богатые и дали милиционеру денег, с тем, чтоб тот сказал, когда братьев будут увозить. Мать жила в Яранске с неделю, когда пришла в тюрьму в очередной раз - милиционер показал ей палец: сегодня, в час ночи. Она не спала; 'когда повели узников, она проследила их путь и притаилась за кладбищем; вскоре пошли выстрелы. Возвращался один из охранников с кладбища; мать обратилась к нему: "Вы участвовали?" "Да". "Я заплачу, покажите могилу, я мать двоих сыновей тут". Он привел ее на могилу, мелко присыпанную землей; она попросила: "Давай покопай!" Покопали - люди лежали неглубоко, поразбирали им ноги, она поглядела: это брюки сына моего, а это ботинки сына... Потом она ходила на эту могилку...

Рассказала это подруга одного из братьев... Сама она ночью, когда поймали их, вышла в сад и играла на гитаре, напевая любимую песню: "В минуту жизни трудную, Теснится ль в сердце грусть, одну молитву чудную твержу я наизусть...". В это время к ней пришли с известием: "Зина, Зина, забрали Васю-то за Путиновым..." Когда их уводили, он помахал ей платочком... Так прощалась уводимая на казнь Русь. Если братья погребены вместе с духовенст¬вом, то, видимо, могила появилась в первые годы после революции.

Есть на Яранском кладбище скромная, но трогающая сердце какой-то особой святой простотой и тоже чтимая могилка батюшки отца Варсонофия. Он тоже - новомученик, не принял Декларации, и его схоронили прямо из тюрьмы. Был архимандритом в монастыре.

Сохранилась память о диаконе отце Александре. Смолоду он был блаженным, на вопрос: "Когда родился?" отвечал: "Вчера". Был он лет тридцати, жил в Чернушке. Владыка Нектарий рукоположил его во диакона. Происходило это при таких обстоятельствах: одна женщина повезла Александра к Владыке Нектарию в Казань, где тот находился в ссылке, и отправилась к Владыке, оставив Александра в железнодорожном тупике, по которому он, дожидаясь, когда позовут, расхаживал. Когда провожатая рассказала Владыке, что вот, мол, привезла с собой блаженного, и он, дожидаючись приглашения, ходит пока в тупике, Владыка сказал: "Пусть всю ночь ходит". А утро Владыка Нектарий решил: "Пусть до другого утра ходит".. Провожатая пошла передать такой наказ Владыки:: вот, мол, велел тебе ходить еще до следующего утра. "Ну и что," - отвечал Александр, и так проходил две ночи или даже больше. Вероятно. Владыка Нектарий, услышав, что посетитель его блаженный, решил испытать его. Потом Владыка беседовал с ним, исповедывал и, видимо, велев ему оставить подвиг юродства ради диаконского служения, посвятил его. Но свою манеру выражаться отец Александр не оставил, и будучи диаконом. Кто-то пригласил его: "Отец Александр, зайдите к нам на чаек".
— "Да у вас больно шумно в дому".
— "Нет, тихо..."
— "Да у вас татары-то, татары-то в дому балаболят и балаболят..."
— "Да у нас никого нет!"

Придя домой, хозяин рассказал жене; стали думать да гадать, что бы это означало. А было оклеено в дому советскими газетами - не это ли имел в виду отец Александр? Стали обдирать богохульные газеты.

Диаконское служение проходил отец Александр в селе Оштаншурга. Пострадал около 30-го года. Служил еще в храме, из церкви его и взяли. Когда его посадили, он прислал из тюрьмы целую тетрадку поучений против обновления. Сидел он в Яранске, куда прихожанин Иван Иванович ездил к нему не раз, и отец Александр ему рассказывал: "Сажали в кипящую воду. Она тепленькая только была! Бурлила, кипела..." Иван Иванович было уселся, а отец Александр сказал ему: "Смотри, Иван Иванович, высоко сел - не упади". Видимо, он имел в виду склонность своего посетителя к некоторой гордости, и, действительно, в дальнейшем он одно время от¬ходил от пастыря своего, отца Никиты, о котором еще речь впереди.

Посетили его в темнице две девушки, и он сказал им: "В следующий раз принесите мне смертную одежду". Когда через какое-то время они приехали опять, оказалось, что он перед их приездом умер...

Среди христианских подвижников Вятской земли должно вспомнить матушку Аполлинарию, игуменью монастыря, находившегося в 12 км от Коноплей - так называлась деревня, где жили родители матушки С. - теперь уж этой деревни нет (в ней было 33 дома, и была построена часовня, в которой молились по воскресеньям).

Монастырь близ Коноплей просуществовал недолго - только что успели его основать и собрались в нем для служения Богу все больше молоденькие девушки, как был он разорен большевиками. Окормлял монастырь отец Арсений Арзамас¬ский. Он рассказывал о себе, что ему так не хотелось обзаводиться семьей, хотелось служить Господу, но, видимо, родители заставили - и когда жена родила мальчика и умерла, он возблагодарил Господа, что освободил его от этих уз... Во время революции отцу Арсению пришлось как-то ехать в поезде с большевиками. Один из них пристал к о.Арсению: "Поп, да ты обираешь людей, да какой там Бог...". "Как ты можешь сказать, что нет Бога - ты тогда откуда взялся?" - возразил о.Арсений. "Докажи, что есть Бог, - не унимался большевик, - нагреби углей в полу, я тогда поверю, что есть Бог". "Хорошо..." - отец Арсений перекрестился, а солдат навалил ему в полу рясы углей из топки. Угли тотчас погасли, не успев прожечь рясы...

После Декларации отец Арсений ездил по оставшимся верными Православию церквам, такими как в Чернушке и в Ломе.

Умер он от болезни (сужения) горла. "Оставил маме матушки С. корзину просфор: "Смотри, Мария, береги Святыню - церквей будет много, а Истина одна". То есть причащаться-то в этих церквах будет нельзя...

А матушка Аполлинария, когда разорили монастырь, поселилась рядом со знаменитым отцом Матвеем - приехали три ее брата и построили два дома: один для матушки Аполлинарии, а другой для отца Матвея.

Отец Матвей был прозорливым. Домики эти находились недалеко, километрах в четырех от Коноплей, и родители матушки С. посещали отца Матвея, как-то раз и ее к нему брали с собой. У них был дом, который казался им маленьким, и они спрашивали благословения выстроить дом побольше. "А что, жить в нем можно?" - спросил отец Матвей. "Можно". "Тогда не надо строить другой; оставайтесь в этом". Через несколько лет, когда началось раскулачивание, родители матушки С. оценили преимущество небольшого дома.

В Вятской земле отца Матвея почитают как Святого. Могила его тоже находится на кладбище в Яранске. Ныне его признала за Святого и Московская Патриархия - при ее помощи на могиле отца Матвея построена большая часовня, состоялись недавно на его могиле и какие-то торжества... А раньше милиция гоняла с могилы почитателей его памяти, которые особенно собирались в день его смерти -16/29 мая, приходя пешком иной раз из изрядного далека, порою километров за сто. Ночью милиция жгла на его могиле костры, а не то разгоняла верующих березовым колом.

Отец Матвей умер в 1927 году, двух месяцев не дожив до Декларации митр. Сергия; Господь не попустил ему увидеть позора Церкви, и О. Матвей не мог выразить своего отношения к Декларации. Но обновленцы чувствовали, что он по духу им совершенно чужд. Разгоняя верующих с его могилы, охранники говорили: "Зачем вы к нему пришли? Идите в церковь, там ставьте свечи... Не надо тут петь; он был враг советской власти; церковь его не признает, не чтит, священники не ходят... А вы пришли - значит вы тоже враги советской власти!" Да, он был совсем не их церкви!

Матушка Аполлинария, жившая рядом с отцом Матвеем, стала катакомбной христианкой. По благо¬словению отца Арсения подавала Святые Дары. В домике своем бывала теперь уж редко, все ходила и ездила; милиция придет - на дверях замок. Когда забирали монашек, она все читала "Живый в помощи Вышняго...", чтобы Господь сохранил от тюрьмы. И Господь сохранил - матушка Аполлинария дожила так до старости и умерла в 58-м году, на Радоницу.

Когда дома нарушились, она поселилась у племянницы в деревне, радовалась, когда матушка С. как-то проведала ее перед Христовым днем. Строгая была; каждое дело рассматривала — как бы не грех. Как-то, зайдя к отцу матушки С., обсуждала с ним, не согрешила ли, подобрав в поле колосья - ведь они ей не принадлежали... И девочке запомнилось это непреклонное, слышанное ею в доме ее отца: "Яков Степанович, а это вот грех". По словам матушки С., монахиня Аполлинария была твердыня. Такою была она и в отношении к сергианству: это обновление и это ни в коем случае нельзя!

У отца матушки С. хранились воззвания святителей против Декларации митр. Сергия, в том числе воззвание Оптинских старцев против обновленчества; девочке запомнились из него такие слова про обновленцев: у них крест - назади, а впереди - серп и молот...

Владыка Нектарий из ссылки в Казани уже попал в лагеря, и вдруг произошло дивное событие, тоже навсегда врезавшееся в память маленькой девочки: от Владыки Нектария пришло письмо! Уж кто что запоминает в своей жизни, а по воспоминаниям этой бывшей тогда девочки можно судить, какой дух царил у нее в семье и какие события почитались в ней главными. Письмо было небольшое, написанное с одной стороны листа, девочка запомнила его почти слово в слово и бережно хранила его в своей памяти много трудных долгих десятилетий:

"Пишет Владыка Нектарий. Шлю Божие благословение и молюсь за вас, каждое утро и вечер благословляю свою епархию. Посетил меня редкий гость Елисей Ильич из села Вотчина, узнал я о всем, что в моей епархии, кто уклонился к сергианам, кто остался в православии. Отец Александр остался в православии, да поможет ему Господь до конца стоять столпом Православия. Я вас прошу не ходить в церковь сергианскую. Молитесь дома пред иконами. Приобщаться хотя в 2 года раз только у истинного пастыря..."

Много-много лет спустя этот случай с получением письма от Владыки Нектария имел неожиданное продолжение.

Пришли верующие, и среди них матушка С., на могилку Блаженного Прокопия в село Галицкое; это было уже перед 70-м годом в летнюю Казанскую. В глуши на кладбище собралось много верующих мужчин, обсуждали перепись - можно ли в ней участвовать. Когда беседа стала клониться к концу, один человек встал и начал прощаться, и кто-то назвал его при этом: "Елисей Ильич".

И мигом вспомнилось матушке С. заветное имя из письма Владыки Нектария: "Посетил меня редкий гость Елисей Ильич...": У редкого гостя и имя было редкое! Они его называют Елисей Ильич! Так это, значит, Елисей Ильич, который был у Владыки Нектария!

Человек пошел между могил, а матушка С. устремилась за ним и окликнула его: "Елисей Ильич!" Он оглянулся. "Вы из села Вотчина?" "Да". "Вы у Владыки Нектария были?" - "Да!" — и так поразил его звук дорогого имени, что человек опустился на могилу, возле которой застигла его неожиданная встреча, и заплакал: "Вы что, его знаете?" Матушка С. объяснила, что еще была малолетней, но знать знала по письмам. Расскажите о нем, попросила матушка С.

И Елисей Ильич стал рассказывать о свидании, бывшем сорок лет назад; как просил он этого свидания, приехав на Соловки, как милиционер ответил, что сегодня - нет, а только завтра сможете свидеться. И спросил: "А кто он вам?" "Да дальний родственник". "А что он за человек?" "Как все - обыкновенный человек". "Нет, он не таков, как все". "Ну а чем он может быть не таков?" "А вот когда Трезвинский (фамилия Епископа Нектария - ред.) едет на рыбную ловлю - груду везут рыбы. А когда Трезвинский не едет - едут назад с пустыми лодками".

На второй день удалось встретиться. Владыка Нектарий расспрашивал обо всех священниках: кто ушли в сергианство, кто - нет, кто утвердился в православии; дал Елисею Ильичу много крестов, чтобы он раздавал всем, как будто в напоминание своим чадам о назначении христианской жизни... И трогательна, и строга была эта забота заключенного Епископа о своей епархии, которую с далеких островов смерти и страдания - Соловков - он благословлял каждое утро и каждый вечер, и это благословение Святителя хранило и освящало Вятскую землю, как преумножало оно чудесным образом лов рыбы, так что рыболовная артель просила: "Мы уж тебя, Владыко, ловить не заставляем, а только чтоб ты выходил с нами в море..."

Рассказал еще Елисей Ильич, что, когда Владыку Нектария посадили, стали принуждать к Сергиевой Декларации и он отказался, ему сказали: "Вот тебе за отказ 10 лет тюремного заключения". "Пусть я там умру, но к Сергию не пойду", - отвечал Святитель. "А мы тебя и не выпустим, пока не сгноим в тюрьме". Мучители не знали, что их слова перекликаются со словами Христа, переданными неизвестным пастырем в комментариях к еще одному Посланию Владыки Нектария таким образом: "Зерно, которое не сгниет в земле - то будет одно лежать, а которое сгниет - то даст большой плод."

Как всегда, враги Христа думали, что отомстят Его служителям. А для них смерть была Вратами Обителей Небесных. Там, в лагерях, прошел через эти Врата и Владыка Нектарий.

Вот еще одно его послание, по-видимому, мно¬го раз переписанное, так что его стиль не вполне со¬хранился. Общий же смысл и дух документа, надо полагать, донесен до нас верными людьми, поэтому приводим текст послания так, как есть.

"Послание заключенного Архиепископа Нектария.
Возлюбленные! Хочется мне вам написать несколько строк для общаго назидания и утверждения в Православии.
В Яранских краях пять лет [назад] несколько Православных общин отошли от Митрополита Сергия, многие как пастыри, так и миряне. Предлагаем каждому одержать победу над сергиянами. А теперь, не видя успеха в сей стойкости духовной борьбы, разочаровываются, начинают сомневаться в истинности и спасительности своего отхождения от Митр. Сергия и единомышленных [с ним] епископов и духовенства. Да не смущается сердце ваше и наше! Отхождение от Митрополита Сергия имеет в своей основе не какой-нибудь мелочный .каприз или оскорбленное самолюбие, а решительный протест: против преступной приспособленности М. Сергия и против Епархов15 и советской власти; допущения бесцеремонного вмешательства во внутреннюю жизнь церкви Христовой Г.П.У. Это вмешательство чуждых элементов в назначения на кафедры епископов и в другие сферы церковной жизни не может быть оправдано церковными канонами и святоотеческими правилами, тем более что у нас церковь отделена от государства.

Наша борьба с М.Сергием - этим поборником большевистского цезарепапизма - борьба очень почтенная - является борьбою за правду Божию, Христову, за святую церковь Православную, проданную за 30 сребренников безбожникам на поругание, разрушение и ликвидацию; нам страшен не Митр. Сергий и единомышленники и преемники его, а те, которые его поддерживают грубою силой. Не будь на его стороне карательного Г.П.У./ единомысленники его и преемники давно были бы посрамлены. Это подтверждали допросы тайных агентов Г.П.У. и народ отошел бы от него, как изменника и предателя Христовой Церкви!

Новая наша трагедия в том, что епископы - борцы против М.Сергия очутились под Гепеушным сапогом. Так Митрополит Петр Крутицкий, Кирилл Казанский загнаны в далекие тундры, Иосиф Петроградский заточен среди азиатских песков. Архиепископ Димитрий в строжайшей изоляции. Ярославский Владыка Виктор где-то в северных краях. Ваш покорный слуга заточен на десять лет в концлагерях, а епископы Иерофей, Алексий и Максим расстреляны. Такая же участь, то есть продолжительный срок заключения в концлагерях и ссылки, постигла многих из духовных лиц и мирян, решившихся выступить против Митр. Сергия и его клевретов-единомышленников.
Еще при самом своем разрыве с Митр. Сергием 6 февраля 1928 года [я] предвидел, что хотя наша борьба за правду Христову - святая, но будет бессильной и почти безуспешной. Из истории Церкви Христовой видно, что все борцы за правду Христову погибли в борьбе, и только после их смерти торжествовало то дело Божие, за которое они боролись. Так будет и в нашей борьбе с .Сергианством. Народ стал безразличен, равнодушен к церковным вопросам, а духовенство - это большею частию обрядоисполнители-жрецы, для которых лишь бы было чем кормиться и спокойно жить. А против нас, противников Сергианства, не побрезгует никакими силами, средствами, безнравственными мерами, как-то: доносами, ложными слухами, подпаиванием водкой горланов на приходских собраниях и прочее. Так про меня Сергий напечатал, якобы во священника двое¬женца поставил, а я во сне не видал и думать не думал. Хотя свята и справедлива наша борьба, но бессильна! Я лично не надеюсь на освобождение, а скорее всего погибну, и знаю, [что в лагерях], и утешаюсь обетованием Христовым: блажени изгнани правды ради, яко тех есть царство небесное. Нелегко страдать, . но другого исхода нет; выбора или разделения быть не может. Не колеблетесь и вы, возлюбленные, и для вас жизнь - Христос и смерть -приобретение. Что нам делать? Как нам быть?! - вопрошают меня ревнители Православия, лишенные своих пастырей и не могущие из чуткой совести молиться в Сергианских храмах. Вполне понятны страдания души. Жить без церковной молитвы - это великое бедствие для верующей Православной души. А ведь теперь много городов и сел, где нет храмов, а где они есть, то или обновленческие или Сергианские. Объединяйтесь в малые группы, молитесь по домам. Пойте церковные песнопения. Читайте Слово Божие, творите милостыню, погребайте умершия по возможности без Сергианских служителей. Святые тайны принимайте от истинных пастырей, а таковых, с Божией помощью, найдете. Ныне, по словам св. Апокалипсиса - откровения Иоанна Богослова церковь ушла в пустыню, то есть скрылась в тайники или в такое положение, когда верующие вынуждены тайно, сокровенно собираться на церковную молитву. Так было во времена мученичества, иконоборчества, и во времена всех ересей, волновавших церковь, в Греции на востоке, когда было гонение на сторонников Божественной Истины. А наше время подготовки к Антихристу, к его царству. Сатана враг Божий ополчился на церковь Христову - чад, членов, оставшихся верными Христовым и святоотеческим законам.

Симон, Симон! Вот сатана просит вас сеять как пшеницу, говорил Иисус Христос своим ученикам. Идите за мной Голгофским путем страданий! Я молился о тебе, Петр, чтобы не оскудела вера твоя! Так и вы, братие, молитесь о себе и обо мне, чтобы не охладела вера наша и чтобы не погасло чувство горячего религиозного воодушевления, в противном случае горе нам будет тогда! Св. Апокалипсис Иоанна Богослова глаголет: Церковь нас изблюет, как негодную слюну, из своих божественных устен, то есть из спасительных недр церкви - общества спасения. И что же может быть хуже этого?! Бодрствуйте и молитесь, да не внидите в напасть, во искушение. Аминь. Архиепископ Нектарий".

К сожалению, нет даты, но сопоставление слов о том, что пять лет назад общины в Яранской земле отделились от митр. Сергия и даты отделения от митр. Сергия самого Епископа Нектария, приведенной в письме - февраль 1928 года - позволяет предположительно отнести письмо к 1933 году. Далее на тех же страничках, видимо, следует проповедь некоего катакомбного пастыря, а может быть, и Архипастыря. Мы тоже приводим ее здесь:

"Вдумываясь в слова воззвания из ссылки Архиепископа Нектария, взятые у св. Апостола Павла: "мне жизнь - Христос, а смерть за Христа - приобретение", то есть самое надежное богатство, считаю своим пастырским долгом напомнить, что для христианина смысл жизни в непоколебимой вере в искупительную, Голгофскую жертву Христову, в вере во святое Евангельское учение, где ясно, определенно сказано: кто откажется на земле пред человеками от Христа, от того Христос откажется пред Отцем своим и Ангелами, а кто исповедает на земле пред человеками Христа Сыном Божиим, того Христос исповедает пред Отцем Небесным и пред Ангелами Божиими. Кто себя сохранит для земли, тот погубит для неба, а кто погубит для земли, тот сохранит для неба! Зерно, которое не сгниет в земле, то будет одно лежать, а которое сгниет - то даст большой плод. Блажени плачущии, потому что в вечности утешатся. Горе вам смеющимся, так как вы горько возрыдаете!

Невольно из учения святителя Григория Богослова по этому поводу припоминаются его слова: Царей могут лишить царского престола, Патриарха - Патриаршего престола, Епископа - епископской кафедры, священников, рядовых христиан-мирян лишить свободы, права проповедывать, защищать веру Христову. Лишают свободы говорить о Боге, о Христе, о вечности. Лишают свободы собираться кто хочет, где хочет и с кем хочет. Лишены свободы печати!

Но истинного христианина не могут лишить, по слову св. Григория, лишить Бога! Бог для христианина более реален, действителен, чем окружающая природа и внешние предметы. Без веры в Бога, во Христа жизнь теряет смысл, всякую цену. Несказанно противно жить под грязным, вонючим сапогом безбожия, затаптывающим все доброе, высокое, святое и дающим право полного гражданства душегубству, насилию всех видов и марок под этикеткой "мирного существования". Лишили нас права защищать свои убеждения религиозные. Связали верующих как цепями железными, толстыми, грубыми, неуклюжими - ограничениями разнузданной пролетариата диктатуры, самой злой в свете дуры. Древний безумец развратным сердцем только сказал: "нет Бога", а ум тогда не смел глупости говорить. Да и как сказать умом "нет Бога", когда ум человеческий протестует. Идея самозарождения учеными опровергнута. Есть стол - есть столяр. Есть печь - есть печник. Есть книга - есть автор. Есть творение - есть Творец. Есть солнце, луна, мириады звезд! Кто их засветил? Все ученые - верующие и неверующие - признают законы природы, а раз признаешь законы природы математически точные, то должны признать и законодавца с математически точным умом. Кто установил закон тяготения, открытый Ньютоном. Закон удельного веса, "открытый Архимедом и т.д. Законы математические точные установить мог только математически точный ум. У кого же этот мудрый ум? Материалисты голословно говорят: это все природа! Что такое природа? Вода, огонь, земля, горы, воздух. Кто же из них обладателем математически точного ума является? Вода без управляющего только топить-заливать умеет. Огонь только жечь, уничтожать умеет. Гора - камень - только молчать. Воздух порой только эхом, как попугай, повторять может сказанное нами. Эфир послушно несет волны от радио. У кого же из них ум? Кто же является носителем творческого и управляющего миром, вселенной ума? Открывший закон тяготения первый в мире физик, математик-астроном Ньютон на вопрос студентов, поспоривших о его религиозных убеждениях на морозе несмотря на 25-градусный мороз снял, развязал уханку и с обнаженной головой, показывая на небо с потухающми звездами рукой: Небо рассказывает славу Божию. Есть всемогущий Господь Бог. Обладателем мирового разума является Бог – Первопричина, Самобытное Существо. Логика есть наука-контролер над всеми науками. В этой науке есть правило: "следствие не бывает больше причины". По этому правилу: умозаключение - слепая, неразумная природа не могла дать сама математически точных законов.

Материалисты передовую, мировую науку мышления - Логику, контролера над всеми науками, ватерпас для философов - пренебрегают. Нас, верующих, считают отсталыми, смотрят с презрением, позволяют нас верующих называть безумными фанатиками, то есть слепо, глупо, без рассуждения верующих в Бога, в загробный вечный мир. Мы же верующие на законном основании имеем право сказать: Вы материалисты - безумные безбожники атеисты. Говорим это на самом законном основании. Были знаменитые, всем миром признанные немецкие философы-пессимисты (то есть мрачно смотревшие на жизнь) Шопенгауэр и Гартман. Основная черта и главная этой философии мысль: сумма несчастия превышает сумму счастия, а поэтому небытие, смерть должны предпочесть бытию, жизни, то есть бессмысленно жить, разумней умереть. Шопенгауэр и Гартман учили: раньше люди в Бога верили и в загробную жизнь. Верили, что после смерти будет загробная жизнь, и при том, кто верил в Бога, кто честно жил на земле, приносил пользу людям, кто много перенес унижений, незаслуженных оскорблений, тот будет радоваться вечно после смерти. Мы же, Шопенгауэр и Гартман, в загробную жизнь не верим, каждый из нас видит, что неприятностей, несчастий в жизни у всех больше, а радостей и удовольствий мало, а поэтому не разумно жить, лучше предпочесть небытие- смерть - жизни-бытию. Зачем идти туда на прогулку или в гости, где вам голову проломят, из живота кишки выпустят. Зачем вам идти туда, где вас осмеют, обругают тебя и того, кто тебе нравится, дорог, мил. Зачем идти туда, где смеются над твоими убеждениями, над твоими культурными привычками, скромностью, вкусами; уважаемыми, образованными, культурными людьми всего мира. Зачем с теми жить, которые смеются над самым святым, дорогим и нашему сердцу милым.

Мы же христиане верим в Бога милосерднаго, всемогущаго и надеемся на Его безграничную благость. Верим в Его крестные искупительные страдания - Господа Иисуса Христа, в его святое Евангельское учение..."

К сожалению, окончание проповеди утеряно. А может, это и есть окончание?

После ареста отца Сергия Сухорукова не оставалось уже больше православных храмов на Вятской земле. Но молитвами двух ее Святителей - Епископа Виктора, жизнь свою полагающего за паству свою, чтоб она не изменила Истине, и Епископа Нектария, пекущегося, чтобы пасомые его причащались Святых Тайн только у истинных пастырей - Вятская земля без таких истинных пастырей не оставалась.

Многие храмы, как в Кикнуре, были разрушены, в остальных уже служили обновленцы-сергиане, и православные христиане, по слову своих Святителей, их не посещали. Православным священникам Епископ Нектарий благословил забирать антиминсы и начинать тайное катакомбное служение. По его гласу и велению образовалась в Вятской земле катакомбная Церковь.

Отец Симеон, сменивший расстрелянного отца Сергия, в храме уже не служил - он сразу был тайным священником. Матушка С. помнит, как он два раза служил у них в доме в клети; а в конце 30-х годов он ушел в лес. Скрывался в лесу и отец Никифор, бывший фельдшер - матушка С. помнит, как он еще ее, девочку, лечил: у нее была дизентерия, и , когда ее причащали, она упала от слабости; будущий отец Никифор давал ей лекарства. Был рукоположен, вероятно, Владыкой Нектарием, впоследствии стал иеромонахом Петром; в лесу он был найден и арестован вслед за отцом Симеоном, но неизвестно, когда точно и при каких это обстоятельствах произошло. Был он в средних летах.

А отец Симеон был молодой, о нем имеются несколько более подробные сведения, сохранилась даже уникальная фотография его катакомбной лесной церкви, правда, на фотографии - временная церковь, а впоследствии была построена постоянная избушка; тут, при своем тайном храме, отец Симеон и жил, там была печечка для обогрева и для выпечки просфор - этим занималась просфорня инокиня матушка Евфросинья. Недалеко находилась землянка, в которой скрывались мужчины, по твердому своему убеждению не желавшие защищать коммунистическую власть - власть антихристову. Они плели там лапти, к ним приходили близкие и забирали их рукоделие. Приходили на службы в свой тайный храм.

Так продолжалось несколько лет. Выдал тайную церковь, по одним сведениям, человек, который сам же помогал ее устраивать, и у которого часто останавливались на ночлег те, кто съезжались помолиться в лесной церкви. По другим сведениям, милицию к лесному храму привел не сам этот человек, а его сын, после того как мальчика дол¬го допрашивали в милиции.

О том, как это было, рассказывала просфорня матушка Евфросинья: "Слышу, сверху шобаркается, раскрыли ветви, прутья (которыми был замаскирован храм) - милиция стоит..." У матушки Евфросиньи обмерло сердце, она бросилась вглубь помещения: "Батюшка, все, все - милиция!" "Значит, так Богу надо," - ответил отец Симеон.

В тюрьме батюшку били и таскали за волосы....

На фотографии катакомбной церкви отца Симеона два мальчика - тот, который стоит подальше от батюшки, и привел к нему преследователей. Ближний к батюшке мальчик - сын Павла Васильевича, который был отцу Симеону очень близок, был его правой рукой. Зимой он сопровождал батюшку на лыжах, когда требовалось исправить человека. Пав¬ла Васильевича арестовали вместе с отцом Симеоном; его сажали на табуретку и били по ногам цепью до кровавых клочьев.

Также арестовали вместе с батюшкой несколько человек, которые скрывались в лесу - отец Симеон не благословлял идти в армию: "Верующий христианин не должен коммунистов защищать."

Приговор Павлу Васильевичу и еще нескольким человекам был: расстрел. И они пели в камере от радости, что такой приговор - что кончились мучения, и что они примут смерть за Христа. А потом им заменили расстрел на десять лет тюрьмы, и тогда они плакали... А отцу Симеону и еще с ним человекам двум оставили расстрел.
Кто находился с ним в тюрьме, говорили, что его увели расстреливать в ночь на Введение.

Известен еще один рассказ о том, как была обнаружена лесная церковь - не исключено, что он относится к обстоятельствам ареста второго лесного батюшки - отца Никифора, или, во всяком случае, кого-то из батюшек, скрывающихся подобным образом.

Этот подземельный храм был выкопан под корнями дерева. Рядом была лесная дорога, по которой ездили на конях, и дерево, елка, упала вершиной на дорогу. Не оставляя снегов на снегу, проходили по елке; подлезали под дерево и сразу попадали в церковь. Выдала местоположение храма, сама того не ведая, девушка, которая в Великий четверг понесла в церковь красные яички к Пасхе. За нею стали следить от самого дома, а в лесу у дерева нагнали: куда понесла яички? Она должна была по дереву привести их в храм...

Добрую и долговечную память оставил по себе катакомбный священник - иеромонах Иоанн Протасов. До войны он еще мог ходить по домам, посещая своих прихожан по их надобностям; но делать это уже приходилось по ночам. Страшно ли было?.. Как-то о. Иоанн служил (разумеется, ночью) в доме у матушки С. в клети. Вдруг раздался сильный удар, как будто дали рычагом в стену. Все присутствующие перепугались; замолк и батюшка. Некоторое время прошло в напряженном ожидании, но все было тихо, и батюшка продолжал служить. И потом все ожидали еще милицию, но никто не пришел... "Кто стучал? -спрашивает матушка С., и сама отвечает: Враг".

Но не всегда, увы, тревога бывала ложной. Как-то, тоже, конечно, ночью отец Иоанн пришел в один дом крестить маленькую девочку. Он успел окрестить ее, когда в дом со всею силой застучали; на этот раз действительно явилась милиция. Сестренка только что крещеной девочки спряталась на печке; батюшка успел подойти к печке и вложить в сложенные руки девочки свои часы - он не хотел, чтобы они остались в милиции. Девочке запомнилось, что в руках у отца Иоанна была Св. Чаша - наверное, он причащал сестричку, - эту Чашу священник прижимал к груди и не хотел отдавать, но милиционеры вырвали ее у него из рук, а затем увели о. Иоанна.

Этот арест, правда, для о. Иоанна окончательным не был: в милиции его лишь обыскали, отобрали деньги и... отпустили восвояси, приказав явиться на следующий день. Возможно, они и не хотели, чтобы священник на этот раз возвращался - тогда им пришлось бы расстаться с его деньгами. Прихожане тоже не пустили больше о. Иоанна в милицию.

И до нового, уже окончательного, ареста прошло немало лет, в течение которых о. Иоанна, зная, что он скрывается где-то в этих краях, безуспешно искали...

Во время войны мужчинам нельзя было появляться, и о. Иоанн поселился за 80 км за ключиком у одной женщины, но и там было ему жить не спокойно - мимо этого домика конюха ходили на конный двор. Ему писали покаяния, он прочитывал исповеди, разрешал их - и разносили Причастие дароносицы-девушки: две Анны. Их называли "маленькая Анна" и "большая Анна". Маленькая Анна была высокая, красивая, 18 лет, а большая Анна уже пожилая. Была еще одна дароносица - Евфросинья, тоже красавица, повязывавшая цветастый платок.

Молоденькую Анну арестовали раньше других; ее сильно мучали, так что она даже хотела броситься с парохода в то время как ее перевозили куда-то. Большую Анну арестовали уже после о. Иоанна. Но обе они вернулись, и младшая Анна уехала потом жить на юг.

Отец Иоанн был очень строгий. Он отлучал, если родители разрешали детям идти в колхоз, благословляли их на это. Известен случай, когда он не разрешал отдавать дочь за колхозника, не велел устраивать для дочери свадебный пир. Родители так и сказали дочери: "Не будет тебе от нас ни благословения, ни пира." Но дочь против воли родительской вышла все-таки .замуж; родители, совершенно прекратили с ней отношения, не бывали у ней, сказав так: "Ты нам не своя; мы за тебя отлучены были бы от Церкви."

В Рождество Иоанна Предтечи - это был престольный праздник в том селе, куда она вышла за¬муж - дочь пошла в хлев кормить поросенка. Грянул гром, и вышедшую без благословения родителей и вопреки их воле замуж за колхозника - убило молнией. Мать ходила ее хоронить, а отец - нет...

Можно подумать: какой и впрямь строгий батюшка и какие жесткосердые родители... Но и Сам Господь наш Иисус Христос не строго ли сказал: кто отречется от Него пред человеками, от того и Он отречется пред Отцем Небесным и Ангелами, когда придет во славе Своей... Да, многое кажется удивительным в жизни христиан и непонятным сему миру прелюбодейному и грешному.

...Хозяйка, у которой жил о. Иоанн, пошла кормить кур, а дом, в котором оставался батюшка, закрыла. Только ей вернуться - милиционеры идут: "Открывай!" Делать нечего - открыла: а отец Иоанн стоит молится... Милиционеры подождали, пока он кончит молиться. "Ну, Протасов, - время пришло." - сказал один из них. - "Вижу, что пришло". - ответил отец Иоанн.

Кому-то удавалось посещать его в тюрьме, помогать, относить еду, и рассказывали, что ему было плохо на следствии - видно, очень его мучили - и замучили в конце концов.. Через год он умер в тюрьме.

Отец Иоанн был среднего роста, русый, в отличие от черноватого отца Симеона. Отец Симеон был, как говорят, молодой, красивый - жертва непорочная. Были они, по свидетельству их духовных чад, - столпы Православия.
Из тюрьмы (вероятно, в Вятке) отцу Иоанну удалось прислать записку: "Мой сарафан передайте Нине..." Сарафан означал паству, а Ниной и того, о ком пойдет речь в самой удивительной нашей истории, к которой мы теперь переходим.

ВЯТСКИЙ СУШИЛЬНИК

Так называл его друг, архимандрит Серафим. На Украине этим словом - "сушило" - называли сараи, а ему пришлось провести, скрываясь по сараям, в нежилых нетопленых избах, хлевах, подвалах, "вертепах и пропастях земных" большую часть своей жизни, только не в теплой южной земле, откуда был он родом, а в суровой Вятской. Поэтому и называл его архимандрит Серафим - "Вятский сушильник."

"А для нас, - говорят его духовные чада, - он был великий старец". Его звали отец Никита - имя его начиналось на букву "Н", и это именно его имел ввиду отец Симеон в своем завещании: "Нина"- Никита; "сарафан" – паства. Судьба этого человека уникальна. В жизни тех священников, о которых мы уже, хотя бы вкратце, рассказали, всегда, рано или поздно, наступал этот трагический момент - за ними приходили - и уводили их навсегда. Отец Никита каждый день ждал этого момента 40 лет – и он так и не наступил для него. Но и свободы он так и не дождался, и ему пришлось умереть и быть погребенным так же тайно, как он жил... Своим духовным чадам он говорил: "Если наша Церковь сможет выйти на свободу, если мне можно будет выйти, не скрываясь, из дому - не говорите мне сразу, без подготовки - я этого не перенесу..." Он боялся, что этой радости не выдержит его сердце. Эти 40 лет были воистину бескровным мученичеством, когда каждый день он полагал жизнь за паству свою - а его духовные чада каждый день готовились принять муки за него...

Сейчас модно называть "бескровными мучениками" митр. Сергия и следующих за ним патриархов с их единомышленниками. Но история жизни этого человека свидетельствует: мученичество - пусть и бескровное - есть нечто совсем иное. Всем известная бескровная мученица - Св. София не велела своим малолетним дочерям - Сев. Вере, Надежде, Любови - исполнить волю Адриана, а благословила их принять муки за Христа.

Откуда был родом Игнатьев Никита Илларионович - точно неизвестно. В те опасные времена не принято было выспрашивать даже близкого человека - довольствовались тем, что он расскажет сам. Все же как-то спросили отца Никиту: "Ваша Родина далеко?" "Далеко, где растет виноград - моя родина там", - отвечал батюшка. — Когда паломники шли к Иерусалиму, к Черному морю - у нас ночевали".

Гостеприимный дом его родителей всегда был открыт для странников. У о. Никиты был брат, Димитрий, на 8 лет старше его, и отец их объяснял свое гостеприимство так: "У меня два сына - может, и им придется поскитаться..." Так и сбылось, во всяком случае - в отношении младшего. Отец Никита говорил, что, как его родители давали приют паломникам, так и его самого потом скрывали добрые люди. Один старичок-странник долго жил у его родителей, так они его и похоронили...Через много-много лет, рискуя собою, будут тайно погребать отца Никиту хозяева дома, давшего ему последний приют.

Воспитывался отец Никита по-христиански; он говорил, что был близок к Церкви с малых лет, уклонялся от игр.: "Молодежь пойдет гулять, а я - в церковь..." С детства читал и пел на клиросе, изу¬чил все службы; читал мальчик и Апостол, для чего становился на лавочку-подставку.

Родителей отца Никиты звали Илларион и Евфросиния. Их замучили большевики - заморили голодом: заперли в одной из комнат их дома и не разрешали никому приносить им еду, говоря всем, что они больны. Но соседи знали, какая у них болезнь - говорили, что если б дать им есть, они бы поправились.

Отец Никита, видимо, был ровесником века, родившись где-то в самом его начале. Революция, таким образом, пришлась, должно быть, на его 16-17-летие. В этом возрасте, неизвестно только, уже после кончины своих родителей или еще при жизни их, он попался красным, имея на руках написанное против них воззвание старца, кажется, по имени Иона. Юношу, почти еще мальчика, повели на расстрел, но по дороге он лишился чувств и оказался в больнице, откуда ему помог бежать знакомый врач.

Где-то в пору его юности там же, на юге, про¬изошло его знакомство с архимандритом Серафимом и матушкой Екатериной Ильиничной Головановой - она была инокиня в монастыре, который окормлял архимандрит Серафим, причем воспитывалась в этом монастыре с детства; Судьба будущего отца Никиты оказалась в дальнейшем тесно связанною с судьбами этих двух людей, хотя, к сожалению, не имеется сведений, при каких обстоятельствах произошло их знакомство. Может быть, это случилось и позже, во время ссылки в Туркестан, куда его отправили за отказ служить в Красной армии. В Туркестане в это время находилось ссыльное духовенство, были и епископы. Произошло знакомство отца Никиты с ними, и, по некоторым сведениям, там он и принял рукоположение в священный сан. Говорили, что архимандрит Серафим был из монастыря откуда-то из-под Ташкента; быть может, отец Никита и познакомился с ним во время ссылки?

Ссыльные хотели уйти в горы, было уже и место приготовлено, когда всех разогнали, и отец Никита остался один. Когда срок его ссылки истекал, он не пошел на отметку, и самовольно отправился в Москву, где в это время был брат его Димитрий, служивший диаконом; там же находился и приехавший в Москву из-под Ташкента архимандрит Серафим.

Отец Никита рассказывал, что, во время его служения священником в Москве, ему не единожды доводилось держать Ризу Спасителя в руках, поднимая и показывая ковчег с ней народу. Риза Христа-Спасителя хранилась в Успенском Соборе; там ли служил отец Никита, или принимал Святыню на руки во время Крестного хода?

Прописан отец Никита в Москве не был. Жизнь его там становилась все невозможней; была за ним слежка, спасаясь от которой пришлось ему один раз выскакивать на ходу из трамвая. Особенно трудным положение его стало после Декларации митр. Сергия.

Именины у отца Никиты были 24 мая (по старому) на Никиту Столпника. В Москве была некая матушка, называемая темная, то есть слепая, - как-то при каком-то случае она начала ругать отца Никиту: "Раскольник, раскольник, что отошел от владыки Сергия?! Я сейчас пойду к Сергию; он к тебе приедет на легковой машине и увезет к себе - будешь у него служить!" Но отец Никита, не растерявшись, твердо объяснил, почему он никогда не будет служить у митр. Сергия, добавив при этом: "Он на легковой машине днем катается по Москве, а я ночью пешком боюсь идти...". "Как твое имя? Никита?" - спросила прозорливая матушка (она не знала его имени).
— Никита.
— Столпник?
— Столпник.
Тут матушка как стукнет отца Никиту ладонью по голове: "Так будь же столпом Православия!" Это она испытывала его, ругая раскольником...

К московскому периоду времени относится дружба отца Никиты с Епископом Максимом (Жижиленко), о котором известно, что он был рукоположен во Епископа по благословению Св. Патриарха Тихона специально для катакомбной Церкви. Они даже снимали вместе комнату, но, к большому сожалению, не сохранилось подробностей их тесного общения, кроме последнего трагического эпизода их совместной жизни. Возвращаясь откуда-то вечером, Владыка Максим и отец Никита заметили в окнах своего жилища свет. Насторожились: "Что-то неладно: в доме - свет горит, и в нашей комнате светло..."

Отец Никита пошел с черного ходу: хозяйка, увидав его, замахала ему, чтобы он уходил. Оказа¬лось, в комнате их был обыск: один милиционер рылся в вещах, другой дремал за столом. Отец Никита пытался увести Владыку Максима, но тот решительно отказался: "Мне придется пойти - там облачение, там митра!" Он не пожелал оставить в руках милиции свое архиерейское облачение, пошел в комнату и был там арестован...
Был ли это тот самый арест, который привел Епископа Максима на Соловки - неизвестно... Но со временем в Соловецком Концлагере судьба свела Владыку. Максима с Епископами Виктором Вятским и Епископом Нектарием Яранским. Происходило это, по свидетельству проф. И.М. Андреева, так:

"С 1928 по 1930 гг. включительно, Епископ Виктор находился в 4-м отделении СЛОН (Соловецкий Лагерь особого назначения), на самом острове Соловки и работал бухгалтером Канатной фабрики. Домик, в котором находилась бухгалтерия и в котором жил Владыка Виктор, находился вне кремля, в полуверсте от кремля, на опушке леса. Владыка имел пропуск для хождения по территории от своего домика до кремля, а потому мог свободно (якобы "по делам") приходить в кремль, где в роте санитарной части, в камере врачей, находились: владыка епископ Максим (Жижиленко), первый катакомбный епископ и доктор медицины, вместе с врачами лагеря доктором К.А. Косинским, доктором Петровым и мною. Все мы четверо были церковно-православными людьми, не признававшими митрополита Сергия после его "Декларации" и состоявшими в лоне так называемой "Катакомбной Церкви", за что и отбывали наказание. Владыка Виктор приходил к нам довольно часто вечерами и подолгу беседовали по душам. Для "отвода глаз" начальства роты, обычно мы инсценировали игру в домино, за чашкой чая. В свою очередь мы все четверо, имевшие пропуска для хождения по всему острову, часто приходили, тоже якобы "по делам" в домик на опушке леса, к владыке Виктору. В глубине леса, на расстоянии одной версты, была полянка, окруженная березами. Эту полянку мы называли "Кафедральным собором" нашей Соловецкой Катакомбной Церкви, в честь Пресв. Троицы. Куполом этого собора было небо, а стенами - березовый лес. Здесь изредка происходили наши тайные Богослужения. Чаще такие богослужения происходили в другом месте, тоже в лесу, в "церкви" св. Николая Чудотворца. На богослужения, кроме нас пятерых, приходили еще и другие лица: священники о. Матфей, о. Митрофан, о. Александр; епископы Нектарий (Трезвинский), Иларион (викарий Смоленский), и наш общий духовник, замечательный духовный общий наш руководитель и старец - протоиерей о. Николай Пискуновский. Изредка бывали и другие заключенные, верные наши друзья. Господь хранил наши "катакомбы" и за все время с 1928 по 1930 г. включительно мы не были замечены..."

Для нас очень ценным является здесь свидетельство о том, что Владыка Нектарий, сведения о соловецкой судьбе которого крайне скупы, посещал эти тайные богослужения. Проф. И.М. Андреев рассказывает далее:
"Беседы между владыками Максимом и Виктором, свидетелями которых часто бывали мы, врачи санитарной части, жившие в одной камере с владыкой Максимом, представляли исключительный интерес и давали глубокое духовное назидание. Оба владыки любили друг друга, неторопливо, никогда не раздражаясь и не споря, а как бы внимательно рассматривая с разных сторон одно сложное явление. Владыка Максим был пессимист и готовился к тяжелым испытаниям последних времен, не веря в возможность возрождения России. А владыка Виктор был оптимист и верил в возможность короткого, но светлого периода, как последнего подарка с неба для измученного русского народа."

Не так ли и теперь обе эти позиции равно имеют право на существование, и, если, по свидетельству очевидца, Святители любили рассматривать с разных сторон одно сложное явление, то, с одной стороны, несомненно оказался прав Владыка Максим, готовившийся к тяжким испытаниям... Живи он сейчас, вряд ли усмотрел бы он и более возможности к возрождению России... Но, с другой стороны, как трудно заставить себя, не верить в этот последний подарок с неба, как верил в него Владыка Виктор! Тем более, что Епископ Виктор доказал свою прозорливость, еще в 1911 году предсказав о Сергии Страгородском, тогда архиепископе: "Придет время, и он потрясет Церковь".

Можно представить себе, что, склонный к вдумчивым беседам, Владыка Максим вел подобные беседы и с отцом Никитой во времена их дружеского общежития в Москве, и беседы эти, несомненно, дали свой плод.
В то время, как крестные пути трех Святителей пересеклись в Соловецком Концлагере, младший друг Владыки Максима отец Никита уже проходил поприще своего пастырского служения как раз в Вятской епархии Владыки Виктора, благословленный на то его викарием Владыкой Нектарием.

Произошло это так. После ареста Владыки Максима охота за отцом Никитой продолжалась, и его дальнейшее пребывание в Москве окончательно стало невозможным. Архимандрит Серафим находился в это время в Йошкар-Оле; оттуда получил отец Никита от него письмо с приглашением приехать. По одним сведениям, в этом письме содержался совет заехать по дороге в Казань к Владыке Нектарию Трезвинскому; по другим сведениям, отец Никита сначала приехал к архимандриту Серафиму в Йошкар-Олу, а уж оттуда отец Серафим направил его в Казань к Епископу Нектарию: ты мол, поезжай к Владыке, он тебя определит здесь куда-нибудь...

Но эти подробности не столь существенны, а о встрече с Владыкой Нектарием, по воспоминаниям, сам отец Никита рассказывал так: "Я приехал в Казань, разыскал эту улицу, дом, номер... Пришел - он в столярке работает, невысокого роста, в штатской одежде, в пиджаке. "Как бы мне Владыку Нектария найти, увидать?" "Сейчас, - говорит, - увидите." Он быстро повернулся - юркий такой, молодой был, недавно ведь из Академии - пошел, надел подрясник, рясу надел, клобук; вышел: "Вот Владыка Нектарий вам." Отец Никита взял благословение и сознался, как ему неудобно перед Владыкой: "Принял Вас за послушника..." - "Ничего, зато я Вас - за митрополита..."

Отец Никита и в самом деле был очень представительной, красивой наружности, по словам его духовных чад, всем одарен был: "И красотой, и высотой; - и голос, - и волос..." Чтобы сказать о голосе: после беседы Владыка Нектарий увел отца Никиту из кельи попеть около двора. Когда отец Никита запел, соседи начали сбегаться слушать... Во время же самой беседы отец Никита рассказал, что не подписал Декларацию и подвергся после этого преследованиям в Москве, так что невозможно стало там оставаться, вот архимандрит Серафим посоветовал обратиться к нему, Владыке... "Так поезжай в Вятскую губернию, - сказал Владыка, - поезжай в Санчурск, там проживешь, там уголок потише..." - и Епископ Нектарий написал бумагу примерно такого содержания: "Разрешаю служить протоиерею Никите Игнатьеву во всех православных храмах Яранской епархии..." (Тогда еще были православные храмы, подчинявшиеся Епископу Нектарию, управлявшему этими приходами из Казани.) - "Владыко, я ведь к отцу Серафиму в гости, я ведь только на две недели..." - попробовал возразить молодой священник. Владыка похлопал его по плечу: "А может, на двадцать лет..."

Его пророческие слова сбылись вдвойне - не двадцать, а сорок лет пробыл в этих краях протоиерей Никита...

Переночевав у Владыки, утром отец Никита поехал в Йошкар-Олу, где, как перст судьбы, и застигла его телеграмма: в селе Городище забрали священника... Пришлось послушаться Епископа и отправляться на пустовавшее место в Городище, тем более, что решить свою судьбу по-иному никак и не получалось: возвращаться-то отцу Никите было некуда. Ездили в те года гужом; нашли такую подводу, что только бы доехать, и как приехали в Городище, колесо, как будто только этого и ждало - отвалилось...

Зато и радость же была у жителей с приездом отца Никиты; был старец Мирон в этих местах, который предсказывал: Городищенская гора покроется бархатом... И, действительно, как бархатом покрывалась она народом: прихожане стекались со всех сторон - и пешие, и конные - чтобы полюбоваться службами отца Никиты. Во время службы, как говорят, никто из церкви не выходил, и по окончании ее люди не хотели расходиться, как будто ожидая чего-то... Характерно было это ожидание людей, видимо, изголодавшихся по слову истинного пастыря, не знающих, как поступить на этом очередном страшном переломе русской жизни. Отец Никита давал всем совет не вступать в колхоз.

Но со вторым священником, отцом Д., начались разногласия - видимо, из-за зависти последнего. Жена этого священника даже ездила к Владыке Нектарию с какими-то жалобами на отца Никиту. Вошла она в ке¬лью Епископа без платка: "Ну-ка, поди вон," - сказал Владыка. Она пождала-пождала и вошла снова, и опять без платка - и Святитель снова ее прогнал.

В это время в селе Табашино построили новую церковь, и местный юродивый приговаривал, ходя около нее: "Церковь-то новая, а батюшек нет. Есть только один батюшка далеко - отец Никита..." Тогда братья-строители приехали к Владыке Нектарию и просили, чтобы им прислали отца Никиту. Епископ удовлетворил их просьбу. Но и на новом месте не обходилась без скорбей жизнь батюшки.

В этом храме уже был священник-обновленец, и отца Никиту некоторые возненавидели. Его даже пытались отравить - жена старосты испекла пирог с отравой. Староста же храма в Городище, напротив, требовал вернуть назад полюбившегося батюшку; говорят, на священника, выжившего отца Никиту, так рассерчал - даже дело дошло до того, что у того камилавка покатилась по церкви... Отца Никиту вернули в Городище; но скорби уж следовали за ним неотступно. То дали ему разнорядку: лично выработать 100 кубометров леса... Отец Серафим отсоветовал ему: не ходи, не твое это дело.

То начались - примерно с 29-го года - за ним слежки. Напали на него милиционеры: сначала двое, потом четверо навалились, принуждали остричь волосы, он не давался; стукнули головой об скамейку -он остался без памяти. Когда очнулся в участке - вокруг волоса, сам остриженный, в крови... Волосы не дали даже собрать... Но выпустили.
Отец Никита продолжал говорить: "В одной рубашке останься, а в колхоз не ходи."
Как-то приехал к нему на исповедь начальник ГПУ - тулуп подпоясанный - чтобы послушать, чему учит народ священник. Отец Никита и ему на исповеди про колхоз сказал то же самое, что и всем, но почувствовал недоброе в этом "исповеднике" и обратил внимание, что тот не подошел к Причастию.

Недели через две Отец Никита и матушка Голованова, бывшая в то время псаломщицей при нем, пошли к знакомым пить чай. Когда вернулись к пристанищу своему, батюшка не стал ложиться спать. Постель в его комнатке осталась неразобранной. Сам батюшка так рассказывал: "Я сел и сижу, малахай в руках и не раздетый. У меня сердце заболело - наверно, что-то будет". Раздался стук в окошко. "Идут меня забирать," - уверенно сказал отец Никита.

На стук матушка Голованова пошла встречать непрошенных гостей со свечкой... Дверь из избы от¬крывалась наружу, и отец Никита встал в сенях за распахнутой дверью. Ввалившись с улицы в сени, "го¬сти" внезапно оказались в непроглядной темноте. "Ой, свечку задуло! - воскликнула матушка. - Пошли в залу, там светло". Вошедшие устремились в освещенную часть жилища, а отец Никита в это время вышел из дому: он оказался вполне готовым к приходу "гостей" и даже одежда верхняя была на нем.

"Где батюшка?" - спросили "гости". "А вызвали его с требой в Серково." Осмотрели дом. Койка батюшки оказалась не разобрана - они поверили и поехали в сторону Серкова... Этим кончилась приходская жизнь отца Никиты.

Сходили за старостой, отслужили молебен в Церкви в последний раз, и отец Никита пошел странствовать. Подсказывало ли ему сердце, что уж больше на этой земле в храме служить и даже бывать не придется? Где ночь, где две, где месяц, где неделю оставался отец Никита. А матушка Голованова на какое-то время поступила псаломщицей в Кикнурском районе; там была у нее келья. Она пела на клиросе сама и привлекала к церковному пению сирот, таким образом воспитывая их.

Трудно было до войны, а потом стало еще труднее. В военные годы был какой-то перерыв в Вятской жизни отца Никиты. Перед войной он опять уехал в Москву, где в это время собрались и отец архимандрит Серафим, и многие их знакомые. В Москве ведь тоже действовала катакомбная церковь, и духовенству, вероятно, было, что обсудить.

Но и оставаться в Москве долго было нельзя, и наступил день, когда архимандрит Серафим сказал отцу Никите: "Возвращайся в Вятку". "У меня ведь нет документов". "Вот наш документ, - отец Серафим показал рукой вверх. - Господь!"

Без проверок в военное время не обходилось в поездах; и на сей раз с обоих концов вагона шел с фонариками патруль. "Проверяющий наставил на меня фонарик, - рассказывал отец Никита, - а у меня никаких документов, только икона Божией Матери Владимирская спрятана на груди...".

Патрульный некоторое время молча смотрел на отца Никиту, освещая его фонариком, а отец Никита смотрел на него... С батюшкой были сопровождающие, замерли и они. В это время подошел второй: "Ну, что не проверяешь?" "Все проверено, пошли", - неожиданно про¬звучал ответ его товарища. Все купе, как рассказывают, прямо-таки обезумело от удивления, что их не проверили. Отец Никита особенно чтил Божию Матерь Владимирскую, и не один раз Она спасала его...

Но и без скорбей опять не обошлось. Вернувшись из Москвы, отец Никита обнаружил, что на месте его последнего перед отъездом в Москву пристанища был обыск, пропала драгоценная утварь и бекак приготовленным на свое погребение; перенапрягшееся от пережитых волнений сознание не выдержа¬ло и оставило батюшку; он упал и сильно стукнулся, на лице выскочила опухоль и осталась на долгое время; эту опухоль отец Никита потом вылечил, помазывая маслом из лампады.

А был ли вообще в скитальческой жизни отца Никиты дни, которые обходились без тревог, которые он мог провести безмятежно? Мы об этом не знаем; в памяти его духовных чад остались беспрестанно-тре¬вожные дни. И в то же время... Значит, было то, ради чего они соглашались выносить все эти немыслимые, даже невообразимые большинству современных людей тревоги?..

Разумеется, властям не давала покоя мысль, что отец Никита скрывается где-то в их краях. Уже были арестованы все другие, известные властям, катакомбные священники, среди них еще не упомянутый нами отец Иоанн Разгулин, иначе - Лисинский - по названию деревни Русская Лиса, где он родился около 1906-7 года. Был рукоположен Владыкой Нектарием в Казани, но, по малоучености и неподготовленности отца Иоанна, без права совершать Литургию. Владыка Нектарий рукоположил его как бы вперед, на последние времена, на случай, если некому будет преподавать христианам Святые Дары. Отцу Иоанну еще только предстояло освоить премудрости священнического служения; но, на возвратном пути от Епископа, он, не имея на то Епископского благословения, в одном из сел на праздник, когда вышли священники на литию, вдруг тоже явился рядом с ними в священническом облачении, чем немало удивил окрестных жителей, среди которых по¬шел шепот: "Смотрите, Иванушка-то поп!" Видимо, слухи об этом мгновенно распространились, и спустя недо¬лгое время неосмотрительный отец Иоанн был арестован, что явилось последствием непослушания его сво¬ему Епископу. Отец Иоанн Лисинский отсидел около 10 лет и умер уже в конце 70-х годов, оставаясь тайным священником; но, по той причине, что он приступал к совершению Божественной Литургии, не имея на то Епископского благословения, не имел он, как видно, и большой паствы.

Как уже упоминалось, был арестован и замечательный пастырь, отец Иоанн Протасов, на многие десятилетия снискавший по себе благодарную память и успевший из тюрьмы перед смертью передать свою паству отцу Никите. И отец Никита остался на всю окружину один - начался его многолетний поединок с безбожною властью.

Пять регионов поднялись на ноги искать батюшку; всех выловили, а отца Никиту поймать не могли. Но чего стоило это каждодневное сознание, что за тобой идет охота, отцу Никите - об этом знал лишь Бог, сам батюшка и преданные его духовные чада. Но это духовное их единство было им дороже жизни. "Для нас он был незаменим, - вспоминали его чада и добавляли, — как всякий человек, он жить хотел..." Но это была уже не жизнь, а житие. Как всякие люди, хотели жить и они, но у них было то, что дороже жизни, и они были готовы от¬дать ее за своего пастыря, и в его лице - за самое дорогое сокровище, столь бережно ими хранимое - Церковь. Пока с ними был их пастырь, с ними была Церковь, и они были с Церковью и в Церкви: могли прийти в жизнь, прожить ее и уйти из нее, как то подобает христианину: крестившись в Православной вере, исповедуясь, причащаясь Святых и Великих Небесных Тайн, сподобляясь христианской кончины и погребения; с ними был Бог... С ними было то, что одно придает смысл жизни, и, стало быть, ее безмерно дороже, и многие из них действительно шли на смерть, в тюрьму, в ссылку, а остальные, по собственному их свидетельству - "собирались в очередь этого"... И, значит, то, чем они обладали, стоило всех жертв, ими приносимых, всех неудобств, лишений, треволнений и страхов; оно было поистине бесценно. Самые гонимые и, по человеческим представлениям о счастье, самые несчастные и обездоленные люди на земле - они были самые счастливые.

И это трепетно-бережное их отношение к Церкви, какой представляло собою противовес тому поруганию и насмеянию, которому предал Церковь митрополит Сергий, действительно обездолив неисчислимое множество своих соотечественников, как правило, даже и не подозревающих, чего они лишены... А сам он?.. Нет, в эти апостольские времена не на митрополите Сергии, не на его преемниках сбылись все расставляющие по своим подобающим местам слова: "Те, коих недостоин был мир, блуждали по горам и пустыням, в пещерах и ущелиях земли" (Евр. XI, 37-38).

И в подвалах, и в хлевах, и на сараях жил отец Никита, оправдывая свое прозвище "сенной", данное ему архимандритом Серафимом. О том, как проходила скитальческая жизнь батюшки, можем судить мы лишь по немногим дошедшим до нас эпизодам... Нашел себе временное пристанище отец Никита у одной вдовы в селе Крутом Лисинского сельсовета. В это время учинили обыск по всей деревне - искали дезертиров. Было слышно, как, остановившись у дома вдовы, сыщики неожиданно решили проявить несвойственное им милосердие: "Не пойдем к ней, не будем тревожить старую женщину..." Но эту старую женщину в случае, если б найден был у нее непокорный советской власти священник, эта власть не усомнилась бы "потревожить". Для тюрьмы все возрасты годились, и как раз старух, по свидетельству очевидцев, в тюрьмах и лагерях было предостаточно - видимо, для могучей советской власти старухи представляли особую угрозу... Это был лишь один день из многих тысяч дней, приносивших свою тревогу.

В другой раз и в другом месте также искали дезертиров - не найдя их, охотники на людей решили взамен поохотиться на дроздов-рябинников. Пошла стрельба, причины которой отец Никита не знал, а только слышал, как начали биться в их ворота и кричать: "Он тут!" Откуда было знать батюшке, что в их двор упал подстреленный рябинник, и желавшие убедиться в своей меткости охотники за человеками хотели подобрать птицу...

У батюшки произошел нервный срыв, и, когда в дом, где он после этого случая боялся оставаться, зашла соседка, жившая домов за десять с детьми, батюшка сам, как малое дитя, ухватился за нее: "Уведи меня к себе!" Она увела его в сарай, где в соломе сделали нору, в которой отец Никита пролежал три месяца, не разгибаясь, только ножичком прорезал щелку, чтобы видеть свет, и молился. Хозяйка не всегда могла принести еды; не принесет хлебца - так и оставался батюшка голодный. После этих трех месяцев еле встал на ноги, падал, еле расчесал волосы...

Трудно было подыскать хотя бы недолгое убежище для батюшки - одни боялись его брать к себе, у других по каким-то причинам оставаться было опасно. На хозяев ложилась особая ответственность, и во время тайных богослужений, происходивших, разумеется, по ночам, хозяева обычно не столько молились, сколько стерегли. И бывало так, что, по их словам, прощались с жизнью... Бывали ложные тревоги, напрасные страхи, но, увы, дело обстояло так далеко не всегда. Тайну приходилось соблюдать так строго, что если, к примеру, к батюшке приходило двое, то было заведено, чтоб раз¬говоров между собой об этом не было.

Обстановка была такая неспокойная, что прихожане отца Никиты решили отвести его в другой рай¬он, за 50 километров, где, им казалось, будет для батюшки безопаснее. Но это только теперь легко сказать - пройти 50 километров, а тогда очень трудно было сделать: даже простое такое и всем, казалось бы, доступное дело - пешая ходьба, - превращалось в сложную задачу, когда каждый мужчина был на счету и на виду; а тем более для такой приметной фигуры, какой являлся отец Никита. Вот и приходилось ему превращаться на время перехода в согбенного старца, как сам он рассказывал: "Наберу ношу лаптей - а борода у меня большая была - пригнусь - как будто старик с лаптями идет на базар..." Так и переходили с места на место, и батюшка потом рассказывал, как волновался он перед каждым таким переходом.

Так и в этот раз - набрали лаптей, навешали их и пошли провожать отца Никиту. Дороги были перекрыты милицией, шли по тропочке по ржаному полю. Оставшиеся дома послали малых детей посмотреть, благополучно ли батюшка с провожатыми выйдут из деревни. Возвращаются дети - а на тропочке во ржи уже караулят два милиционера: еще бы чуть повременить, и батюшка не смог бы пройти...

Но и в деревне Соболяк, куда наконец пришли, ожидало новое огорчение. Оказывается, хозяйка дома приглашала отца Никиту лишь для того, чтоб он отслужил ей какую-то требу, а вовсе не затем, чтоб поселить батюшку у себя. Батюшкины провожатые - его преданные духовные чада - так скорбели от предстоящей разлуки с ним, что не могли скрыть слез. Хозяйка, заметив это, сказала: "Что вы плачете? Примете обратно вашего батюшку!" Сама она боялась брать его на жительство. Тут уж впору было заплакать от обиды за батюшку, ноги которого были стерты в кровь после неблизкого и небезопасного пути - обратно идти он был уж не в силах - да и рискованно было возвращаться. Смягчилось сердце хозяйки, когда отец Никита предсказал ей возвращение мужа, от которого давно не было известий: "Запиши число, время и собирай посылку в заключение - муж будет жив." Действительно, через какое-то время пришло письмо от мужа, а вскоре приехал и он сам с раненой рукой.

Отец Никита, возвратившись в Санчурский район, жил в одной деревне по прозванию "Свиной починок". Когда хозяйка-старушка уходила, батюшка запирался изнутри на крючок, который, возвращаясь, старушка отпирала, поддев снаружи палкой через кошачий лаз. Как-то в ее отсутствие пришли к ней, стали стучать и дергать дверь: "Заперто изнутри, не открывает - видно, померла!" Отец Никита стоял за дверью и держал крючок... Увы, немного было тех, в чьем сердце сохранилось: "Не бо врагом Твоим тайну повем..." Гораздо больше было тех, кто тайну выдал бы так или иначе: донес бы или проговорился; при этом пострадала бы хозяйка.

Как говорит, вспоминая о том времени одна инокиня Катакомбной Церкви: "Разве может свободный человек пережить то, что гонимый..." И нам сейчас трудно понять, насколько реальна и страшна была эта угроза. Между тем, за отца Никиту пострадало 40 человек одновременно (по другим сведениям - сначала 30, потом еще десять). Батюшка переходил с места на место, его никак не могли найти, и стали хватать его духовных чад; одна женщина была арестована лишь за то, что как-то отнесла ему чекушку сметаны, чего, кажется, по простоте своей и не думала скрывать от преследователей. Арестованных прихожан мучили, били, истязали, требуя от них адреса, где скрывается батюшка.

Была арестована среди прочих и матушка Екатерина Голованова. Ее арестовывали два раза. Первый раз пришли к ней и стали допытываться, где отец Никита; двое милиционеров, переодетые в штатское, повели ее в дом, который был у них на примете - там жили пожилые муж с женой. Увидев матушку, они обрадовались, и хозяйка, думая, что с матушкою кто-то свои, повела обрадованную речь, которую остановить матушка не могла, потому что милиционеры следили, как бы она не подала какой знак. Хозяйка и выдала тайну передви¬жения отца Никиты: "Ой, матушка, ой, милая, как живете-то? А мы ведь отца Никиту провожали-то вот так: навешали ему торбу лаптей и он пошел..." Матушке наконец удалось незаметно мигнуть ей, хозяйка осеклась и остановилась. "Ну, что замолчала?" - спросили сыщики. "Да я ничего не помню..." "Счас выпорем - вспомнишь". Они сняли верхнюю одежду, под которой, как под овечьей шкурой, оказалось волчье нутро - милицейская форма, показали оружие. Но час был поздний, и притомившиеся стражи хотели спать. Один задремал за столом, другой - на пороге: видно, караулил дверь, чтоб матушка не сбежала. Матушка пождала-пождала, отворила окошко, да и была такова. Была она в бегах, как говорят, с полгода, потом все-таки ее опять арестовали. "Ну-ка, рассказывай, как сбежала." "Да как - они спят, а я подумала: чего просто так-то сидеть, отворила окошко да и ушла". "Правильно сделала, - был ей на это ответ. Поймал - не спи".

Но теперь уж стражи советского порядка не дремали. Судили разом всех сорок человек (по другим сведениям - сначала тридцать); причем матушка Голованова проходила у них по этому делу как главная. На следствии досталось ей: потом, много лет спустя матушка С. видела у нее на спине рубцы от тех допросов. Мучили так, что некоторые не выдерживали и открывали адреса, по которым мог быть отец Никита; но преследователи, кажется, уже так отчаялись поймать батюшку, что уже не верили, даже когда им говорили правду.

На суде одна женщина по простоте своей, заявила: "Если отпустите меня, так я в тот же день к отцу Никите опять пойду". Ей не поверили: "Мы его столько лет ищем, и найти не можем, а ты в один день найдешь, где он?" Давали на суде прихожанам отца Никиты по многу лет; получила двенадцать лет и матушка Голованова, из них два года карцера...

Уходили на страдания сподвижники отца Никиты и духовные чада его; продолжались и собственные его страдания и скитания - их впереди было еще тридцать лет... И окружало повсюду горе людское; терзала Россию война, терзали русских людей и свои же русские люди; сколько раз они появлялись, и в форме, и в штатском - кажется, на вид такие же русские, а на самом деле - враги, мучающие и истребляющие своих соотечественников. Сколько раз уже даже в нашей истории они приходят, встают у дверей, заходят по-хозяйски в дом, говорят служителям Божиим: "пора!", уводят хозяев, отбирают последнее...

Пришел батюшка в Шамаково Кикнурского района. Отец и два сына были на фронте, мать дома оставалась с малолетками. У них все отобрали по описи - в ступе чай кипятили, в ней же и суп варили, даже ложек не было. Сытый голодному не товарищ, а кто ничего не имеет - такого же разумеет: в этом доме сделали для батюшки "пряталку" - Бог хранил... И удивительно - то, что разучилось делать в те годы большинство взрослого населения России - хранить тайну, - умели дети в тех семьях, где скрывался отец Никита.

Впоследствии, выросшие и эту великую тайну любви и верности сохранившие в своем сердце, они вспоминали, как воспитывал их отец Никита - учил о будущей жизни. Он говорил детям: "Если б я не верил в будущую жизнь, я бы не скрывался, а вышел бы на улицу и пошел, или поехал бы на машине... Пройдет эта временная жизнь, хоть как не живи - и придется отвечать: будет Страшный Суд. А это временные страдания. Давайте потерпим. Готовьтесь - может, придется пострадать."

На исповеди наставлял: "Будьте кроткие, смиренные, творите добрые дела" - и эти наставления всем сердцем воспринимали его и большие и маленькие духовные чада, семя падало в добрую почву, и слова эти не оставались просто словами. Нет более кротких и смиренных людей на Руси, чем чада этих тайных батюшек, чада Истинно-Православной Церкви - и нет на Руси людей тверже и непоколебимее их...

Отец Никита и пошутить любил, особенно с детьми. Любил рассказывать стихи; зайдут ребятишки, а батюшка их встречает:

"На дворе случилась драка:
Разодрались бык с свиньей.
Пошли курицы в атаку -
Начался кровавый бой!"

Был стишок на более серьезную тему, про Ленина со Сталиным:

"Проиграли всю Россию
Два безумных дурака..."

На именины отца Никиты (24 мая по ст.ст. - Никита Столпник) как-то одна хозяйка решила угостить батюшку по-праздничному. Вошел именинник, увидал яства и умилился: "Наварила, напекла - все для милого Петра!"

Так и переходил отец Никита из дому в дом в это самое страшное время. Жил в одной семье, где служил в сарайчике, мимо которого ходили соседи за водой. Идет служба, а за стеной побрякивает ведром сосед, направляясь к колодцу. Как только не попались - удивлялись потом хозяева. Было придумал батюшка поселиться у бабушки одних своих прихожан - но враг везде находит: у хозяйки забрали сестру на 10 лет - отказалась голосовать; пришлось опять уходить...

Отец Никита, как известно, не разрешал ни вступать в колхоз, ни голосовать. Могут сказать: не слишком ли многого требовал он от своих духовных чад, если за это им грозила тюрьма? У нашего теплохладного времени обо всем другие представления, и о примере Св. Софии, благословившей своих дочерей на мучения за Христа, теперь не принято вспоминать. Такая позиция отца Никиты и других катакомбных священников представляется странной рядом с массою советских священнослужителей, которые с амвонов благословляли своих чад поспешать к избирательным урнам, чтобы отдать свои голоса за блок коммунистов и беспартийных, за "идеал человека" - Сталина, которые благословляли свою паству лгать и лицемерить без всяких границ и соблюдать все требования антихристовой власти... Скажут: суров был отец Никита и ему подобные батюшки! Но разве больше любили свою паству, разве больше заботились о ней те, кто благословлял русских людей отдавать себя в самое беспощадное рабство, какое только было когда-нибудь на свете.

Абсолютно бесправные русские рабы трудились на "великих стройках коммунизма", пока не падали замертво, эти же рабы, превращаясь в живые обмороженные скелеты, добывали золото на приисках Колымы при 50 градусах мороза и выискивали случая прильнуть к будкам, в которых у печек отогревалось начальство, чтобы хотя на миг глотнуть теплого воздуха, получая за этот глоток тепла пинка сапогом... Раньше, - при других, как говорят историки-ученые, исторических формациях, - хозяева дорожили своими рабами и заботились, чтобы они были Сыты; у этих хозяев рабов было несчитанно и кормить их было ни к чему: на место умершего от голо¬да поставлялось несколько других... И одной из форм этого неслыханного в истории рабства были колхозы.

Одна прихожанка отца Никиты вышла из колхоза. Ее арестовали, стали придираться ко всему: что не ходит на выборы, не ходит в церковь. Вот для чего была нужна эта церковь - чтоб слушались Советской власти, глашатаем которой она являлась.

Дали ей восемь лет - у нее осталось четверо детей. Человек, который уводил ее от детей в тюрьму, получал по полпуда масла. А колхозники на ферме работали за трудодни - бесплатно. Бесплатное молоко шло на молокозавод, а масло - палачам и выше - их начальникам и начальникам начальников... Самый настоящий рабский труд; потому так жестоко и преследовали тех, кто не хотел идти в рабство. И, несмотря на то, что единоличникам грозила тюрьма, колхозники завидовали им и говорили: вы живете как цари... Хотя чему особенно было завидовать: корову единоличника не пускали в поле, за право держать козу надо было заработать 200 трудодней; доходило до того, что в одной деревне даже говорил председатель хозяину, не пожелавшему вступить в колхоз: земля не твоя - колхозная; не смей сходить с крыльца! Если разрушится старый дом - не разрешали строить новый или хотя бы ремонтировать старый. Приходилось по ночам, тайно, подводить новый фундамент, заменять подгнившие венцы; был случай, когда прихожане Отца Никиты построили все же новый дом, и пришлось им перекатывать его на место старого - как будто он тут и был.

Скажут: слишком строг был отец Никита, настаивая на том, чтоб его духовные чада не вступали в колхозы и вели единоличное хозяйство. Да, на фоне всеобщего бессловесного послушания отказ вступить в колхоз был подвигом, связанным с несением скорбей, иногда вплоть до тюрьмы и до смерти. Но ведь неспроста колхозники, вынужденные заниматься изнурительным трудом, за который им не платили ни гроша, а лишь зачисляли, как будто в издевку, призрачные трудодни, - все же завидовали единоличникам.

Не на худшие ли страдания даже здесь на земле, не говоря уж о жизни вечной, обрекали русский народ те пастыри, которые благословляли его на послушание антихристовой власти? А если бы все батюшки - или хотя бы большинство из них - поступали как отец Никита? Наверное, труднее было бы загнать русских людей в это ярмо: ведь народ ожидал решающего слова Церкви. Все-таки было много русских людей, оказывавших стойкое духовное сопротивление насилию сатанистов. Конечно, эти духовно-стойкие люди умели находить по себе и истинных пастырей, но, с другой стороны, ведь можно сказать, что это именно истинные пастыри воспитывали такую крепкую паству.

Лишь постепенно обновленческое духовенство перевоспитало русский народ, приучило всех к мысли, что ради сохранение жизни можно поступиться верою - и в результате потеряли и веру и жизнь... "Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее; а кто потеряет душу свою ради Меня и Евангелия, тот сбережет ее" (Мк. 8, 35).

Насколько важна была советской власти поддержка сергианской церкви, и как четко отличало само государство свою обновленческо-сергианскую помощницу от Тихоновской Истинно-православной церкви, свидетельствует, в числе множества других, и такая, к примеру, история.

У матушки С. в молодости была подруга-единоличница. Как-то она пошла в соседнее село и не вернулась домой. Мать пошла ее искать; кто-то сказал ей, что девушку в поле посадила в тарантас милиция. Выпустили ее только через пять суток. Встретив матушку С., подруга сказала: "Не показывай виду, что со мною дружишь..." - "А что было-то?" - "Ой, что было!" Подруга рассказала, как три дня и три ночи не давали есть, пить и спать: каждую ночь - допрос. Задавали вопросы: почему не вступаешь в колхоз, почему не выходишь замуж, почему не ходишь в церковь? Очень характерна была эта забота советской власти о том, чтобы граждане посещали сергианскую церковь... А знаешь ли вот таких? - продолжали допрашивать ее. Она на все вопросы отвечала: "Нет... Не знаю..." - "Не выпустим тебя, - пригрозили ей, - пока не подпишешь, что будешь нам доказывать на тех и тех..." Молоденькая их жертва, которой шел девятнадцатый год, не выдержала и подписала такое обязательство, и теперь боялась разговаривать со своей подругой.

Следователь назначил ей и место для встреч в зарослях у реки, сказав, что будет обозначать это место, надевая на ветку бумажку или тряпку. Когда она пришла на такое свидание, говорила одно: "Ничего не знаю, с теми не знакома..." - "А ты знакомься и с теми и с теми, ходи, слушай, что говорят!" - был ей наказ.

Не выдержав такой жизни, девушка выправила паспорт и уехала к тетке, где поступила в швейную мастерскую. Через какое-то время мать, взяв справку на месяц, поехала повидать дочь. В первый же вечер явился с проверкой милиционер, обошелся милостиво: "Ну, гости месяц..." Как только месяц прошел, день в день - опять он. Не успевшая еще уехать испуганная женщина, знавшая, чем грозит ей эта встреча... спряталась под кровать, но и там углядел ее милиционер: "Ну, бабка, вылезай!" И повел - по колено вброд по снегу, приговаривая при этом: "Ой, мне тебя жалко, как ты идешь..." Жалость не помешала отправить сию государственную преступницу в тюрьму в Пермь. На допросах все спрашивали ее:

— "Какой ты веры?"
— "Я - православная христианка."
— "Ну, православная... Нет, а ты скажи: а какой ты веры придерживаешься?"
— "Так я верую в Господа Иисуса Христа..."
— "Нет, а какого ты вероисповедания?"
Бедная женщина никак не могла взять в толк, чего от нее хотят, и наконец, вымолвила: "Я истинно-православная христианка."
— "Вот так давно бы и сказала!"
Этого они и добивались - что она принадлежит к Тихоновскому течению. Дали ей 10 лет. Такие приговоры — принадлежность к Истинно-православной Церкви Тихоновской ориентации —давали еще долго. В 58-м году с таким приговором осудили инокиню Катакомбной Церкви, и, по свидетельству ее, таких, как она, была множество - мы еще к этому вернемся.

Пока же расскажем о другом случае. В то же время, когда осудили на 10 лет мать девушки, взяли и знакомую ее. Следователь стал спрашивать: "Ну, говори: к тайным батюшкам ходила?" "А вот к тебе же и ходила и у тебя же причащалась," - вдруг сказала женщина.

Следователь засмеялся. Сколько-то времени назад он пришел в одно село, выдавая себя за тайного священника и притом за сына Царя, за Алексея Николаевича, будто бы спасшегося и принявшего священный сан. Когда некоторые доверчивые гостьи решили говеть, хозяйка сказала: вы здесь спите, а батюшка вон в той комнате, ему не мешайте, он всю ночь будет молиться... Женщины не выдержали, через какое-то время заглянули в щель приоткрывшейся двери - им уж очень хотелось посмотреть, как молится святой человек - батюшка, приобщиться к его молитвенному духу... Но "батюшка" нисколько не думал молиться, а молодецки спал, раскинувшись во всю ширь на кровати. "Давай не будем причащаться у него, здесь что-то неладно..." - порешили женщины.

Цель же "батюшки" была вызнать тех, кто стремится к тайной церкви. Для этого, как можем видеть, не чурались никакими средствами.

В доме, где жил Отец Никита, у хозяйки сын вернулся из армии; гуляли парни и девушки; мать вдруг увидела, что сына двое незнакомцев повели в поле, в рожь. Она встревожилась - екнуло сердце: зачем повели куда-то сына? Невдалеке приметила и легковую машину. Оказывается, приезжали начальники и уговаривали: "Ты отслужил - теперь ты советский человек. Сейчас выпустили 58-ю, следи за матерью, она человек пожилой - не придет ли кто к ней с котомкой..."

Юноша рассказал все батюшке. Тот посоветовал: придут в следующий раз, спроси, а что, мол, мне за это дадите? Когда хозяйский сын так спросил, был ему ответ: "Вынесем благодарность." Юноша не выдержал: "Нет, я жребий Июдин не приму!" - от него отстали... Но, опять же, оставаться в доме, который оказался на примете у милиции, уже было отцу Никите нельзя.

И снова - где на сарае живет отец Никита, где в чулане, или отгородят ему маленькую комнатушку... Как-то на Пасху отец Никита служил в узком чуланчике, где половина была отгорожена. На Пасхальной службе надо переоблачаться, отец Никита один не успевал без помощников. Вспомнилась ему служба в большом московском храме, где только хор один был из 70-ти певчих, - предстали разом пред его мысленным взором все обстоятельства многолетней его многоскорбной жизни, - упал Батюшка на престол и заплакал - по воспоминаниям очевидца - как дитя... Не сразу успокоился Батюшка и потом рассказал, что ему явился в тот момент Спаситель и укреплял его - об этом он не велел никому говорить до своей смерти... А впереди были все новые и новые испытания.

Загорается ночью у соседа дом. Прибежали встревоженные духовные чада, видят: народу - как на базаре. Спрашивают у хозяина: "Где батюшка?" - "Не знаю..." Батюшка оказался в сарае, растерянный - как выйти, когда кругом народ? А соседний сарай уже горит, искры летят; до леса 200-300 метров. Батюшка дал своему преданному прихожанину нести святыню -церковную утварь; отважились, наконец, выйти. Некоторые думали - старика-отца повели, другие - что отца Иоанна Лисинского.

Была зима; чемоданчик закопали в лесу в снегу, хотели дальше идти на лыжах, но батюшка не смог. Семья прихожанина поехала с пожара домой, стали в лесу кликать их: думали уж, что их забрали. Отец Никита говорит: "Иди в соседнюю деревню, скажи, что на пожаре не был, был у тетки..." - "Как же, на пожаре не был, а вся спина сгорела..."

Потом много разговоров, толков, слухов было про этот пожар. И что не спросят - все сердце задевает. Бабы в кучку собираются и так прямо и спрашивают: "Скажи, кто у тебя был?"

Батюшка уехал за 50 километров. Оставшиеся на прежнем месте духовные чада его даже боялись спрашивать, где он и что... Боялись произнести вслух его имя.

Да, выходила на волю пятьдесят восьмая, где-то там, по большим городам, происходили так называемые "оттепели", возрастало новое поколение советских людей - гораздо более беспеч¬ное, чем предыдущее, и тем, кто остался в живых от старших поколений,- казалось, посвободнее стало жить... И только для отца Никиты и верных чад его не наступало никакого облегчения. Перевоспитанный советский народ забыл веру отцов своих, славословил вождей, веселился по советским праздникам, ходил на демонстрации, пил вино, рассказывал про вождей анекдоты, слушал и пел пошлые песни, смотрел телевизор... и думал, что счастлив. Появление телевизора неграмотная бабушка одного прихожанина предсказывала еще за много лет до того: "Придет антихрист, - говорила она, - будет по всему миру голос его слышен и сам он виден." Про возможности телевидения еще тогда никто знать не мог. Теперь же телевизор постепенно становился необходимой принадлежностью социалистического и вообще земного рая, и в чаду этого "рая" проходили человеческие жизни и уходили - куда?... И оторопь берет, когда подумаешь, что в это же самое время и в этой же самой стране незримо для всех совершались события совсем иные...

Когда все-таки повидались с батюшкой, оказалось, что устроился он вроде бы неплохо, но последствия вышли неприятные. Народ стал сильно много ходить, раз пришло сразу девять человек - такие сходки не могли остаться незамеченными. Тревога за батюшку возрастала в сердцах верных его чад; забеспокоилась и матушка Голованова, уже несколько лет жившая на воле. Она писала батюшке, что ему пора поменять квартиру, и сам он собирался это сделать; но против батюшкиного переезда очень сильно восстали хозяева и чуть ли не силой удерживали его; возможно, им было лестно, что у них живет такой замечательный человек, и дом их пользуется вниманием; к тому же для батюшки приходило много посылок.

И вот миг, которого батюшка в течение своего многолетнего Гефсиманского борения в предчувствии Голгофы ожидал - настал и для него.

На Благовещение была служба, а на следующий день (к счастью, не в сам праздник, когда собирался народ) пришли председатель, бухгалтер и "партком" и заметили в нежилой части дома, где скрывался отец Никита, лампу, и мужскую руку, задергивающую занавеску. В жилой половине застали незнакомую им женщину - прихожанку отца Никиты, которая назвалась портнихой. Не тратя времени на выяснение ее личности, стали выламывать дверь - она была заклеена из дома, а вход был со двора.

Отец Никита спрятался в подполье - такое неглубокое, что в нем можно было только лежать.. Один из пришедших - бухгалтер - заглянул в подполье и увидел... лежащего седовласого старца. И опять, как когда-то в поезде, на груди отца Никиты была икона Владимирской Матери Божией...

Подобный миг наступал рано или поздно в жизни почти каждого гонимого тайного священника - его обнаруживали. Но конец был иной, как и все было необычно в жизни отца Никиты. Счетовод захлопнул люк и сказал: "Нет никого!"

Какими побуждениями руководствовался этот человек, не выдав отца Никиту, сказать трудно. Потом, уже много времени спустя, его даже спрашивали об этом, и он объяснял так: "А не хотел, чтобы вы на мою могилу..." - и тут он добавил сильное выражение.

Но в тот момент, возможно, соображения были и прозаичнее. Визитеры забрали 2 или три чемодана с рясами, отрезами хорошей материи, Евангелие в золотой оправе, напрестольный крест с драгоценными украшениями, наперсные кресты. В милицию хотя и сообщили, но хода делу не спешили давать, возможно,- делили между собою награбленное, поскольку в сельсовете из этого награбленного была выставлена, как в музее, только часть - и не самая ценная. Был представлен на всеобщее обозрение присланный кем-то заграничный бальзам, но не было, к примеру, драгоценного напрестольного креста...

А отца Никиту хозяева, до этого так упорно не отпускавшие его и задержавшие не до хорошего, теперь, конечно, немедленно попросили уйти. Батюшка к этому времени уже был в преклонных летах и болен, передвигался с трудом, и идти ему было некуда - все боялись его пускать. Несколько дней он провел в нежилом доме, затем у одной старушки, пока не разыскал его тот самый прихожанин, который уводил от пожара. Им предстояло пройти много километров, но батюшка, вконец обессиленный, смог пройти только три дома по селу - и дальше идти не смог. Упросив старушку еще ненадолго приютить Отца Никиту, прихожанин отправился за подмогой. На этот раз их пришло шестеро - четверо мужчин и две женщины. Они были готовы нести батюшку на руках и сделали носилки. Батюшка, выйдя к ним и увидя сложенные носилки, спросил: "А это что у вас за палки?" Они объяснили, что понесут его на руках, но батюшка наотрез отказался. Пошли пешком; один как разведчик шел впереди, остальные по очереди с двух сторон поддерживали батюшку. Было это после Благовещения, в самую что ни на есть весеннюю распутицу, половодье, мокреть и грязь. Добавим еще - в темень, - потому что по свету идти боялись, шли ночью.

Ноги у батюшки совсем не ходили, и за первый переход удалось пройти лишь километра два до нежилой деревни. В дома, хоть и брошенные, зайти не решились, и переждали светлое время -передневали - в бане, принеся туда сена.

Пока батюшка отдыхал, из бревен другой старой бани попытались соорудить плот, но батюшка, как раньше носилки, отверг и это средство передвижения - действительно, по мелкой воде разлившейся реки сплавляться было бы невозможно. Оставалось идти...

Все таяло, везде грязь и вода. Что-то с шумом пронеслось сквозь кусты и плюхнулось в воду. Присмотрелись - кошка. Как она могла здесь оказаться, зачем кинулась в воду? Потом матушка Голованова, узнав об этом случае, скажет, что то была не кошка - бес...

Пройдя 8-9 километров до следующей деревни, остановились в нежилом доме - чтобы проникнуть в него, пришлось ломать забор и разбирать крышу. Нашли углей, разожгли , чтобы, не привлекая внимания дымом, хоть немножко согреться. Было так холодно, что, надев на промокшие ноги варежки, один из провожатых маршировал, "как физкультурник", на месте полдня.

Когда добрались, наконец, до первого большого селения, откуда надеялись дальше вывезти батюшку на машине, оказалось, что там полно областной милиции - видимо, спохватились и стали искать батюшку. На счастье, ветер оборвал провода, и под покровом темноты, в которую погрузилось селение, смогли провести батюшку по улицам. А куда вести - тоже был большой вопрос. И, в очередной раз, отца Никиту приютил сарай - иного пристанища ему не нашлось в те дни на этой земле ("и места ни едину же бе обиталищу"). Да и то, знала об этом только хозяйка дома, остальная семья, во главе которой стоял к тому же один из местных начальников, ни о чем не подозревала. В сарае в сене сделали опять же для отца Никиты нору, в которой в это сырое холодное время измученному больному батюшке пришлось провести неделю (представьте себя на его месте!), дожидаясь, пока чада его смогут найти машину, что было очень непростой задачей по тем временам (середина шестидесятых). Ведь первого попавшегося шофера попросить было нельзя - нужно было найти надежного человека, который бы не выдал.

Наконец, отца Никиту смогли отвезти туда, где он провел последние несколько лет своей жизни... Окруженный заботой и любовью, кажется, хотя бы остаток своей жизни он мог бы отдохнуть... Но усиливалась батюшкина болезнь, и даже такое счастье - поболеть и умереть спокойно - не было суждено отцу Никите. Он старался скрывать от окружающих свою усиливающуюся немощь и страдания, понимая, что смерть его и связанные с ней хлопоты по его погребению тяжким бременем лягут на приютивших его людей. Как и где они станут хоронить его - которого, по мнению советской власти, не должно было существовать на свете?

Вообще тихая жизнь не суждена была отцу Никите. Были у него и другого рода скорби и искушения. Были радости, о которых не ведал мир. Жизнь батюшки, донельзя стесненного нечеловеческими условиями, десятилетиями скрывающегося, вынужденного быть, что называется, тише воды и ниже травы, неизвестного миру и как бы для него не существующего вовсе, -жизнь его воистину узкими и тесными вратами вливалась в Жизнь Вечную - и была подобна горной реке, кипящей в теснине. Только мир не знал об этом. Незримо для мира совершались здесь важнейши события: что может быть важнее жизни Церкви Христовой? А эта жизнь продолжалась...

Как уже упоминалось, Катакомбная Церковь в Вятской епархии возникла по благословению Епископов Виктора и Нектария. За богослужениями многолетие пели так: "Господина нашего Высокопреосвященнейшего страждущего Митрополита Петра Крутицкаго, и Господина нашего преосвященнейшего епископа Виктора Вятского и Глазовского, и Господина нашего Преосвященнейшего епископа Нектария Яранского со всею богохранимою паствою..."

Страждущими были и Владыка Виктор Вятский, и Владыка Нектарий Яранский - их имена возносились за богослужениями, когда они находились в узах, и так продолжалось много лет - ведь никто не знал, когда именно они окончили свой земной путь.

Как бы то ни было, получился немалый промежуток времени, когда отец Никита фактически оставался без епископского управления, и это, конечно, не могло не беспокоить его. Но не была оставлена Вятская епархия промыслительным управлением Божиим.

Когда матушка Голованова попала в лагерь, она познакомилась там с одною женщиной, Дарьей Павловной, и через нее узнала об Архиепископе Катакомбной Церкви Антонии (Михайловском). Дарья Павловна отбывала 8-летний срок, а арестована была одновременно с Владыкой Антонием, с которым вместе молилась в одном доме. Они и срок заключения отбывали неподалеку друг от друга, так что даже смогли каким-то образом наладить переписку, пользуясь ямкою под бревном, куда клали записки; и Владыка в записках своих еще успокаивал и укреплял узниц. Как матушка Екатерина Голованова неизбежно выделялась среди других заключенных, так же и Дарья Павловна обратила на себя внимание матушки. Почувствовав духовное родство, они подружились, и, надо думать, матушка Екатерина имела возможность узнать немало об Архиепископе Антонии, замечательном подвижнике, о котором речь еще впереди.

Вернувшись из лагерей, матушка Голованова, конечно, рассказала отцу Никите о замечательном Святителе. Сведения эти подтвердил и катакомбный батюшка отец Афанасий, вернувшийся из ссылки. Он отсидел три срока: 8 лет, 5 лет и 3 года. Его рукоположил Епископ Нектарий во диакона еще до Декларации; как не подписал Декларацию - его сразу забрали и отсидел он около пятнадцати лет.

Выйдя на свободу, поехал в Армавир к Владыке Антонию, у которого принял священнический сан. Имел впоследствии большую паству. Поскольку власти знали о нем, он не имел такой нужды скрываться, как отец Никита, и Батюшка иногда прибегал к помощи отца Афанасия. Скажем, как-то раз надо было присоединить к Церкви и приобщить больную девушку. Ни ее нельзя было везти к отцу Никите, ни Батюшка, сам больной, не мог ехать к ней, и поэтому велел пригласить отца Афанасия.

Отец Афанасий имел возможность ездить далеко вокруг, например, в Козьмодемьянск. Кто не мог попасть к отцу Никите, обращался к нему.

Сергиане утверждают ныне, что Катакомбная Церковь прекратила свое существование в послевоенные годы, связывая это с переходом Епископа Афанасия Сахарова в Московскую Патриархию, причем почему-то называют его предстоятелем Катакомбной Церкви. О предстоятельстве епископа Афанасия в Катакомбной церкви ровным счетом ничего не известно, это досужий домысел сергиан, сочиненный именно на основании его перехода в Патриархию -раз перешел, значит, и глава. Какое, однако, бессовестное вранье, рассчитанное на наивных или равнодушных к Истине людей.

Напротив, в пятидесятые и последующие годы Истинная Российская Православная Церковь, ушедшая в катакомбы, не только не исчезла, как это утверждает Московская Патриархия, но укреплялась, и деятельность ее оживилась.

Вокруг Архиепископа Антония собралось немало деятельных тайных священников; был принят под омофор Владыки Антония около 1955 года и отец Никита, хотя, к сожалению, не известны подробности того, как это произошло. Но можно представить себе, как велика была радость батюшки и его паствы по поводу этого первостепенной важности события. Истинно-Православных христиан всегда отличало и отличает глубоко-сознательное и ревностное отношение к каноническим вопросам (в отличие от паствы Московской Патриархии, в большинстве своем равнодушной к подобным вопросам или вовсе не имеющей о них представления). Теперь на богослужениях поминали уже Митрополита Филарета, первоиерарха Зарубежной Церкви, и Архиепископа Антония.

В числе других батюшек, бывших под омофором этого Святителя, - отец Гурий. На лицо, как вспоминают, был красивый, с темными волосами; отсидел 10 лет, имел семью и жил после лагерей в Козьмодемьянске. Рукополагал его Владыка Антоний. Отец Гурий тоже жил после ссылки открыто, был очень твердый в вере, но проявлял снисходительность к павшим; принял однажды бывшего секретаря сельсовета с женою: "Они уже престарели, как их не причастить?"

Как-то, приехав в один городок, видя, что полная изба собралась народу, начал всенощную с проповеди: "Вы не знаете меня, к какой я Церкви принадлежу, я хочу разъяснить."Разъясняя, приводил примеры из Ветхого и Нового Заветов.

По свидетельству знавших его, был в конце жизни своей (в середине 80-х годов) умерщвлен в больнице, где ему сделали процедуру, от которой он умер. Матушка Голованова, по воспоминаниям, ценила и любила его.

Уместно здесь уделить внимание и самой матушке. С детства воспитанная в монастыре, во иночестве Екатерина, в 21 год была вынуждена покинуть разоренный большевиками монастырь и пошла по сельским церквам певчей - она была замечательной регентшей. Своим Владыкою (еще до Катакомбной Церкви, то есть видимо в тех краях, где жила прежде) была благословлена на проповедь. По свидетельству знавших ее, разбиралась в самых сложных церковных вопросах, и даже, как говорят, не было такого вопроса, на который не могла бы ответить. Сама она говорила о себе, что меньше съела хлеба, чем книг. Была духовною опорою для Отца Никиты на его страдальческом пути; он уважал ее и прислушивался к ее мнению. Узнав в лагере о Владыке Антонии, затем приехала к нему и от него приняла постриг в мантию с именем Антония, став, таким образом, уже не матушкой Екатериной (или даже теткой Катей, как ее некоторые называли), а матушкой Антонией. Сам Владыка Антоний о матушке говорил: "Она у вас столп от земли до неба".

Когда шестерым провожатым пришлось выводить Отца Никиту из опасного места в весеннюю распутицу, одна из провожатых отправилась на поезде к матушке Антонии, чтобы сообщить ей о приключившейся беде. Сев в поезд, посыльная так волновалась, что колени у нее ходили ходуном; однако, усталость взяла свое и она задремала. Тут показалось ей, что кто-то наклонился над нею и прошептал, что у батюшки все благополучно. Матушка Антония, узнав, в каком положении оказался Отец Никита, поначалу страшно взволновалась, но выслушав рассказ о случае в поезде, успокоилась и успокоила свою посетительницу. Действительно, хоть и много пришлось понести трудов и пережить скорбей, но история эта завершилась благополучно...

На магнитофонной пленке двадцатилетней с лишком давности звучат голоса матушки Антонии и ее хора, записанные во время богослужений, и когда они пели духовные песни, например, такую:

Жил юный отшельник. Он, в келье молясь,
Священную книгу читал, углубясь.
В той книге прочел он, что тысяча лет,
Как день перед Богом мелькнет и пройдет
Монах впал в сомненье, стал думать о том,
Как тысячу лет сравнить с одним днем.
Не верит, в священную книгу глядит.
Но видит, что в келью вдруг птичка летит.
Вся блещет, сияет и прелесть для глаз.
Как яхонты - перья, а пух - как алмаз.
Летать уж устала, у двери сидит...
И радостно юный отшельник глядит.
Не слышно подходит, молчит, не дохнет.
Лишь только б схватить уж, а птичка вспорхнет.
Она от него, а отшельник за ней.
И вот он из кельи выходит своей.
Идет за ограду и полем идет...
А птичка - то свищет, как будто зовет.
И с ветки на ветку все птичка вперед
Порхает, летает и сладко поет.
На дуба вершину присела она,
И пеньем чудесным вся роща полна.
Растроганный сердцем, в восторге душой
Внимает безмолвно монах молодой.
Забылся. Отрадно забвенье его,
Не слышит, не видит вокруг ничего.
Вдруг пенье умолкло: опомнился он.
Где ж птичка-певица? Исчезла, как сон.
Вздохнул инок юный; домой поспешил.
Казалось ему: час в отлучке он был.
Но вот монастырь...Только чудно ему:
Ограда не та - недоступно уму.
За нею и новая церковь видна.
Дивится - откуда взялася она?
Вратарь незнакомый стоял у ворот.
К игумну пришел - и игумен не тот.
Меж братии также знакомого нет.
В обители как бы не был много лет.
Монах о своем приключеньи сказал.
Он тайну проник, прегрешенье сознал.
И старцем вдруг стал; его взор угас.
Пред ним триста лет миновали, как час.

Они поют, как ангелы, видимо, это минуты праздничного затишья в их жизни, не часто выпадавшие на их долю, и, слушая их слаженные голоса, невольно представляется, сколько пережили эти люди вместе - перед тем как иметь возможность спокойно сесть и запеть о Райской птичке или о Серафиме Преподобном:

Вот он, блаженный пустынник, взыскующий
Века грядущего благ неземных.
Вот он в скорбях, как мы в счастье, ликующий,
Душу готовый отдать за других.
Учит искать он богатство нетленное,
Чтоб не владела душой суета,
Ибо все мира сокровище бренное
Нашей душе не заменит Христа.

Монахиня Антония умерла (уже после смерти Отца Никиты) в 1979 году, 17 августа по старому стилю. Упокой, Господи, душу ее в селениях праведных, и нас помилуй святыми ее молитвами.

Приняла иноческий постриг и свое имя от Владыки Антония и матушка С. По благословению Отца Никиты она была Дароносицею. Страшное и ответственное это было послушание - преподавать святые Дары. Матушка С. разносила их 28 лет... Подавала в сухом виде, запивали Крещенской водой. Со Святыми Дарами очень боялась ездить - где приходилось пешком, где автобусом, в котором могли и закурить...

Как-то позвали к старушке: "Не причащалась 30 лет и приближается к смерти." Старушка заплакала от радости. А на обратном пути пришлось бежать, чтобы поспеть на автобус, дороги совсем не было, все занесло, но матушке С. казалось, что она бежит по гладкой дороге, потому что старуха молилась за нее. Далее повели ее еще в какие-то деревни, где тоже старушки не причащались по 30 лет, и тоже после этого пожили недолго - видно так Богу было надо; они причастились, и Бог их взял. Матушка С. зачитывала им исповедь (покаяние), а они свою исповедь отсылали с ней в конвертах. До одной деревни надо было идти 30 километров, и дальше еще много километров пешком. Обходила большой круг. Это было еще за годы до Суздаля; посылал еще Отец Никита.

Перед причастием зачитывался Плач о грехах (благословение Святой Афонской горы Обители трех Святителей). Перечисление всевозможных грехов занимало целую тетрадь. Приведем лишь несколько строк: "Оплакиваю всякое мое неверие, сомнение, недоумение, охлаждение, равнодушие, ослабление и бесчувствие к Святой Православной вере, все скверныя, лукавыя и хульныя помышления; оплакиваю всякую безмерную мою скорбь и печаль, уныние, и отчаяние, ропот и особенно совершенную мою произвольность в грехах. Оплакиваю, но какими слезами достойно и прилично мне оплакивать все злосчастные моей жизни деяния, - все неизмеримо-глубокое мое ничтожество..."

Преподавал Святые Дары, будучи еще псаломщиком, и будущий катакомбный священник отец В, духовный сын отца Никиты. Когда он пришел к отцу Никите, тот сказал ему, что находится под омофором Владыки Антония. Впоследствии по благословению своего духовного отца протоиерея Никиты отец В. принял от Архиепископа Антония духовный сан. А через несколько лет отцу В. пришлось принимать паству у отца Никиты.

Последние дни Батюшки, кроме тревоги за своих духовных чад, были омрачены еще иною скорбью. Больной, лишенный возможности покидать свое убежище, он не мог повидаться со Святителем Антонием, и лишь через отца В. передавал Владыки исповеди, а Владыка представлял его к наградам - наградил митрою, присылал просфоры. Владыка Антоний был чуть ли не до последних дней своей жизни очень легок на подъем, и, коль скоро отцу Никите не было возможности приехать к нему, собирался посетить его сам, с тем, чтоб постричь в монашество и возвести в сан архимандрита.

Приезд Владыки уже был решен и даже собрано все необходимое в дорогу, уложено облачение; была уже послана телеграмма, чтобы ждали гостей - конечно, написать прямо, что едет Архиепископ, было нельзя, и сообщали в аллегорической форме. И вот эту-то телеграмму неправильно истолковали получившие ее женщины. Испугавшись приезда неведомых гостей и не сказав о том отцу Никите, они срочно отправили телеграмму, чтоб не приезжали. Когда отец Никита узнал, уже было поздно, и впоследствии удобного момента для приезда Архиепископа уже не представилось. Так они и не свиделись.

А потом имя Архиепископа Антония окружили злостной клеветой - объявили его имяславцем, тогда как придерживающийся строго-православных взглядов Владыка как раз боролся против этой ереси, за что не любили и не признавали его тайные священники-имяславцы, нашедшие себе прибежище на Кавказе; не любили именно за то, что он обличал их в имяславчестве и призывал к покаянию. Но не знакомый лично с Владыкой Антонием и находящийся почти в полной изоляции от мира отец Никита, к которому проникли подобные слухи, не имея возможности их проверить, не знал, что думать, и находился перед смертью в больших терзаниях, кому оставить паству. Отец В., духовный сын его, оставался под омофором Владыки Антония, и отец Никита не знал, будет ли правильным передать ему паству, как того просили прихожане?

Последнюю свою службу - молебен с акафистом - отец Никита отслужил на Севастийских мучеников, 9/22 марта. В этот день он решил прибегнуть в скорби своей за помощью к Матери Божией, Которая всегда выводила его из всех затруднительных обстоятельств.

"Спросим Матерь Божию - куда она путь покажет, а я как человек могу ошибиться. Всю жизнь Она меня хранит". - сказал отец Никита.

Положили жребии за икону Божией Матери Владимирской (они должны были указать на священников, находящихся под омофором Архиепископа Антония или же на непризнающих его); вынули с молитвой - жребий указал на священство Владыки Антония.

А на следующий день стало ясно, что кончина батюшки близка. Поехали за отцом В. Он в это время отправился довольно далеко исповедывать и причащать, но, не успев совершить все, что требовалось, внезапно почувствовал необходимость срочно вернуться домой. А там ждали его с известием, что батюшка при смерти...
Когда отец В. приехал, батюшка сказал, чтоб он принимал у него паству, многие из которой присутствовали здесь же. Батюшки успели переговорить о самом важном, затем отец Никита исповедывался и причастился. Он сидел, обняв отца В. и все ниже и ниже наклоняясь к нему... Его уложили, он будто бы задремал... Через какое-то время заметили, что он отходит и о. В. стал читать отходную - он умер очень тихо... Это произошло 12/ 25 марта 1974 года.Надо было погребать отца Никиту...

1974 год... Сажать в тюрьмы людей такими миллионами теперь не было нужды у сатанинской власти - перевоспитанный народ жил уже по ее указке. Молодое поколение препровождало в эти годы беззаботную юность, да и старшие, особенно по большим городам, жили бездумно и часто беспечно. Сколько людей сидело... уже не в тюрьмах, а в ресторанах, в театрах, в кино, у телевизоров, в шумной компании или просто на непыльной спокойной работе, предпочитая не вдумываться в происходящее... Социалистическое общество функционировало на всю катушку. А в это время, разобрав пол в одной из комнат того дома, где умер отец Никита, спешно копали ему под полом могилу.

И в дом шли и шли по задворками проститься с батюшкой его прихожане - это уже начали замечать соседи, надо было торопиться. Тут же и гроб делали, а пол был весь в глине... Если б кто зашел чужой?

Отпевали Батюшку шопотом, шопотом пели "Со духи праведных скончавшихся...", опуская в могилу. Особенно, конечно, волновалась хозяйка, и ее успокаивали: "Не бойся, его Господь хранил 40 лет, сохранит и теперь."
Господь сохранил - все успели: похоронили батюшку, заделали пол, привели в порядок дом. Ночью хозяйка явственно услышала ангельское пение в том месте под полом, где погребен был батюшка...

Как при жизни скрывался отец Никита по сараям и подвалам, вертепам и пропастям земным, так и после смерти своей пришлось пробыть ему девять месяцев в подполье. Хозяевам было хорошо с батюшкой, они чувствовали, что он здесь, с ними, как будто он жив. Так древние христиане собирались на мощах мучеников... По прошествии же этих месяцев Владыка Антоний велел увезти батюшку на кладбище, что и было исполнено поздней осенью.

Кончилась земная жизнь Отца Никиты. А жизнь Истинно-православной Церкви Российской продолжалась.
Выбывал один воин Христов - на его место становился другой. Дух дышит, где хочет.

На вопрос: "Что сказали бы вы, если б вам стали доказывать, что Катакомбная Церковь давно уж прекратила свое существование?" - истинно-православные христиане отвечают так:

"Нас не убедишь, что Катакомбная Церковь не существовала. Потому что мы знали своего батюшку, и знали других еще батюшек. Мы будем доказывать, что существовала и существует до сих пор еще Катакомбная Церковь."

АРХИЕПИСКОП АНТОНИЙ

Сведения о судьбе Архиепископа Антония (Михайловского-Галынского) начинают проникать в печать, и они столь противоречивы и взаимоисключающи, что пора попытаться отделить правду от лжи. Те, кто лично знал Святителя, его духовные чада, в один голос утверждают, что это был истинный Архиерей Божий. По плоду познается древо, и у нас нет оснований не верить свидетельству исповедников Церкви Христовой. Где епископ, там и церковь - говорили христиане в первые века существования Церкви, так напоминающие наше, по всей видимости, последнее время. Но ведь эти слова очень емкие. Есть и обратная связь: где церковь - там и истинный епископ. Где чада живут в истине и любви, где Тело Христово - там есть тот, кто соблюдает это тело, хотя бывает, что Святителя уже нет на земле, и он утверждает паству своими заветами. Так было с протоиереем Никитой, когда он остался на довольно долгий срок без епископа, и утверждал паству на том камени веры, который был заложен в основание епархии епископами Виктором и Нектарием. Конечно, как только появилась возможность, отец Никита просил принять его под Святительский омофор - как мы рассказывали в предыдущих номерах, это был омофор Архиепископа Антония.

С сожалением приходится предупредить, что, как это обыкновенно бывало в истории Церкви, и об этом Святителе, пропорционально, вероятно, его заслугам перед Богом, распространяется самая нелепая клевета; чувствуется, что есть некие силы и лица, которые изо всех сил желают очернить его имя как в России, так и заграницей; видимо, личность истинного Святителя-Катакомбника никак не вписывается в фальшивый образ катакомбной церкви, какой пытаются создать и использовать в своих интереса враги Святого Православия. Ими приписывается Архиепископу Антонию то, что он никогда не совершал, а то, что совершал во славу Божию, оставляется ими под спудом...

Например, появилась книга "Сквозь огнь мучений и воды слез" (И.И.Осипова, М. !998) как будто специально написанная с целью бросить тень на имя Святителя Антония. Сколько приводится в ней биографий различных Святителей и деятелей катакомбной Церкви - и лишь биография Святителя Антония как будто призвана внушить мысль о неустойчивости пути этого человека. Возможно, автора, имевшего доступ к такому скользкому материалу, как архивы КГБ, и на основании их написавшего свою книгу, намеренно ввели в заблуждение относительно Архиепископа Антония, чтобы использовать эту книгу как орудие против памяти Святителя. Мы знаем из истории Церкви, что редкий подвижник Божий избегал клеветы, а тем более в наше время и в нашей стране. Все может быть, не стоит удивляться никаким методам опорочивания.

После смерти Архиепископа Антония, как известно, его священники подали прошение о приеме их в Зарубежную Церковь; прошение их было удовлетворено митрополитом Филаретом и 14 лет они находились под омофором Зарубежной Церкви - пока в Америку не приехал Архиепископ Лазарь (Журбенко) и не распространил сведения о неистинности архиерейской хиротонии Святителя Антония. Ему поверили, и священникам было отказано в пребывании в лоне Зарубежной Церкви; за разъяснением всех вопросов им было рекомендовано обращаться к тому же архиепископу Лазарю, чего никто из этих катакомбных священников делать не стал...

Для нас тут представляется важным, что даже в такой неприязненной по отношению к Святителю Антонию книге, как упоминаемая нами выше, именно сведения об его архиерейской хиротонии приводятся и не подвергаются сомнению.

Таким образом, отпадает обвинение архиепископа Лазаря, и запрещение 14-ти священнослужителей лишается основания.

Что же касается других сведений, приведенных в этой книге, постараемся объяснить сейчас, почему они представляются сомнительными. Тень на Святителя бросается таким образом: приводится история так называемых Кочующих Соборов Катакомбной Церкви, и утверждается, что на всех последних бывших при жизни Архиепископа Антония Соборах ему было отказано в приеме в общение. То есть логика такова: раз такой авторитетнейший орган Катакомбной Церкви, как Кочующий Собор, отказал (причем неоднократно) в приеме в общение Святителю, значит...

На самом деле, может быть, это еще ничего и не значит. Потому что встает вот такой вопрос: а был ли этот авторитетнейший орган - Кочующий Собор?

Когда читаешь описания заседаний этого летучего собора, невольно возникает сомнение. В тех условиях, в нашей стране - когда по нескольку то человек могло собраться на молитву только ночью, с крайней опаской (зимой даже, бывало, подходили к дому след в след друг другу и задом наперед) - и можно было собрать целый собор? При сборе свидетельств членов катакомбной Церкви об ее устройстве выявляется одна характерная особенность: как правило, члены катакомбной общины знали только одного своего епископа, узнать о других, за редким исключением, было просто невозможно, в такой глубокой тайне хранили свою жизнь катакомбные верующие. Никаких сведений о соборах не имеется - и могут ли они иметься? Как возможно, даже и где-нибудь в деревне, чтобы осталось незамеченным такое большое собрание съехавшихся незнакомых людей? При той обстановке доносительства, что царила все советские годы, и представить себе такое невозможно. Как теперь подсчитано, в те годы в среднем примерно каждый десятый являлся доносчиком. В городах такой доносчик обязательно жил в каждом подъезде, а уж утаиться в деревне, где каждый человек на виду, можно было только ведя такой образ жизни как отец Никита, и то исключительно с Божьей помощью. Все новые в деревне люди подвергались, конечно, особенно пристальному вниманию. Редакции, например, известен случай, когда один писатель приобрел себе в семидесятых годах дачу в селе - и на него тут же донесли куда следует жители этого села, что приехавший что-то постоянно пишет у окна...

Мыслимо ли было в таких условиях провести целый Собор, и чтобы никто об этом не узнал, и чтобы все члены Собора могли быть найдены, и смогли приехать... Надо сильно идеализировать советскую действительность, чтобы предположить возможность таких мероприятий, да еще регулярно повторяющихся!

Интересно, что "Независимая Газета" в приложении "НГ-Религии" (№ 1, февраль 1999) опубликовала отзыв на эту книгу, содержащий здравую ее оценку, хотя этого нельзя сказать об оценке автором всего катакомбного движения в . целом. Назвав свою статью "Миф об "Истинной Церкви" (Кому нужна легенда о мощном катакомбном движении советских времен?"), автор П.Проценко не видит, что "сила и мощь" катакомбной Церкви совсем не в ее количестве, и даже не в организации, а в стоянии в Истине, на камени веры. Св. Григорий Богослов говорил: "Вера под открытым небом лучше великолепного нечестия, и... трое, собранные во имя Господне, пред Богом больше, нежели многие тысячи отвергающих Божество."

Было бы уместнее, если бы автор статьи, вынесший в ее подзаголовок вопрос: "Кому нужна легенда о мощном "катакомбном" движении советских времен?", спросил: "Кому нужна легенда о Кочующем соборе?" Приведем то место из статьи П.Проценко, в котором обоснованно выражаются сомнения в реальности "Кочующего Собора":

"Чем же подтверждает Осипова тот факт, что "Собор" действительно был в природе? Как явствует из ее текста, лично она материалы его не видела, а приводит их в описании некоего "катакомбного" архиепископа Амвросия (графа фон Сиверса), чья соответствующая статья опубликована в газете "Русское православие", изданной в Петербурге в 1997 г. Она также ссылается на то, что материалы "Собора" "просмотрены" в ноябре 1995 года епископом (тоже "катакомбным") Евагрием (Дрентельном). (Кстати, в конце этой книги, опять-таки мимоходом, она сообщает, что этот еп. Евагрий был убит в 1997 г.) Она ссылается (и в главе, посвященной собору, и на протяжении всей книги) также на некий Новоселовский архив... который она также не видела, и который был исследован "убитым еп. Евагрием" (с. 9) Несомненно, подобный фундамент является лучшим основанием для любых, пусть и самых головокружительных и скандальных, утверждений. Проверить-то их невозможно", - пишет П.Проценко. Далее он тоже задает правомерный вопрос: "А был ли собор?"

А что говорят сами Катакомбные христиане, духовные чада Архиепископа Антония? Они тоже ничего никогда не слыхивали ни о каких кочующих соборах, ни о попытках Архиепископа Антония вступить с ними в сношения. Нам привели слова архиепископа Антония. Когда его спросили: Владыка, к какому нам идти епископу, если вы умрете? Он отвечал: "Я искал и не нашел, а вам и искать нечего". По их мнению, Кочующий Собор - это миф, выдумка, этого быть не могло.

А если так, значит, кому-то нужна такая выдумка о Кочующем соборе, который отверг Святителя Антония? Не специально ли и изобрели этот Кочующий Собор, чтобы теперь с его помощью, прибегая к его - якобы непреложному - авторитету, порочить память Архиереев Божиих, которые кому-то и за что-то сильно неугодны? Кому и за что - предоставляем задуматься самому читателю, которому предлагаем те сведения, хотя и весьма немногочисленные, об Архиепископе Антонии (Михайловском-Гаплынском), которыми располагаем. Если же кто-то располагает большими сведениями, просим поделиться ими.

В биографии Архиепископа Антония, составленной православным англичанином Владимиром Моссом на основе свидетельств лиц, близко знавших Святителя, говорится, что он был родом из знатной и благочестивой семьи, предпринявшей длительное паломничество в Святую Землю. Там, на Святой Земле, он и появился на свет в 1887 году, как и сам говорил о себе: "В Иерусалиме родился, во Иордане крестился".

Имея прекрасное образование (Духовную Академию и знание нескольких языков), избрал себе не светский путь, а тесный путь служения Богу, который начинал, по некоторым сведениям, в Оптиной Пустыни, откуда посылали его в качестве миссионера по семи городам, среди которых называют Брянск, для просвещения баптистов. В биографии Архиепископа Антония, составленной В. Моссом, упоминается о том, что его посылали в составе православной миссии и в некую другую страну, где он едва не принял мученическую кончину от мусульман.

30 января 1913 года в Московском Богоявленском Соборе был Митрополитом Владимиром рукоположен во священника-иеромонаха.

29 июня (ст.ст.) в московском соборе св. муч. Трифона Митрополитами Борисом и Арсением, Архиепископами Амвросием (Смирновым), Серафимом (Остроумовым) и другими была совершена его епископская хиротония по благословению Св. Патриарха Тихона. По некоторым сведениям, она была совершена тайно, так же как и хиротония во епископа Максима (Жижиленко).

Возможно, этим объясняется то, что Владыка Антоний как будто не управлял определенной епархией. По сведениям, приведенным у В.М., был епископом г. Орла. По рассказам бывшего при Владыке иеромонаха Сергия, он был арестован в Брянске, после того как не признал Декларацию митр. Сергия и служил в храме, разделенном пополам - на Тихоновский и Сергианский. Власти требовали от Владыки подписать Декларацию, старались вынудить от него согласия с иными обновленческими нововведениями, в том числе - с допущением возможности совершения таинства Крещения через обливание. Убедившись, что добиться соглашения с Владыкой Антонием невозможно, ему дали отслужить последний раз, и, уже более ничего не предлагая подписывать, по окончании службы объявили: "Владыко, Вы арестованы." Очевидцем этого ареста Владыки Антония был его тогда 12-летний пономарь, будущий иеромонах Сергий, который и рассказал об этом. Постригал и посвящал иеромонаха Сергия Владыка Антоний уже после того, как его съактировали из лагеря, что произошло в 1951-52 году (По сведениям В.М. - около 1954 года).

Таким образом, тюремно-лагерный период жизни Владыки Антония продолжался около двадцати лет - видимо, с какими-то перерывами (в биографии у В.М. сказано, что арестовывали три раза, последний - в 1946 году)

В 1937 году, отбывая ссылку в Коми АССР, в Княжеском погосте в Княжеской церковной часовне был возведен в сан архиепископа Митрополитом Анатолием - ректором Киевской Академии, Архиепископами Вассианом (Пятницким) и Ювеналием (Мошковским) (сведения из анкеты, написанной самим Архиепископом Антонием).
В тюрьме Владыка подвергался пыткам - у него были переломаны руки, пальцы рук (что заметно на фотографии), так же и почерневшие ноги его до конца жизни хранили следы жестоких пыток: его избивали, подвешивали вниз головой, пытались отравить - но он, попросив воды, когда отвернулись, улучив момент, спрятал отраву под рубашку. Содержали вместе с уголовниками, которые издевались над ним - но когда, после неудавшейся попытки отравления, сделали ему смертный укол - уголовники, по его рассказам, выдавили ему отраву. Вообще заключенные заступались за него и несколько раз сохранили ему жизнь, как об этом рассказывается в биографии у В.М. В ней упоминается случай, когда один из заключенных спас его ценой собственной жизни. Владыку приговорили к расстрелу - и один человек, по фамилии Галынский, вызвался на расстрел вместо него. В биографии у В.М. говорится, что это был бывший баптистский проповедник, обращенный Владыкою Антонием в православие еще в бытность их на воле, и теперь встретившийся с Владыкою при таких скорбных обстоятельствах - в тюрьме. Некогда Владыка спас его от духовной смерти, и теперь этот человек вернул ему долг... Так появилась у Владыки Антония вторая фамилия - Галынский. Детей этого человека по выходе на свободу Владыка не оставлял своей заботой, и этим обстоятельством тоже пользовались клеветники.

Владыке Антонию удалось выйти из лагеря, т.к. один человек, А.Н., взял его на поруки, объявив своим родственником. Первое время после лагеря Владыка Антоний жил под Армавиром. Милиция каждый месяц приезжала с проверкой; по некоторым сведениям, ему предлагали кафедру - и Владыка отказывался, ссылаясь на болезнь. Рассказывают также, что еще во время заключения Владыке Антонию предлагал освобождение и кафедру патриарх Алексий (Симанский), но Владыка отказался и остался в лагере. Архимандрит А. рассказывал, что он был свидетелем, как Архиепископ Антоний упомянул однажды в своей келейной молитве патриарха. Некто, присутствовавший при этом, был смущен и спрашивал, почему Владыка это сделал. Святитель отвечал на это, что нет оснований для смущения, что помянул его не в церковной молитве, а в своей келейной, а не оставляет молитвы за него, потому что они были однокашниками - вместе учились в Духовной Академии и сидели на одной скамье.

В Армавире разыскала его послушница Епископа Сергия (фамилия его неизвестна - ред.), умершего в лагере, матушка Сергия, и рассказала о судьбе этого Святителя. Матушка Сергия рассказывала, что когда был процесс над Владыкою Сергием, он в зале суда в своем последнем слове обратился к своим духовным чадам и сказал: "Вы еще выйдете на волю, а я уж не выйду, мне суждено умереть в лагере." Так и сбылось.

В биографии В.М. говорится, что Владыка Сергий, бывший святой жизни человеком, перед смертью сам велел своей послушнице разыскать Владыку Антония и придерживаться его, при этом передал для Владыки Антония и свою митру; по другим сведениям, к Владыке Антонию, как к истинному пастырю, направила матушку Сергию одна прозорливая монахиня. Так или иначе, матушка Сергия нашла свое место возле Владыки Антония. Прожив так сколько-то месяцев, Святитель, утомленный зловещим вниманием властей, решил скрыться, взять на себя тяжкий крест тайного служения.

Сохранились некоторые подробности его ухода из мира, видимо, буквально, куда глаза глядят и куда Бог приведет. Матушке Сергии велел его проводить. Шли ночью, заблудились, устали и проголодались; наконец, увидали дорогу и вышли в деревню, где из одного дома доносилось пение: оказалось, там поминки, "Путников покормите!" -попросила матушка Сергия, и их усадили за стол.

Впоследствии купили дом в Армавире, где поселилась матушка Сергия, и куда часто приезжал Владыка Антоний.

Как-то пришла милиция. Дом был большой, пятистенок, и в комнате сидели пятеро приехавших к ним гостей. Матушка потребовала разрешения на обыск, а потом, будто бы выйдя за домовой книгой, успела подать знак гостям, чтоб они скрылись. Милиционер спросил, почему шапок много. Матушка Сергия сказала что она мордовка, сослалась на национальные обычаи: "Я ношу..." Спросили, почему в доме хранится облачение. Матушка отвечала, что собрала сдать облачение и свечи в церковь.

Раз ехали с Владыкой Антонием в поезде. Их заметили, и они ожидали уже неминуемого, казалось, ареста. Но, отдав чемоданы на хранение совершенно незнакомой женщине, они успели пересесть на встречный поезд, и так спаслись. А потом нашлась и женщина с чемоданами...

Владыка Антоний обладал даром прозорливости. Дарья Павловна (через которую узнала в тюрьме о Святителе матушка Голованова) поехала первый раз по новому адресу к Владыке и потеряла бумажку с адресом. Расстроенная, подумала, что придется уезжать ни с чем, и собиралась уже брать обратный билет. В это время Владыка говорит матушке Сергии: "Пойди на вокзал - там наш овца заблудилась." Матушка Сергия отправилась на вокзал - и повстречала там Дарью Павловну.

Чадам своим он велел просить его помощи в затруднительных обстоятельствах. Матушка рассказывала, что ей пришлось ехать где-то по горам, машина пошла скользить и вот-вот должна была слететь с обрыва. Матушка закричала: "Святый Владыко, помоги, погибаем!" Причем одна из всех пассажиров не выскочила из кузова. В это время попал под колесо большой камень, и машина остановилась. Шофер понял, что обязан матушке своим спасением: "Из-за тебя остались живы." - А матушка в ответ стала расспрашивать, есть ли у него крестик...

Как-то устроили переполох деревенские женщины, сказав, что кто-то из их знакомых нагрубил начальству в Горсовете, по деревням делали обыск... Матушка С. (Вятская) впала в уныние, стала прятать письма и книги. Передала с оказией свое письмо в Армавир, в котором написала о своем унынии Владыке. Вскоре почувствовала духовную поддержку, облегчение и радость; совершенно прошли беспокойство и страх, и матушка С. приписывала это получению письма Владыкой. Но когда стала расспрашивать ездивших к нему, когда и как они передали письмо, выяснилось, что письмо не передали вовсе - оно где-то затерялось, и Владыка Антоний, если узнал о ее духовном состоянии, то совсем другим путем.

Мы уже упоминали, что матушка С. получила постриг от Владыки Антония. Ей это предсказал отец Никита: "Поезжай к Владыке, там черное платье на тебя наденут." Она ездила к Владыке Антонию уже в Киев. (Владыка не имел постоянного места жительства и жил то в Армавире, то в Киеве, то в Краснодаре, имея повсюду большую паству, даже, по свидетельству В.В., - в Белоруссии). Владыка встретил ее ласково: "А, вот и Клавдия приехала..." Расспросил: сколько ей лет (ей было 50), где живет, зависима ли от кого, приглашал приехать на зиму.

Когда она приехала во второй раз, Владыка начал расспрашивать: "А сколько молишься?" -"Полунощницу, молитвы утренние, помянник, покаянный канон (не сказала, что Отец Никита велел по три кафизмы читать)." - "Ой, даже полунощницу..."

- "У меня нет смирения, терпения, воздержания..." -посетовала матушка С. - "Сознание своих грехов есть начало покаяния." - отвечал на это Владыка. Спросил, будет ли она брать постриг. - "Нет, нет, я живу в миру, в деревне, кругом люди..."

На второй день Владыка выходит из алтаря и призывает ее к амвону: "Ну как, будешь матушкой, надумала?" - "Нет, боюсь, не исполню обязанности..." - по-прежнему отказывалась она, но на этот раз Владыка уже счел нужным прибегнуть к некоторым уговорам.

На третий день вновь спросил: "Ну как, не надумала?" В душе матушки С. на третий день, видимо, уж произошел переворот и она отвечала, что полагается на волю Божию. Владыка положил жребий, и Матерь Божия показала монашеский путь.

"Сегодня будет постриг. Какое тебе имя?" - "Да хоть Акилиной."- "Нет, она будет..." - и Владыка назвал ее новое имя. Взял за руку, повел на амвон. "Облачение привезла?" - "Нет, я не собиралась." - Владыка велел принести облачение.

Матушка С. тоже свидетельствует о поразившей ее прозорливости Святителя. Когда матушка С. приехала, у нее было три вопроса задать Владыке. На Ильин день была Литургия и Владыка стал говорить проповедь - не на Евангелие, не на праздник, а первым делом на все ее вопросы. Матушка С. пришла в трепет: ведь он лично мне говорит!

Владыка был худенький, среднего роста, старенький (за 80 лет). "Мы все устали, а он как прирос к полу и говорит, говорит - мы только с ноги на ногу переминаемся."
Потом сказала одной из находившихся при Владыке матушек: "Ведь я не успела спросить Владыку, а он ответил на все мои вопросы!" - "Так и бывает. Не у тебя одной!"
Но вообще Владыка, по воспоминаниям матушки С, все был в молитве, беседовал немного, только если кто задавал вопросы.

После службы Владыка пошел отдохнуть, а матушка С. с матушкой Михаилой готовили борщ и другие угощения. Когда понесли кушать Владыке, матушку С. удивило, сколь ему понесли мало и плохо: маленький ломоточек ржаного хлеба и тарелочку борща. Все, что наготовили, как выяснилось, было не для него, а для гостей, так что матушка С. даже расстроилась...

Перед поездкой матушка С. не успела ничего толком приготовить в качестве гостинца и привезла в дар только рубашку, да полотенце, да носовой платок. А спутница ее, напротив, привезла много всего, но когда выложила свои подарки, в том числе много материалу для шитья - Владыка ей ничего не сказал, а матушке С. сказал: "Ой, матушка, как много!"

Вообще Владыка, как можно понять, торопил с постригом далеко не всех.
Как сказала одна из матушек: "Думаете постриг получить скоро? Одна нашила, приехала, привезла всего - а Владыка не стал принимать."

Так же и с рукоположением. Когда приехал к нему один верный прихожанин отца Никиты, Владыка, хотя был не против постричь его в монашество, но сказал, что священником сразу быть ему нельзя - требовалось учиться... Но от прозорливых очей Владыки не могло утаиться, когда человек действительно имел призвание к монашеству, как в случае с матушкой С, или к священническому служению, и тогда он настаивал на необходимости и неотложности этого пути. Вот рассказ, как происходило рукоположение другого духовного сына отца Никиты, впоследствии архимандрита А.: "Владыка хотел рукоположить меня, я отвечал: "Владыко Святый, я без отца духовного этого не могу сделать".- "На войну шел - смерти не боялся, а тут боишься в тюрьму. А еще, может, и не посадят." -"Ладно, воля Божья, только я без отца духовного не буду". Вот он меня отпустил, - и год я туда не являлся... Приезжаю к отцу Никите, привез пакет, большую Богослужебную девятичиновную просфору... Отец Никита говорит: "Ну, хорошо -облачение и все дам..." Только я в тот год не взял сан...Через год накануне Крещения получаю телеграмму: "Ждем в гости..." - наши Вятские в Армавире дали телеграмму от Владыки. А я знаю -зачем... Ну и мне тоже надо у Владыки причаститься, исповедаться - это ведь большое дело, мы ведь где, молодые, Епископа видели? Я не бывал никогда в Московской Патриархии в Церкви...

Туда приехал накануне Крещения - воду святили - за всеми этими службами я был. Владыка меня на экзамен взял. Он знал, что я учился - кто-то ему шепнул. Я учился по программе Семинарии - по рекомендации через близких по духу верующих мне достались после умершего священника (не принявшего Декларации) книги - по этим книгам занимался сам, начиная с 60-х годов. Беседа с Владыкой была такая: он задавал вопросы, заставлял читать, проверял способности к священнослужению. Я, как мирянин, службу всю знал по порядку, проводил келейные службы. Проэкзаменовал Владыка; я правило вычитал, пошел на исповедь: были святые дни, Святки - как от Епископа уехать без причастия? Владыка меня исповедал, взял за руку и повел в алтарь. Я говорю: "Что, Владыко Святый?" - "Буду, - говорит, - во дьякона рукополагать". - "Владыко, я не готов..." - "А у меня, - говорит, - все готово! Жатвы много, а жателя - нет..."

У меня умерла тетя - хоронили без священника... Владыка говорит: "Ну что, это хорошо? что она лежит неотпетая? Вот, был бы священник -сам бы причастил и земле предал по закону..." - и в иподьякона рукоположил меня на вечерне. Потом за службой, на Литургии - во дьякона. Вечером погребение было, я на погребении уж как дьякон служил. На другой день, 12, уже во священника рукоположили. Вот и началась моя карьера - 12 января по старому стилю... (в 1965 году)."

Однако, хотя жатвы было много - не все годились в жатели. В биографии Архиепископа Антония, составленной Владимиром Моссом, упоминается, что, когда к Владыке Антонию приехал, как искатель священного сана, Лазарь Журбенко, Святитель отказал ему и отправил от себя ни с чем.. Когда не удалось принять сан от иерархии Катакомбной Церкви, будущий владыка Лазарь получил его от Московской патриархии. Затем был хиротонисан во епископа Зарубежной Церкви. А в 1990 году, приехав на Собор Зарубежной Церкви, архиепископ Лазарь объявил о неканоничности Архиепископа Антония и, соответственно, совершенных им священнических хиротоний. Посчитав владыку Лазаря истинным катакомбным епископом, а Владыку Антония неистинным, Синод изгнал из Зарубежной Церкви 14 священников Архиепископа Антония, принятых туда по их просьбе после смерти Святителя и уже почти полтора десятка лет находившихся под омофором Зарубежной Церкви. Этим 14 священникам было рекомендовано для урегулирования своего положения обратиться к тому же владыке Лазарю - очевидно, для перерукоположения, так как хиротоний их владыка Лазарь не признавал, о чем старался всюду рассказывать.

В отличие от владыки Лазаря, Владыку Антония признавал зато Блаженный Владыка Иоанн Сан-Францисский (Максимович). По чрезвычайно ценному свидетельству архимандрита А., Владыка Антоний был духовным сыном Блаженного Владыки Иоанна, очень почитал его и пользовался ответным расположением, а также, видимо, руководством Владыки Иоанна: они состояли в переписке. Переписку эту удавалось осуществлять через знакомого студента в Троице-Сергиевой Лавре, который имел возможность передавать письма с посещавшими Лавру иностранцами. Архимандрит А. помнит момент, когда Владыка Антоний сообщил ему о смерти Святителя Иоанна, и велел поминать Митрополита Филарета.

Отец А. подтверждает отличное знание иностранных языков Владыкой Антонием, по крайней мере английского и немецкого. Владыка сам рассказывал о случае в поезде, когда рядом с ним оказалась ехавшая на экзамен девушка, и Владыка помог ей с переводом трудного текста. Владыка также слушал передачи на английском языке.

На вопрос об облике Владыки Антония, архимандрит А. отвечал: "Облик его был... божественный! И это было видно сразу." Архим. А. рассказывал о длинных, до пояса, палевого цвета волосах старца, которые, когда он их распускал, как и положено, во время службы, доходили ему чуть не до пояса. Святитель служил каждый день. Были у него келейники, ездила с ним монахиня, которая хорошо пела. Как уже упоминалось, постоянного места жительства у него не было. Поедет в одно место - оттуда опять вызовут его в другое - и в таких преклонных годах вел он полную лишений скитальческую жизнь, и все, знавшие его, свидетельствует о нем, как о человеке, проводившем всю жизнь в молитве. Умер Владыка Антоний в Киеве в 1976 году, там же и похоронен.

Сейчас снова пытаются оправдать и даже возвеличить Сталина. В книгах, издаваемых Московской Патриархией (см. О. Платонов. Терновый венец России", т. II) утверждается, что Сталин возродил былую мощь России и был заботливым отцом русского народа. Публикуемый ниже рассказ катакомбной инокини Василисы - верной дочери как Русской Истинно-Православной Церкви, так и русского народа, - является ярким опровержением этой нескончаемой чудовищной лжи.

ГОНИМЫЕ

(рассказ катакомбной инокини)

Уж с детства сколько мы гонений перенесли. Сообщала советская власть: Тимониных мужиков не уберете - колхоз не состоится." Убрали у меня дедушку, дядю и отца. Убрали их в 29 году. В 30 году началось разное. Вытащили отца из подполья, с Евангелием на груди - под шубой, под тулупом носил. Забрали его. Потом ГПУ вызывает маму с дитями. Мама взяла нас туда. "В колхоз вступай - останешься дома!" Мама говорит: "Нет уж, где голова - там хвост." Отец очень наказывал маме: "Смотри, Анюта, не вступай в проклятый колхоз, и детей не губи".

И нас выслали. Так что было в Караганде! Ужас! Нас до Петропавловска везли, а потом там этими... верблюдами. Людей гнали строить железную дорогу до Караганды - босые, голые, не было домов, ничего нету, нету там! Из дерьма сложили к зиме такие бараки мазаные... Воды не было - выкопали глубокий колодец; ходили и баночками черпали - очередь стояла. А я небольшая была, еще маленькая детя; выкопали землянку, ребеночка туда в качке - я, значит, качала - и землянка провалилась. Мальчишку насмерть, теткин - тоже, а меня вытащили вот такую загнутую - у меня все болело долго. А потом у всех замораживались ноги, и все умирали - прямо наповал умирали. Бабушка умерла на первый же год в Покров умерла с голоду и с холоду. А дедушка - на Рождество, а отец - потом уже. А видят уже, что мы погибаем - жалеючи уже нас с братом послали: идите в Россию... Сначала пешком, а потом, где придется -поездом. Но люди помогли. Отец наказывал, чтоб мы в детдом не шли: смотрите, в детдом не пойдите. А потом меня брат даже на плечах нес сколько-то - я устала сильно, дождь был... А потом уже дошли до другой станции - там люди помогли, скрывали, когда милиция ходила.

И мы доехали... А что доехали? Срамота в деревне была - всех Господь понаказывал: у того ноги отнялись, у того еще что. К кому мы приехали? Все плакали, куда не зайдем. Мне пришлось пойти побираться, ради Христа просить кусочек хлеба... Одна взяла меня к себе, супом кормила, а хлеб свой был. Пьяницы были, муж с женой, бражку варили А я пойду за водой, а ведра-то деревенские узкие, а колодец высокий, а я-то маленькая, начну брать воду, потом уже я все сожгла, и меня заставляли тут паспорт брать. Ходили...Но казаки - они ведь не так сильно советскую власть любили, так они не так сильно принуждали... Придут, составят... А потом уже, когда вот за эту книгу-то, на первой неделе Великим Постом, когда Андрея Критского читывалось, они пришли ночью, утром рано, обыск делать, еще люди спят, а мы шестипсалмие.как раз читали. И вот матушка-то эта Иулиания у нас была. А они стучатся три раза -как будто кто знает - а у нас был знак: стукнуть в двери три раза- тогда свои. Они так стукнули, ну, перекрестила двери - открыли. Они заходят трое, один еврей - и давай обыск делать. У нас ведь много книг было. Я ездила в Чувашию, а там был монах - он потом священство принял от Владыки Антония - он нас снабдил книгами.

У нас целый мешок книг забрали, забрали эти книги - и деда у нас сразу забрали. Но деда потом выпустили покуда. А книги некоторые остались. У меня в столе наверху были спрятаны книги кой-какие.

Но мы уже знали, что тот старик предатель. Одна специально держала, как верующего, комнату специально выделила ему... А он там работает: где побудет, чего где услышит - пишет и туда передает. А потом дед говорит: "Пойду я, пока его нет, я проверю его комнату - нашей верующей же старушки комната - а потом он заходит, а дед там." А как ты имеешь право тут чужое это дело?" А он: "Я свою книгу ищу. Сколь раз уже говорили!" - "Читается, читается..." Книгу-то нашу Иоанна Кронштадтского он забрал и сдал туда. Оттуда уже не вернули... "Читается, читается..." - "А где читается? Доколе будет читаться эта книга?" А потом уже он, видно, догадался, что мы его узнали, и тут уже вскорости, как он, видно, сказал, пришли у нас обыск делать, и обнаружили книги, и забрали, и деда забрали. Ну его потом выпустили. А один еврей, который описывал книги - сколь и какие книги - я говорю: "Евангелие хоть отцу память оставьте!" - Евангелие отдали, оставили. А эти книги - я говорю: "Оставьте хоть какие книги!" Еврей сказал: "Топтать по ним буду я! Топтать вот так, вот так будем по ним..." следователь один...

И целый год потом еще мы были на свободе, и все не брали нас - а книги отобраны. Потом они пригласили откуда-то по вере прокурора, чтобы было расследование. А у нас отец был покойный - он умел стихи составлять. Вот только я теперь уже не все помню...

И вот нас вызвали - прокурор , мол, приехал ( а деда уже забрали раньше ; его уже держали). Я пришла, а комната большая, да их много, вся милиция, и прокурор, и следователь, и начальство, я захожу - а смотрю: дед в уголку сидит, он уже арестованный. А я значит перекрестилась - вот так вот, - а прокурор говорит: "Что, крест защищает?" -"Да, - я говорю, - иже крестом ограждаемся - врагу противляемся, не боюсь того коварства и ловительства, яко Бог управит силою распятого Христа... Да, - я говорю, - конечно, Господь сохраняет. Мы, верующие, по образу Божию созданы, а вы, -говорю, - по образу диавола: вы родились от обезьяны. А мы по образу Божию сотворены, мы Бога признаем, мы образ носим, и Дух Божий на нас почивает...
Тут он начал все спрашивать: допрос!

Я рассказала стих отцов предателю, а тот записал, да и отнес в МГБ. Он достает - этот прокурор-то по вере: "Это вы писали? " Я: "Да." Он: "Можете рассказать?" Я рассказала. Ну, сейчас все не помню, а кой-какие слова: "Вы православные не спешите в жизнь супружескую войти, пока девы, сохраните Церковь Божью взаперти. И священников нет там - куда то угнали. И остался Божий храм -яслями назвали. Вы, православные, не спешите, в жизнь супружескую войти. Бог не даст благословенья - как блудница будешь жить. Бог даст - вера не потухнет, и откроются церква, и советская власть рухнет, и не станет никогда." Засмеялись - те вот сидели казаки - они не любят советскую власть. Они думали - я побоюсь. Но меня в этот раз выпустили.

У нас был отец Тимофей, иеромонах, он сидел 20 или 25 лет, всем известная м. Серафима, игумения Суздальская, его знала. Он чахоточный такой, кашлял все время. Когда он к нам приехал, я еще дома была. Он службу вел, соборовал - а дед уже наш сидел, и я уже поплакала, потому что чувствовала, что меня уже должны забирать, нужно подготовиться. Звали его в одно место венчать людей - не венчанью жили. Он - католик, а жена -православная. Нужно было его перекрестить, он согласен был, звали их Настя и Иосиф. И вот отец Тимофей поехал венчать и крестить, и тут приехала от нас матушка одна и сказала, что мне повестка. Отец Тимофей меня благословил, четочки мне дал - у меня принято уже было послушание на иноческое правило - и я уже поехала, зашла по пути к матушкам, приложилась у них к иконам ; они мне наказали: "Смотри, мол, Василисушка, ты там не свяжись с какой-нибудь другой верой, там ведь всякое... Этих матушек звали Татьяна и Анна. Мы как услышали, что они оптинские монашки! У снохи сестра их снабжала молочком, она корову держала. Муж ее работал плотником: кто-то нам разбил окно - на другой день окно вставлено. И вот матушки говорят: "Феклушка, нет ли у вас таких знакомых людей, которые вот так вот идут? А то нам не с кем ознакомиться." Она говорит: "Есть, у сестры мужа сестра: они идут вот так вот, не голосуют..." - "Так ты познакомь с ними." И вот одна из них приехала к брату моему. Все это было в Караганде, куда были высланы и откуда до ареста никуда. А я короткий рукав надела - еще молоденькая была, по современному ходила. Она приехала, осталась ночевать, и сказала, что короткий рукав очень. Потом в праздники у них молились большие. Восемь километров иногда идем пешком. Вот они рассказывали за Оптинских старцев и за отца Иоанна Кронштадтского - как она к нему попала небольшая девчонка. Кто ее пустит? Она была из Белоруссии и тайно уехала - люди собирались, и она собралась. Приехала - а ведь надо куда-то определиться. Она в часовне сидит и плачет. А потом пришли монашки: "Ты что, девочка, плачешь?" - "А вот так вот и так вот, дома не сказала." Они сказали: "Не плачь, мы тебя поведем к святому человеку." Потом, значит, думаю - батюшка Иоанн Кронштадтский узнает, что я от родителей убежала, он меня не благословит. Я, говорит, подхожу - он меня благословляет, так с радостью благословляет! И куда определять меня? Вот кончилась служба, и его, Иоанна Кронштадтского, приглашают на молебен -отслужить в княжеском доме. И меня, говорит, берет туда. Я рада. Там еще матушки кое-какие. И вот, когда служили, я подумала: вот; значит, я хорошая, что меня батюшка благословил. Стал когда опять благословлять всех батюшка - а меня не благословляет. Одна матушка подошла, говорит: "Девочка, ты наверное что-нибудь подумала?" - "Да вот что подумала." - "Да ведь это же святой человек, разве можно так думать, себя возвышать, нельзя, нельзя, девочка!"

А потом уже Батюшка сказал этому князю, чтобы он взял на содержание эту девочку, она оставалась и все время Батюшку посещала, и вот она много кое-что рассказывала. Потом, после Иоанна Кронштадтского смерти, она решила в Оптинский монастырь, а она хорошо шить умела - одеяния вот монашеские, одеяла стегать.
У ней было монашество по благословению о. Нектария Оптинского, и хоронили ее в монашеской одеже. Они с Оптиной ушли, когда обновление началось - теперь старцев гнали, а они старцем руководствовались. Они пошли к старцу - мать Татьяна и мать Анна, - а он им: вот сегодня идите в храм, а завтра, как вспомнят правительство, так уйдите и так двери закройте - ведь в монастыре тихо - так закройте, чтобы вся церковь загудела, и больше не ходите. Так сказали старцы, когда готовились к аресту -они уж знали, что арестуют. Еще только обновление распространялось.

Ну вот, так они и сделали. К ним обращаются: ну что это такое - такое самоволие? А они: мы больше не признаем эту церковь. А им тогда сказали: собирайтесь , уходите с монастыря. Представьте себе - иди куда хошь, тогда строго было, придем куда - матушки, пустите! А монашеское не снимали - старцы не благословляли. Куда деваться - пойдем в лес, костер зажгем, под костром греемся, греемся; на ночь куда? пойдем на чердак проситься к людям: матушки, куда мы вас? Кругом обыски! Потом они жили сначала в Москве, у них был тайный священник - отец Нил. Его тайно держал при себе один богатый. Они тайно служили и стегали одеяла. Это было после войны. Потом племянник купил им тут домик маленький. И вот так они прожили - очень они простуженные все, мать Татьяна вся уже лежачая, без шубы она уже и не могла ложиться даже.

Когда меня арестовывали, мать Анна принесла мне повестку, а отец Тимофей благословил на дорогу - может, арестуют меня... Я зашла к этим матушкам вечером поздно - они меня тоже благословляют, к иконам приложилась, а они и наказывают: Василисушка, сохрани веры чистоту! (рассказчица плачет) - Благословите, матушки, и помолитесь за меня - может, я больше вас не увижу. Они благословили меня иконочкой - и я уехала. На другой день меня увезли в Чебоксары.

Наутро я пришла к следователю, и вот все, уже меня взяли оттуда, уже я больше не вернулась. Они меня пригласили как будто как свидетельницу к деду на следствие. Когда я приехала, он мне говорит: "Ты пока ходи по городу..." Я ходила - храмы у них все запечатанные, охраняется государством, не работает ничего, только в одном соборе у них служба была. И вот я пришла - и меня арестовали, в тюрьму забрали. Тут как раз перепись была - уже при Хрущеве, 58 год. Сначала много следствия было, потом уж суд. За что осудили? Ой, вот там приговор какой был: "Церковно-монархического направления, ныне действующую церковь не признают, ориентируются бывшим патриархом всей Руси Тихоном..." И вот эти слова были - что антисоветская. Главное: ИПХ - истинно-православные христиане...

Матушка рассказывает, как, выйдя на волю, была поражена происшедшими переменами. "Срок в лагере я досиживала в Мордовии. Тут уже, видишь, слабинка стала. Боялось немножко начальство.

А оттуда я домой приехала. Приехала - а тут все перемена... Пока отсидела, порядки другие пошли. А у меня страх Божий был. Я не хотела в городе - город-то уже вон какой стал! Я села -больших домов не было. Ни телевизора, ни огня вот этого искусственного, вот вечного - ничего этого не было . А я тут вышла - батюшки - женщины вот в брюках, дома огромные. Мене страх взял. Потом - я села - талонов не было, кассы не было - все брали в одном магазине. А тут надо за талоном встать - тут стоят в очереди, а где продукты - никого нет. Я недоумевала - что тут получилось, батюшки, какой переворот.

И вот я - такая больная - начала просить матерь Божию - выведи меня из города! Матерь Божия, дом не можем купить! Читала 40 акафистов, чтобы мы без церкви не были".

Особенно ценно свидетельство матушки, как катакомбные христиане изо всех сил пеклись о том, чтобы оставаться в Церкви, - тех же, кто по тем или иным причинам от Церкви отходил, участь была плачевная. Она находит любимых ею матушек, бывших оптинских монахинь Татьяну и Анну, благословивших ее на страдания в лагерь. Но, к сожаленью, за матерью Татьяной обнаруживается церковная ошибка...

"Я пришла к ним - и голоса не стало:" Ох, Василисушка, сколько лет тебя ждала - и голоса тебе нет!" Я решила остаться с ней. Она наставляла много; у Иоанна Кронштадтского восемь лет была. После о. Иоанна она ушла в Оптину. Но я с ней не согласна была, с матушкой. Напоследок она осталась без церкви. У нее была церковная ошибка большая - она не подходила к священникам. К ней стали ходить, которые не ожидали совсем встретить истинного священника. Им сколько не подводили - им все не истинные. Они за каждым священником находят какую-то ошибку. Какого священника не подведут, им все не так. Они благословение имели правильное, а потом отошли.

А благословение имели - Отец Ерофей, исцелял больного, тайно на севере посвятили. Его на Рождество арестовали, и ноги привязали к саням и везли вниз головой восемь верст, голова вся распухла. Через конвой - начертил карту, чтобы люди вышли, собрались, в такое-то место - может, последнее благословение вам дам. Его выводить -и смотрят: весь народ тут, конвой дивится: как могли узнать?. Голова о. Ерофея вся была перебинтованная, глаза не видать. Его замучили, и вот они так держались, как будто больше никого нет кроме отца Ерофея.

Через год Татьяна умерла. Я решила, хоть она и не причастилась сколько времени, но как она монахиня - по ней сорокоуст читать. И я вот одна вычитывала каждый день псалтырь - сорок дней и там эти сорок дней жила. И знаете вы, какие у меня были искушения. Знаете что - вот у меня петли висят. Не то что во сне - вьяве! Я все крещу, ложусь - все места крещу, и, смотрю - у них икон много, а тут у них завесочка, и смотрю за этой завесочкой я там, и надо мной душа - я раздвоилась - там я и тут я. А над той, которую я вижу - буквы: И. X. А лукавый дух грозит: у-у, если б не эти буквы, я бы тебя растерзал, я бы тебя растерзал!

Такие мне искушения, что не могу я успокоиться. Потом уже я ушла, жила, за бабушкой ходила. Думаю; что ж мне, оставить ее, не поминать? Я взмолилась: Господи, оставить мне ее, не поминать или поминать? И вижу во сне: эта мать Татьяна, и не в монашеском одеянии, а вроде на ней юбочка-кофточка в горошек, и какие-то цветочки... и вдруг, значит, подходит ко мне - а я брезгую - вроде у ней рана: на голове какая-то кора. Я брезгую, - я хотела бросать ее поминать, а она... (рассказчица плачет) взяла и ногти все на руках... сколько ногтей - все поцеловала. И целует, и пальцы мне целует... и просыпаюсь. Я к матери Анне поехала, рассказываю ей, говорю: хотела бросать поминать. А она - не бросай, миленькая, большую помощь ты ей дала.

Анна была такое смирение - она может, чтобы себя не прославить, по-любому так себя унизить. "Что вы смотрите на дурковатую монашку," - сама на себя говорила. Дохаживала еще много лет за больной Пашенькой. Она говорила: Пашенька, смотри, если я что-то делаю ненормально, это потому что слава человеческая в бездну ведет. Я сделаю - чтобы людям нечего было нас прославлять тут на земле. Вот она, бывало, что-нибудь сделает, чтобы славу-то о себе снять, даже многие отвернулись от нее - да че это она, какая монашка? Она ослепла перед смертью совсем, меня щупает и не узнает - да кто же это? А я не говорю: узнай, матушка - говорю ей - пощупай и узнай! Вот она перед смертью собрала всех, попрощалась, прочитали ей правило, дали ей запасные дары - отец Виссарион оставлял, причастили ее, и она умерла...

- А она признавала батюшек?
- А как же! Батюшка Виссарион к ним приезжал.

У них много книг было и журналов (духовных). И они все батюшкам отдали - духовное достояние, и батюшка их отпевал, и молился за них. Жили они вместе с матушкой Татьяной, но та умерла прежде.

Приходила мать Евтихия, благочестивая, когда обои были живы: "Матушки, вот у нас имеется тайный священник. Как, вы согласны?" Татьяна сразу отвернулась и говорит: "Да где же теперь священников истинных найти?" Отвернулась - она лежачая была. А мать Анна - ничего не возразила. А когда Татьяна умерла - а я оставалась еще читать сорокоуст-то - я мать-Анне говорю: вот вы в Оптиной были, вы у Иоанна Кронштадтского - они что, без церкви жили? Они все церковные руководители, как же вы теперь без них, без руководителей остались жить? И мать Анну страх такой взял: "Василисушка, что ж нам теперь делать?" Она простая, она восприимчивая к духовной жизни: что ж нам теперь делать? - "А вот покаяние, грехи пишите." Она собрала всех людей, покаяние все написали, отправили. А только покаяние написали -начали клевету на нашего батюшку Виссариона: он - старообрядец! Зовут меня: пусть Василиса приедет. Я приехала: "Ой, Василисушка, что ж мы будем делать-то, мы ведь ошиблись." - "Куда ошиблись?" -"А вот говорят-то..." - "Кто говорит?" - "А вот приезжала матушка, тамбовская одна там, Антонида..." -" Я вам что скажу, матушки, мать Анна, никого не слушайте. Они сколько лет под батюшкой Виссарионом были, Литургию совершали - они не видели, что он старообрядец? Старообрядцы на семи просфорах! - Ой, правда, Василисушка! Так надо нам его вызвать."

А батюшка раденешек, его оклеветали тут - а он болеет оттуда: "Вот умру я старообрядцем, меня будут за еретика поминать." И вот его привезли, обрадовался он, объяснил он все свое горе, ему легче стало, и вот стал ездить - возить его стали туда. И вот мать Анна причастилась, всех собрала, со всеми прощалась, у всех прощения попросила, Святые тайны приняла и стала умирать - в благочестии. И мать Евтихия так - ой, на Пасху умерла, торжественно умирала, со Святыми Дарами.

А вот видела я, расскажу, как на наших глазах умирал, который... который вел людей без священства - Алексей, забыла как фамилия. Он много лет сидел - тоже 15 лет. Их вели на расстрел, много вели, а он стал читать Живые помощи - и решил отделиться от них. Отделился, а там было много репейника в поле, - "Вот я, - говорит, - смотрю, меня никто не видит - и спрятался под большой репейник , и читаю Живые помощи. Пришли они, расстреляли всех, начали считать - одного человека не хватает. Начали как попало стрелять, прострелили правое плечо - кровь идет. Когда перестали искать, пошел к своим. Они ночью наложили на подводу дров, а под ними меня закрыли и привезли в мой дом, тут мне сделали подземный ход, и я стал жить под землей - три года жил, под землею жил - и очень много изучил книг тайных - какие дома будут строить, как этот коммунизм будет," - вот это все он предсказывал, этот дедушка. А от церкви отпал. Люди говорили: хорошо учит, и обновления-то против. А вот тайных священников не принимал. А один из них даже на царицу клевету - Терентий. Матушка Евтихия даже говорит: как вам не стыдно. И вот он заболел - водянкой, видно, почки, я там у них как раз была, и перед смертью лежит, а вся семья без священства, и люди, которые к нему -все без священства. И вот он лежит без движения, и вдруг его как кто-то поднял, и весь он сделался как будто пружинный - руки-ноги, он сел вот так вот, -волос у него дыбом стал, зеленый цвет стал - волос у него белый был - зеленый цвет дыбом стоит. "Пропал, пропал, пропал!" Потому что он людей без церкви держал.

Много наставников в своей жизни приходилось видеть... А мать Евтихия, которая петроградская, постриг принимала от о. Виссариона. Великий была человек. Девчонкой воспитывалась у Владыки Димитрия (видимо, имеется в виду Епископ Димитрий Гдовский - прим. ред.).

У матушки Павлы люди были в Петрограде, и когда рассказала одной знакомой, что такая матушка, она ее по описанию и по имени признала: "Моя коренная подруга!" Умерла на Пасху 9 апреля - я была как раз у ней. Я освободилась в 63-ем - в 64-ом она умерла. Ее считали ни во что, а она вон какие подвиги - за болящей около тридцати лет ходила, за недвижимой, ей совсем ни руку поднять, ей надо все наладить, она ни ручки ни ножки не поднимет, ни волос не уберет. Матушка Евтихия - это единственный человек, которого я так ценю! Я видела во сне ее в одежде Георгия Победоносца... только скажут - вот какая, все видит во сне... - Нет, расскажите. - Я видела во сне ее как Георгий Победоносец в шлеме таком и на белых лошадях тарантас, и она на этом тарантасе, а улица какая -как будто бы стеклянная вот вся, все освящает, я стою, а матушка как раз около меня, так повернулась на этом тарантасе - и встает как воин. Какая она была благочестивая!

Вот видишь - и тех видела, и тех видела, а видите, какая разница между ними. Я уж, конечно, какой человек - последний человек. Но я благодарю, что этого последнего человека Бог видит...

Матушка вспоминает, каких она знала тайных священников на своем веку... Отец Алексей Корнилов, миссионер - самый первый был - в Караганде... Потом, при Маленкове, священников стали освобождать - можно их было брать на поруки.
Иеромонах Амвросий - взяли на поруки Поморинские, Волгоградской области, и он там священствовал тайно...

Иером. Тимофей, легочник, его знала игуменья Серафима. Поминал митр. Филарета....
Прот. Алексей - очень старый - в Чувашии...
Отец Филипп в Чувашии, рукоположения старинного...
Отец Серафим - имел благословения от Патриарха Тихона.
Отец Ерофей. Рукоположили его на Севере, о нем одной болящей был сон: тебя никто не исцелит, только священник Ерофей (Пчелинцев).
Отец Петр жил в Чимкенте. Он знал, что его заберут, и много засушил Св. Даров запасных. Он сидел 19 лет. После лагеря никак не мог попасть к епископу, и литургию не совершал, помогал только батюшке Виссариону, причащал запасными Дарами, был украинец, Литургию ему так и не пришлось совершать.
Батюшка Виссарион, еще царского рукоположения, на которого клеветали, что он старообрядец. У отца Виссариона сколько причащалися, он у нас даже жил немного. Попал к епископу Феодосию.

Епископ Феодосий был архимандрит киевский, его арестовали из Киево-Печерской Лавры. Был посвящен в лагере от архиепископа Феодосия. Архиепископ Феодосий, умирая, оставил ему свое облачение и дал свое имя. Дал адрес: напиши как будто от моего имени, чтобы тебе прислали облачение... Он написал и послал надежного человека, чтобы привезли облачение - и сама женщина приехала, которая держала облачение. Жил на поселении, никто не знал, что он епископ...
Еще воронежские отдельно несколько человек - у них монастырь...
Еще Севастьян был - из Оптиной. Когда стали арестовывать старцев, он якобы от митр. Сергия принял рукоположение. У него церковь была в одном селе, на литургии поминал патриарха Тихона. Якобы он прозорливый, этот Севастьян, люди ему доверяли, но матушки к нему не подходили. Благородного вида, как луна белый, ходил в подряснике. А теперь он умер - в Караганде. Севастьян не такой красный: он розовый...

Матушка неделю жила у знаменитой блаженной Вареньки в Сергаче. В книге священника Московской Патриархии Дамаскина (Орловского) "Мученики, исповедники и подвижники благочестия" (Тверь, 1992) хотя и рассказывается о Вареньке, ни словом не упомянуто, что она была катакомбная христианка, пострадавшая за неприятие митр. Сергия.

Варенька, когда могла ходить - из Церкви не выходила. И всех местных знала - и владыку. И все они звали ее просто Варенькой. Это было до обновления.

При митр. Сергии видела, как печатаются руки у священников черными печатями. Спросила у владыки: "Может, мне кажется?" - "Нет, Варенька, не кажется!"
Хотели убить ее. Сказали: какая-то бессмертная... А потом уж вот она стала такая калека. Один из тех, кто к ней ходил, решил в последние годы, что можно ходить к обновленцам в церковь. Варенька ему явилась во сне: "Ты был муж благочестивый, а теперь - доколе будешь мутить?"

Неделю прожили, рассказывает матушка, - на ключик поехали, а за дорогу все узнали. Решили поехать на ключик Владимирской Божией Матери, а недалеко ключик и Тихвинской Божией Матери. И там местные жители рассказывали за Вареньку, что она с детства хорошее платье не носила, все холщовое.

Недавно один человек ездил в Сергач, спросил там у татарина:
"А вы Вареньку знаете?"
-"А как же."
- "Ну и как вы за нее?"
- "Это, говорит, не человек был, а ангел," - татарин так говорит...

Матушка рассказывает о Владыке Антонии (Михайловском-Галынском) и о близких к нему людях... У них церковь - Балашовская. Матушка игумения - Серафима, раньше была Параскева до пострига, она выросла при монастыре в Оптиной, с детства отдали, она урожденная была слепая. Когда разрушили Оптинские монастыри, эта матушка Параскева поселилась в Балашове Приняла иноческий постриг, когда Владыка как раз сидел Антоний. Она о Владыке Антонии знала, что он посвящен в тайное епископство.

Она прозорливая была. Матушка говорила: "Молитесь, скоро должен прийти наш Владыка -Антоний. Когда придет, тогда смотрите, никуда -держитесь за мантию Владыки Антония. Владыка Антоний останется тут в России единый, который будет поддерживать Церковь тайную. Мне бы дождаться Владыку и получить от него схиму, а после и умереть." И она и получила - Владыка Антоний, когда освободился, тогда ей дал постриг - она стала схимонахиня Серафима. И после этого она поддерживала всех своих монахинь - около нее монастырь был, она стала игумения - чтобы они держались Владыки Антония. Монашек у них много было. И когда умирала, свой монастырь оставляла, говорит: "Держитесь мантии Владыки Антония, а то не спасетесь!" Оставались у них два священника  - отец Василий и еще какой-то...

А на Северном Кавказе священники не признавали Влад. Антония, потому что он обличал их в ереси имяславия и призывал покаяться. Но Владыку оклеветали, что он будто бы сам имяславец. Когда разные кляузы пошли на Владыку Антония - что он якобы имяславец , то люди стали относиться двояко. У нас три человека собрались к Владыке. Один из них уже руководствовал, как бы руководил народом и знал уже давно Владыку, а поскольку люди соблазнялись, он взял с собою к Владыке еще двух мужчин, чтобы Владыка открылся, кто он. Это наши были люди, я знала их. Эти люди рассказывали: когда они туда приехали, где он тайно жил - Владыка их принял хорошо, и этот человек, Иван Иванович, который руководитель был старший, говорит: "Владыко! Эти люди увидеться хотят, потому что людей у нас разных много, и много соблазна слушать их. Вот они пришли, чтобы Вы рассказали... истинный ли ты Пастырь Церкви?! Эти люди хорошие, но боятся, Владыко, что так ты вот..." Пошел Владыка, - рассказывают они, - у него комнатка, где Литургию совершает - и они, приезжие, стали тут, - облачился весь, как на службу, как на Литургию, во всем священном - в архиерейской одежде, и крест, Евангелие положил, говорит, на престол. Руки вот так вот поднял - И как, - говорит, -начал каяться...

А у нас, - говорит, - мурашки прямо по телу вот так вот все... Как его мучили в лагере. Заставляли, чтобы обливанием крестить людей - а он не согласился и вниз головой висел. Так он все испытания прошел... Все он рассказал, какое покаяние нес, как его рукополагали на тайное епископство, как он сохранил веру - и просил их тоже сохранить веру. Когда он начал говорить, так мы не могли, - рассказывают, - стоять, как огонь нас жгло! Вот какой он был, Владыка Антоний, этот истинный пастырь.

Дальнейшие слова матушки Василисы звучат трогательным завещанием. На этот раз она говорит о Епископах Зарубежной Церкви и Владыке Валентине... "Ведь наша Церковь... - матушка мгновение молчит и продолжает, - наш Владыка - это Апостол. Его доля апостольская. Первые времена - апостольские, и последние будут апостольские. Как в первые времена, ему терпеть - не миновать. Наш Владыка - я очень его ценю и одобряю и хвалю. Я плакала, как плакала, когда читала вот это... вот этот собор, когда его опровергнули там - ах, какой беспорядочный собор у них состоялся. "Без меня судили меня". - ай-яй-яй-яй, какое немилосердие. Господь Июду за стол посадил и его благословил и подал ему частичку, милосердие оказал ему, наставлял его на покаяние, наставлял, чтобы он ничего на себе не сделал, а тут... Россия... - голос матушки прерывается от волнения и слез - Пережитое-Покаяние несет, да ведь здесь сколько открытые церкви, какие труды он несет... болезненное состояние... И они его опровергли, ты подумай, за границей... свободные! Разве может свободный человек пережить то, что переживет гонимый. Разве может сочувствовать богатый бедному так, как бедный сочувствует. И они его так! Так я сколь переживала - думала, сердце откажет, пока все это вот читала - несколько раз читала. Только Григорий меня успокоил - епископ Григорий, вот теперь он умер - какие у него слова там добрые. Подумать, какой-то Евтихий нашелся, наплевал туда - среди хороших людей, своей отрыгнул горечи, а нашего Владыку-то заклевали. А он хорошо сделал. Своих хватит! В России самостоятельная Церковь.

А теперь подумать, такой гонимый человек, в такой стране, взялся за такой подвиг, без опаски чтобы на все мучения - а они опровергли его. Нет было оказать помощь, одобрить его, немножко ему утешение подать. Хотели они царствовать над Российскою Церковью - так они же не были цари надроссийские, они только посланники, они ветки России, но они ведь не главные.

Я за Владыку прошу: Господи! Ты ведь Всесильный! Всесильный! Окажи ему помощь во всем духовном - он на доброе дело пошел. Он возвеличил Господа, Церковь Господню он так устроил, он все такие труды несет, борьбу такую несет, Господи! Помоги ему, Царица Небесная! Всем надо молиться. А почему Апостол Павел: "Молитесь, чтобы нам иметь успех духовный"? Ведь духовный успех, если хочешь иметь, молись за духовных отцов - епископов, архиепископов. А теперь есть епископы у нас, священников только бы Господь дал. Положение вот видишь какое, нападает враг с какою силою. На Голгофе Церковь. Конечно, на Голгофе! Ну что же, без Голгофы нельзя. Голгофа процвела, и Церковь процвела. Я вот и то сколь пережила. Отказывает здоровье у меня, а я - ничтожный человек, последующий только чуть-чуть.

А как он пережил? Приехать с такой дали, из гонимой страны, покаяние принес... а там отринули его, в грязь кинули. Разве это Христова любовь? Где тут Христова любовь оказана, нашему Владыке-то? Мученик! Он и сейчас мученик!

Попробуй - здоровья у него совершенного нету, а попробуй в нездоровье. Тут вот хожу ногами, а готовое принесут, я только вон дрова кладу - и дрова готовые принесут, и водички принесут - молись сколько хочешь. А попробуй ему - восстанавливай, да еще гонения от них беспрерывно, да еще мы, грешные ничтожные люди, расколы делаем и клевещем. Когда они скажут вам, которые будто бы знают вину за ним - а вы скажите: на Иоанна Златоуста были такие-то документы тоже, оклеветали Святителя и все. Вот вам поступили бы эти доносы, и вы такие же распинатели Иоанна Златоуста были бы. Так же поступили бы с ним, как с нашим Владыкой. Послушник Иоанна Златоуста кричал, плакал: Господи, с него сняли все церковные одежды, лишили его сана архиереи ложные. Господи, скажи, покажи, где он теперь? Наследует какое, лишился ли он всего? А ангелы возносят его на небеса, и водят его. Везде обители такого-то Святителя, такого-то выдающегося, и вот ведут его назад - а он скучный. "Ты что? Отсюда никто скучные не выходят." - "А я не видел духовного отца моего." - "Кого? Иоанна Златоуста? Его не увидишь - за такой он заградой, в такой он чести". Тряслась вся земля, покуда его мощи не перенесли. Вот, милые мои, какой Святитель - и его оклеветали. А люди - идут за ними. Где богатая квартира - там воры, где золото - там воры, там где спасение - там дьявол и колет, потому что нужды нет и спасения нет. Не было раскола: доброго здоровья! Христос воскрес! -Воистину... Раскол получился - говоришь: Христос воскрес! - Они обходят на целые километры, чтобы не похристосываться, чтобы, как мы пошли в Суздаль, так с нами никто бы не встретился и не сказал: Христос воскресе.

А у нас, отец Алексей, который миссионер был - он много нам оставлял миссионерской проповеди, он говорил: Иди и проповедуй всем на Пасху: Христос воскресе! Христос воскресе! Иди и кричи. А если тебе не скажут, иди в лес и кричи: Христос воскресе! И звери тебе ответят: Воистину воскресе! Листочки деревьев зашумят: Воистину воскресе!

Я каждый день плачу, чтобы Господь мою молитву хоть капельку принял. Как я их люблю, как мне больно за них. Это наши защитники, это наши путеводители. Так мы должны за них не знаю как молиться. Апостол Павел говорил: молитесь, братие, за нас, молитесь! Значит, необходимы христианские молитвы за наших духовных отцов. Мы думаем: прости, Господи, да и все... Не то. Любовь! А любовь к Церкви -это высшая самая любовь - защищать Церковь. Некоторые стыдятся сказать что-нибудь из Священного Писания. Да что ты, христианин, хочешь скрыть свое достоинство, как же ты будешь - светить? Вот, милые мои, как это все дорого, как это необходимо нам, христианам.

Господь дал мне все условия: молись и молись. И вот я молюсь. Конечно, не в похвалу, но если что-то на доброе - Господь слышит. Я попрошу Господа: если что-то плохое, открой это суду совести моей, чтобы я не делала ничего плохого, пусть суд совести моей обличает меня за неправые мои дела. Прошу Церковь, чтобы вы меня на молитве не оставляли. Очень прошу духовных отцов -всех я люблю, и всех прошу, чтобы они молились за меня. Если умру, поминайте меня. Матерь Божия, сохрани Своим покровом вас".

Инокиня Василиса

Источник: "Суздальские Епархиальные Ведомости"/официальный сайт РПАЦ


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования