Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Воспоминания старообрядки Марии Ивановны Поляковой. Из книги: С.В.Таранец, "Старообрядчество города Киева и Киевской губернии". [древлеправославие]


Желание узнать историю родного села возникло относительно давно в 1971 г., когда приобрела том академического издания "Iсторiя мicт i сiл УРСР. Киiвська область". Там в 790-страничном томе большого формата о моем селе на 316-й странице написано "населений пункт Красилiвка". И все...

В школе, а это 1947-1954 гг., об истории села не могло быть и речи. А родословная, как я понимала, есть только у царей и князей. Будучи в шестом классе, узнала под большим секретом, что мой дед по матери Ириней был состоятельным человеком и в 1932 г. раскулачен, а прадед Карп, отец Иринея, был священником. Это была такая тайна, о которой нельзя было говорить даже шепотом.

В 1970-1980 годы доступа к архивным материалам не было.

В октябре месяце 2000 года умерла Анастасия (в девичестве Полякова) - человек чистой души, прожившая свою 72-летнюю жизнь в лишениях, трудах, болезнях, но не растерявшая доброту и веру в Бога. На ее погребении, когда попросили дать помянник, чтоб помолиться за упокой, дети не могли вспомнить имен предков. Они их не знали! И так стало больно и обидно за это беспамятство. Но не их прямая вина в таком незнании. Вот тогда на похоронах Анастасии я пообещала себе написать о своей родной Красиловке все, что помню из рассказов родителей и рассказов пожилых людей, к которым мы не особо и прислушивались, за что буду корить себя всегда.

Слава Богу, что на моем жизненном пути встретился профессиональный историк, который первым всерьез занялся историей старообрядчества в Украине. Надеюсь, что мои скромные записки хоть немножко помогут в его исследованиях. Записки эти не претендуют на точность исторических дат и абсолютную достоверность происшедшего. Надеюсь, что, прочитав изложенное мною, жители Красиловки, выходцы из нее и любознательные их потомки подскажут много интересного и поправят неточности.

Когда родилась Красиловка? Надеюсь, что историк найдет в архивах более точное время, но вне сомнения это произошло в промежутке между 1685-1764 годами. 1685 год - это когда царевна Софья и патриарх Иоаким (который, будучи архимандритом Чудовского монастыря, сказал: "Я не знаю ни старой веры, ни новой, но что велят начальницы, то я готов творить и слушать их во всем") начали применять против старообрядцев вооруженную силу. И бежали старообрядцы за литовский рубеж, где организовали слободы на острове Ветка, недалеко от г. Гомеля.

В 1735 г. по именному повелению императрицы Анны Иоанновны пять армейских полков окружили слободы и увели в Россию 14 тыс. чел., осуществив так называемую первую "выгонку" Ветки. Однако через пять лет старообрядцы вновь густо населяют Ветку, строят большой храм во имя Покрова Богородицы. В скором времени здесь образовался и монастырь, в котором было до 1200 иноков. Вторая "выгонка" последовала при императрице Екатерине II в 1764 г., когда в Сибирь угнано почти 20 тыс. чел.

Скорее всего основателями Красиловки и были изгнанники, ушедшие вглубь лесного и болотистого Полесья. Существовало предание, что предки наши были со Смоленщины и когда бежали с Ветки, то поселились сначала в 18 километрах от нынешнего села, а затем по какой-то причине ушли глубже в леса. Место первого поселения и доныне называется Русаки, а Красиловка начиналась, вероятнее всего, на нынешней Полянке в излучине р. Вересня на правом ее берегу. Там была небольшая дубовая роща, потому что до 1942 г. был еще жив огромный, в три обхвата, дуб, который ежегодно давал несметное количество желудей, и под его раскидистой кроной собиралась молодежь. В 1942 г. дуплистый дуб свален бурей. Поблизости образовалось и первое кладбище.

Есть и еще одно примечательное место, невдалеке от которого остановились первые поселенцы. Это "Валы" и "Дворец". Предстоит еще отыскать упоминание о них. "Валы" - это то ли древнее городище, то ли укрепительные или защитные сооружения. Недалеко от "Валов" была небольшая возвышенность, сейчас уже распаханная, уположенная, засаженная неоднократно горевшим лесом. Эта возвышенность и называлась "Дворцом". Случайно ли?

Земли, на которых поселились беглецы, принадлежали польским магнатам, которые с радостью принимали старообрядцев, зная уже об их порядочности, ответственности, трудолюбии, мастерстве. Земли в окрестностях Красиловки довольно скудные: это серые оподзоленные супеси и небольшие болотца.

Благодаря силе, умению и мастерству рачительных хозяев низкопродуктивные земли давали отменные урожаи Кустарники раскорчевывали, площади выравнивали, распахивали, по мере надобности отводили канавами воду, удобряли навозом. Сеяли рожь, овес, ячмень, просо, гречиху, кользу, лен, овощи, картофель, арбузы и дыни. Не сохранились технологии выращивания раннего картофеля и бахчевых, но к Троице в Красиловке непременно был молодой картофель, а к Успению - арбузы и дыни. Настоящим богатством была р. Вересня и ее пойменные заливные луга. Вересня кормила рыбой, а пойма обеспечивала сеном и выпасами. В XVIII в. Вересня была полноводной быстрой речкой. По ней сплавляли лес, заготовленный в ее верховье. Это подтверждается тем, что даже в 1950-1955 гг. красиловцы заготавливали дрова из речки. Купаясь, мальчишки нащупывали на дне или в береговом иле лесину, раскапывали ее, цепляли веревку или цепь и волами вытаскивали. Однажды мой отец сделал из такой "добычи" несколько заготовок для колесных ступиц, но затем отказался от затеи, так как дуб оказался мореный и обточить ступицы стоило неимоверных трудов. Особенно много деревьев было извлечено из Вересни в 70-е годы прошлого века при осушении, вернее уничтожении ее поймы. Тогда же была уничтожена и уникальная растительность. Такого богатого разнотравья я нигде не встречала. В детстве мы ходили на Вересню за щавлем и "кукушкиными слезками" - цветами ятрышника.

Это растение семейства орхидных высоко ценили еще воины Чингиз-хана. В походе у каждого из них был салеп - высушенные корни ятрышника. Кроме того, что салеп снимает усталость и быстро восстанавливает силы, он еще незаменим при любых отравлениях. Этих качеств мы тогда не знали, а собирали из них красочные букеты, которые долго не увядали. Разноцветье их было поразительное: белые, фиолетовые, в крапинку, красные... Росли они целыми долинками. Теперь ятрышник занесен в Красную книгу.

Спасала Вересня красиловцев и в послевоенное лихолетье: черетом (камышом) и крыши крыли, и утепляли хаты, и топили, а лоза, добытая на Ве-ресне, долгие годы была основным топливом. Вьюны, ловившиеся в несметных количествах, спасали от голода - их сушили, варили, пекли.

Я немного отвлеклась от хронологии. Возвращаюсь к началу Красиловки.

Вокруг были леса, в основном, лиственные (дуб, граб, ясень, вяз), реже -сосновые. До сих пор эти леса богаты дичью, грибами, ягодами.

Село росло быстро - уже к началу XIX в. была построена церковь и открыто новое кладбище. Улиц и проулков было уже несколько: Козиновка, Центр, Новая, Горка, Полянка, Монастырек, Забегайловка, Селибы, Погнои, Ляды, Базарная. Дома строились добротные из деревянных брусьев, иногда из цельных бревен "в лапу". Фундаменты выполнялись из кирпича, из болотной руды, а чаще на "стоянах" - очень толстых дубовых кряжах. Ставни, наличники и фронтонные доски украшались искусной резьбой. Палисадников не было, фасад домов шел по "красной" линии. Крыши были из жести, черепицы, гонты (небольших осиновых дощечек), цветных шиферных плиток, че-рета (камыша) "под щетку" и очень редко из соломы. Печи и грубы в домах строились, вполне вероятно, из кирпича местного производства, потому что в конце ул. Горка до сих пор есть карьер красной глины, который мы всегда знали под названием Цыгельня.

В каждом доме много образов и книг. Образа только византийского письма. В резных золоченых киотах, в серебряных и бисерных окладах. У образов красивые лампады. Книги на церковно-славянском языке: непременно псалтырь и часовник, а у более грамотных четьи минеи, поучения Иоанна Златоуста.

В зависимости от доходов хозяина дома окон по фасаду дома было от трех до восьми. Непременным условием были высокие резные двухстворчатые ворота с крышей и калиткой (форткой). Высокие, чтоб свободно въезжал во двор воз с сеном или снопами. Над калиткой или на шуле (столбе калитки) осьмиконечный крест или медная икона. Двор с трех сторон обнесен плотным высоким (до двух метров) забором. Все ручки, завесы, засовы, клямки, украшения на дверях и воротах кованые. Сарай замыкал двор со стороны сада. Сарай строился в 3-5 связей: для сена, скотины, дров. Ворота в сарай широкие, сквозные для проезда возом в сад, огород.

За сараем сад, а в саду - непременно баня. Колодцы для дома и бани разные. Из "поганого" банного колодца вода в дом не вносилась, ею можно поливать огород и стирать. Над каждым колодцем был журавель.

На некоторых улицах, где был высокий уровень грунтовых вод, вместо колодцев для бани делались копанки (небольшие выкопанные озерца), откуда забиралась вода для хозяйственных нужд и разводилась рыба. Все бани топились по-черному. По субботам и перед праздниками бани топились с утра, чтоб до начала церковной службы успеть почаевничать и отдохнуть.

Пахотной земли было для такого села мало и многие занимались ремесле-ничеством - это колесники, шорники, кузнецы, плотники, бондари, столяра, кожемяки, кушнеры, сапожники, печники. Были у хозяев мельницы, крупорушки, маслобойки, коптильни. Выращивали, кроме фруктов, зерновых и картофеля, также лен, который доводили до волокна, а прясть и ткать отдавали в соседние украинские села. На заработки мастера уходили чаще всего в Киев и Чернобыль, а бригады плотников - в соседние села по договоренности.

Уклад жизни намного изменился с началом строительства железных дорог. Впервые появилось выражение: ехать в грабарку. Грабарка - это очень емкое понятие, хотя основа его - небольшой воз. Такими возами красиловцы возводили земляные насыпи при строительстве железных дорог. Ехать в грабарку - это значит ехать на заработки от Фоминой недели (2 неделя по Пасхе) до Покрова Пресвятыя Богородицы (14 октября). А если кто из грабарей зарился на заработки и оставался еще до Козмы и Дамиана (30 октября), те могли и потерять уважение в селе -прослыть жадными. Жадность считалась большим грехом.

Все поездки были высокоорганизованными. Несколько подрядчиков зимой заключали договоры на определенный объем работ. Затем формировались бригады из землекопов, кузнецов, колесников, стряпух и т. д., определялось количество лошадей, грабарок, инструментов, запас инвентаря, продовольствия. Служили молебен и своим ходом обоз отправлялся до ближайшей железнодорожной станции.

Лошадей было много, некоторые хозяева содержали их до 30 голов. Для заготовки кормов на зимовку стада нанимали работников в соседних селах. Заливные луга в пойме р. Вересня были богатые, сена хватало. Изготовлением "подвижного состава" - грабарок - занимались колесники. Об этом мастерстве могу рассказать более подробно, так как мой отец был мастером высочайшего класса.

Поляков Иван Алексеевич родился в 1899 г. Его отец - Поляков Алексей Иосифович - умер в 1902 г., когда Ване было 3 года. Осталась бабушка Марина (урожденная Устинова) в 29 лет вдовой с четырьмя сыновьями: Климентом, Петром, Иваном и Даниилом. Петр в том же году утонул в Вересне. Растила сыновей бабушка одна. Помогали братья деда Алексея: Дионисий, живущий по соседству, Василий, Григорий, но было очень трудно. Когда отцу было около 4 лет, его крестная Елена уговорила бабушку Марину отдать крестника в их семью на временное жительство, пока он подрастет. Это была очень состоятельная, благочестивая семья, не имевшая детей. Первые дни, окруженный вниманием, одетый, обутый, задаренный подарками, он прожил нормально. Затем захотелось домой к маме. Как туда попасть, не помня дороги, не знал, да и калитка на улицу была закрыта. Помня, что сам дал согласие жить у крестной, стеснялся проситься домой. И вот однажды вечером он стоял у калитки, когда с пастбища гнали стадо. Узнав в огромном стаде свою корову, сообразил, что с коровой вместе он доберется домой. А чтобы корову в большом стаде не потерять, ухватился за ее хвост. Увидев такое зрелище у своих ворот, бабушка Марина уже никогда надолго не расставалась с сыном.

Отец рассказывал, что в детстве одежды, обувки на всех не было, а побежать зимой на улицу ох как хотелось. И семилетний Ванька, улучив момент, когда мать, управившись с хозяйством, снимала в доме обувь, впрыгивал в материнскую обувь и опрометью мчался в Гуров проулок, где на замерзшей канаве сверстники гоняли шелугу. Шелуга - это прообраз хоккея, только вместо шайбы был заранее подготовленный, облитый водой и обмерзший конский катышек, а клюшки - кто как придумает. Ваньку, как лучшего нападающего, принимали в любую "команду" сразу. Играл с упоением, не слыша, что мать давно уже кричит, чтоб возвращался домой, потому что нужна обувь.

С раннего детства отец был при мастерской дяди Дениса. Денис слыл хорошим колесником. Заказов было много. Технологию изготовления колес стоит рассказать более подробно. Обод для колеса должен быть только из ясеня, дуба и граба, редко из вяза. Подбирался кряж длиной в обод, который в зависимости от диаметра раскалывался на 4,6 или 8 заготовок. Каким тонким знатоком дерева надо быть, чтобы по всей длине обода не было ни одного скола. Обод должен быть цельным. Затем обод обтесывался до нужных параметров топором и как бы шлифовался "стругом". Следует заметить, что никакие мерные инструменты, кроме аршина, не применялись, а точность была до миллиметра. Заготовки укладывались в парню (по современным понятиям в пропарочную камеру). Пропаривались долго: первая партия часов 10-12, следующая, уложенная в уже нагретую, парилась меньше. Горячие распаренные ободья гнулись на бабке - круглом барабане, связывались распаренной лозиной и сушились.

Спицы готовились заранее, чтобы к сборке колеса они были сухими. Материал спиц - ясень или дуб. Колодка (ступица) дубовая. Сырая. Заготовка колодки грубо обтесывалась и доводилась на точильном станке. Точильный станок - тяжелая скамья на четырех ножках с вертикальными стойками, между которыми на коротких штырях устанавливалась заготовка, которая приводилась во вращение веревкой, перекинутой через заготовку. Один конец веревки крепился к верху "пружины" - упругой деревянной, жестко закрепленной в земле стойке, длиной 2,5 м, а другой - через кольцо приводился в движение ногой. В точеной колодке долотом долбились отверстия для спиц. Завершающая операция - это натягивание ободьев. Выполнялась она на колесне, спицы в ободе закреплялись заранее подготовленными сухими клинышками. В этой операции нужна была, кроме мастерства, хорошая физическая подготовка. В готовом колесе не было ни одного гвоздя, как и во всех изделиях мастера-колесника: возах-грабарках, выездных возах, санях рабочих, санях-подсанках, санях-козырях. Сани-козыри - это вершина мастерства колесника, их мог сделать далеко не каждый мастер. Изумительные пропорции козырей напоминали лебедя. Изготовление козырей сродни изготовлению скрипки. Материал подбирался заранее, особенно для "подхил" - задних стоек. Выбиралось в лесу дерево особой кривизны (его изгиб должен быть в трех плоскостях) и толщины, обеспечивающей пару "подхил". Заготовка обтесывалась, распиливалась вдоль пополам и высушивалась в естественных условиях.

Козыри предназначены для упряжки одной лошадью, парой или тройкой. Рассчитаны для перевозки трех-четырех человек. Один-двое на облучке, двое на заднем сиденье. Материал в основном ясень, а также береза, дуб, ольха. Ольха - только для обшивки кузова и днища. Тонкой ольховой доской 8-10 мм - "лапшой", предварительно распаренной, обшивался козырек. Полозья, подзобник, козырек, грядки, вязки выполнены способом гнутья заготовок после предварительного распаривания. Снятие напряжения путем принудительного разгиба способствовало приданию особой прочности и устойчивости против ударов и воздействия влаги, т. е. не разгибаются даже не будучи окованными. Ковали сани другие мастера-кузнецы. Здесь уже все зависело от мастерства кузнеца и художественного вкуса владельца козырей.

Мой отец постиг все тонкости колесничного мастерства, потому что имел хорошего учителя и большое желание научиться у него всем тонкостям. Удивительно, но инструментов у колесника было немного: топор (им выполнялось большинство работы), долота с разной шириной лезвия, струги, сверла разного диаметра, пила двуручная и пилка лучковая, резцы для обтачивания колодок, молот для натягивания ободьев. Рубанок использовался только для остругивания досок при обшивке козырей.

Лет в 13 отца впервые взяли на заработки в грабарку. Вернулся оттуда добытчиком: себе купил сапоги, пиджак и смушковую шапку, подарки матери и брату, да еще деньги на хозяйство. И самое главное - фотографию, на которой запечатлен во всем великолепии обновок.

Село разрасталось, в каждой семье было много детей. Женив сына или выдав замуж дочь, надо было строить дом. Старая церковь уже не вмещала всех молящихся, и когда 17 апреля 1905 г. был издан императорский указ "Об укреплении начал веротерпимости", сразу же община решила строить новый, более просторный храм.

По рассказам отца все дела по финансированию и организации строительства возглавил Олейников Даниил Андрианович, красиловец, но уже киевский купец. Об этом человеке рассказывали следующее: юношей он работал в Никольском мужском старообрядческом монастыре в 12 км от Красиловки. Его старание, умение и деловитость отметил инок Корнилий (с большой долей вероятности это бывший киевский купец П гильдии Булышкин Конон). Корнилий передал Даниилу какие-то векселя и ценные бумаги, предварительно научив, как с ними работать в Киеве. Наука пошла впрок и вскоре Даниил стал богатым человеком.

Место для храма выбрали изумительное: в центре села, между Центральной улицей и Селибами. Землю, 0,5 га, подарил Одинцов Михаил Михайлович, а чтоб храм был хотя бы на небольшом пригорке, решили довезти более 5 тыс. м3 земли. Деньги на эти цели дал житель Чернобыля (фамилия пока не известна). Архитектор был тоже из Чернобыля, но уроженец Красиловки Голубев Михаил. Строили всем миром: и сельские мастера, и наемные.

Вскоре в небо взметнулись три осьмиконечных креста на зеленых куполах белого храма. В храм вели четыре входа: главный, два боковых и олтар-ный. У каждого входа обширное крыльцо, обрамленное резными балясинами.

Воздвигался храм около четырех лет, и в 1909 г. освящен во имя Святителя Николы. Внутри храм пронизан светом, падающим сверху из главного купола и из огромных боковых окон. Трехъярусный иконостас украшен богатой золоченой резьбой на сине-фиолетовом фоне, изумительно резное кружево царских врат. В ризнице 10 комплектов златотканного облачения для священника, диакона, чтецов и свещеносцев. (Оба клироса снабжены всеми богослужебными книгами: псалтыри, октаи, минеи, обедницы, обиходы, трезвоны, часословы, кормчие, канонники, прологи, четьи минеи, церковное око... Книги все древлепечатные и передавались они Олейниковым Даниилом скорее всего из его собрания, потому что каждая из них помечена его экслибрисом. О стоимости такого подарка можно судить по стоимости "Большого Потребника", приобретенного моим прадедом о. Карпом: для его покупки пришлось продать два коня. А всего Даниилом было передано более 120 книг. В алтаре золотая чаша для причастия, золотые венцы, кованное золотом напрестольное евангелие, золоченая алтарная утварь. Два паникадила, эти светлые трехъярусные круги, возвышающиеся над головами молящихся - подобие тверди небесной, озаренной звездами, осеняли храм.

Ярусы паникадил соединялись между собой и с крепежным центром бронзовыми цепями, а подставки под свечи и подвески к ним были из розового хрусталя. Изумительного мастерства хоругви и рипиды. Кружевные подвески для лампад, изысканной красоты подсвечники на 50 и 100 свечей возле икон.

Образа в иконостасе новые, писанные специально для этого храма, а в алтаре и за клиросами много образов древнего письма. Особое внимание привлекал образ Казанской Божьей матери. Огромный, 2 х 1,5 м, в ризе, шитой жемчугом, бусинками и камнями.

Над притвором возвышалась звонница со 12-ю колоколами, благовест которых был слышен во всей округе.

Двор церковный обширный, огороженный красивым резным забором, обсаженный по периметру липами, кленами, березами и грушами. Во дворе -уютная сторожка. У главного входа на церковный двор - красивые двухстворчатые ворота и две калитки. Кроме того, с восточной и западной сторон двора были еще две калитки для сокращения дороги к храму.

Большой двор при храме необходим был для крестного хода, а на Пасху и Преображение даже он иногда оказывался мал при освящении пасок, яиц и плодов.

На клиросах пели и читали только мужчины, юноши и отроки. Недостатка в клирошанах не было. А в 1930 году, когда умер священник о.Козма и в селе уже поубавилось прихожан, приехал новый священник о. Варфоломей Воропаев, зять епископа Рафаила. В помощь священнику приехал и уставщик из Москвы или Нижнего Новгорода Иван Николаевич (фамилия пока не найдена) с благословением из Рогожки быть клирошанками девочкам и девушкам до замужества. Иван Николаевич обладал удивительной красоты баритоном, досконально знал устав и знаменное пение, был хорошим организатором. На каждом клиросе было до 30 детей.

Лет десять назад я видела в Красиловке фотографию, сделанную в то время. Там на церковной паперти запечатлены с о. Варфоломеем и уставщиком клирошане: мужчины, юноши, мальчики и девочки. Их там человек пятьдесят. Так интересно было узнавать в детских лицах знакомых женщин, которым тогда было уже за семьдесят лет. До сих пор не теряю надежды, что эта фотография найдется.

В правом углу храма возле притвора стояла красивая медная купель в форме чаши на круглой подножке. Интересно, сколько в ней за 90 лет было крещено младенцев, если учесть, что в семьях было от 3 до 20 детей.

Вскоре после освящения храма сгорела старая церковь, и в это время открыли новое кладбище - третье. Второе было у сгоревшей церкви. Пока не выяснено, кто подарил землю под новое кладбище, но оно было огорожено таким же забором, как и церковный двор. Рассказывают, что Олейников Даниил привез из питомника саженцы дуба и платил за каждый прижившийся дубок. Сейчас это красивая дубовая роща рядом с поймой р. Вересня, но после осушения поймы дубы начали болеть, усыхать, многие падают, как в бурелом.

На кладбище не принято было ставить ни оградок, ни памятников. На сороковой день, после панихиды в храме, освящался осьмиконечный деревянный крест и его несли на кладбище с пением: "Святыи Боже...". Крест устанавливался в ногах, в тот же день устанавливался и заранее подготовленный голубец. Голубец - это небольшое деревянное сооружение по размеру могильного холмика формой напоминало домик с двухскатной крышей высотой 1-1,2 м. На фронтоне голубца прикреплялись крест или образ. В 1950 г. остатков таких голубцов на кладбище было много, много их было и в Замошье на монастырском кладбище Сейчас голубцов не ставят, их вытеснили разнообразные оградки и памятники.

С незапамятных времен и вплоть до 1970 г. в селе свято сохранялся обряд "Славление Христа" и "Хождение с крещенской водой". Этот обряд совершался ежегодно. "Славление Христа" - с 8 января, следующего дня по Рождестве Христове, до 13 января - отдания праздника. "Хождение с крещенской водой" с 21 января - после Собора пророка и Предотечи Крестителя Господня Иоанна и до 27 января - отдания праздника Богоявления Господня.

Священник, диакон, чтецы, уставщик и клирошане (человек 5-7) заходили по приглашению в дом, пели по чину ирмосы, тропари, кондаки, припевы "Величай, душе моя..." и величание празднику, а при "Хождении с крещенской водой" еще под пением стихеры "Во Иордане..." священник окроплял святой водой хозяев, дом, хозяйственные постройки, скотину, двор. К этому обряду готовились в каждом доме и если какой дом по уважительной причине не навещали, то это было безчестьем.

Когда село было большое и один священник не успевал за такой промежуток времени навестить всех, то он благословлял диаконов и уставщиков совершать чин. Создавались несколько групп с таким расчетом, чтоб никто не остался в обиде. Хозяева щедро одаривали притч.

Была в селе и школа, а кроме того многие дети учились церковной грамоте у "читалок". В селе редко встречались совсем неграмотные люди.

По воскресеньям шумел базар, очень известный и популярный в округе. С раннего утра и часов до 11 на базар сходились и съезжались покупатели и продавцы из окрестных сел, а после окончания в церкви воскресной службы там были и красиловцы. Базар в Красиловке - не только базар. Это и выставка, и гулянье, и смотрины, и заключение сделок, и клуб знакомств. Расходились и разъезжались с базара часов в 18. Году в 1935 власти распорядились перенести базар с Базарной улицы на Новую, но вскоре вернули обратно. Я помню базар послевоенный: часть базарной площади занята под продажу живности - лошади, волы, коровы, телята, поросята, куры, гуси, большой ряд глиняной посуды, на которую мы заглядывались, несколько рядов с продуктами, ряд рундуков с промтоварами и много товаров возле автомашин, бочки всевозможных размеров, прялки, веретена, гребни, корзины, коробки (это изделие встречается только на Полесье - короб из широкой щепы, емкостью в 2 ведра), льняные тканые дорожки и рядна... Посреди базара слепой лирник, немного дальше играет гармошка или баян и молодежь уже танцует. Много инвалидов. Заполнился мне один продавец. Не знаю из какого села он приходил, весь товар его вмещался в маленьком чемоданчике. Торговал он иголками и кремнями для зажигалок. Это был красивый статный дед лет за 70 с окладистой белой бородой. Одет в пиджак, на котором было 3 Георгиевских креста и много орденов и медалей. Мы гурьбой собирались возле него, а он нам рассказывал о генерале Брусилове. То ли он был хорошим рассказчиком, то ли мы были благодарными слушателями, но слушали его открыв рты. И еще у нас была статья дохода: мы торговали водой. Вычерпывали воду из всех ближних колодцев, сами были мокрыми до ушей, но на мороженое зарабатывали. Расходились и разъезжались с базара часов в 18.00.

Не знаю, кому базар мешал жить, но в 70-е годы его закрыли Назначили быть базару в с. Домановке, но там он никак не прижился, а в Красиловке еще лет 5 собирались, несмотря на милицейские разгоны. Закончилась базарная эпопея победой власти.

До 1930 г. между воскресеньями любой товар приобретался в лавках, которых было в селе более двадцати. Товары завозились из Чернобыля, Радомышля, Киева. Выбор товаров был, как говорили, чего пожелаешь.

Красиловцы имели тесные родственные и деловые связи с ближними старообрядческими селами Замошьем, Залешенью, Андреевкой и старообрядцами Чернобыля.

Когда юноша и девушка объявляли родителям о своем решении соединить судьбы, собирался "совет", где скрупулезно прослеживались родственные линии, чтоб не случилось родства в браке.

Очень редкими были браки с иноверцами, а если они и случались, то иноверцы переходили в старообрядчество.

После того, как все вопросы были улажены, совершался обряд обручения, и молодые готовились к венчанию, а родители - к свадьбе. Поэтому и были в этих селах одинаковые фамилии. Поляковы, Водопьяновы, Сучковы, Лебедевы, Ковалевы, Зайцевы, Жерносековы, Красниковы, Злотовы, Щербаковы, Стрепетовы, Шугаевы, Давыдовы, Головлевы, Галкины, Митниковы, Орловы, Линевы, Злотовы, Олейниковы, Федотовы, Лосевы, Голубевы...

Перед венчанием у невесты в доме собиралась вечеринка. Невеста приглашала подруг, жених - друзей. Застолья в современном понятии не было. Жених приносил конфеты, пряники, орехи, семечки. О спиртном не могло быть и речи. Играли в разные игры, пели, рассказывали анекдоты, разные смешные истории, танцевали под гармошку, мандолину, балалайку.

В церковь к венцу молодых радостно сопровождали родственники, друзья, соседи. Помолившись приходный начал, замужние женщины забирали невесту, отводили ее в правый угол храма и, усадив на скамейку, снимали фату, расплетали девичью косу, заплетали две женские, укладывали их в узел и надевали кичку - красивую шапочку из батиста или кружев. Под кичку полностью прятались волосы, и кичка покрывалась платком. С этих пор никто не должен видеть женщину простоволосой. Женские косы отличаются от девичьей косы тем, что пряди заплетаются вниз.

Невесту в кичке и платке подводили к жениху, который одет в шелковую косоворотку навыпуск, подпоясанную красивым витым шелковым поясом с кистями, и священник торжественно приступал к совершению Шестого таинства - Бракосочетанию.

На престольные праздники в Красиловке это святителя Николы, в Замошье - Казанской Божьей матери, в Залешене - Покрова Пресвятыя Богородицы, в Чернобыле - Святителя Николы съезжались все родственники, и молящиеся заполняли даже двор.

Архиерейские службы по известным причинам совершались редко, и каждый приезд был событием. Когда архиерея проводили от дома, где он останавливался, до храма на службу, то на всем пути следования дети перед ним рассыпали цветы и ветки, а женщины стелили большие платки. Священники, дьяконы, чтецы и клирошане сопровождали его с пением.

До 20-х годов прошлого века в селе редко можно было встретить бритого мужчину. Обычно это был какой-нибудь модник, вкусивший прелесть столичной жизни, но борода вскоре отрастала, на исповеди каялся, нес епитимию... Редкие любители табакокурения появились еще позже - в тридцатые годы и это были всеми презираемые люди. Пьянства и пьяниц не было, как не было и "сухого" закона. На праздничных столах в честь семейных и церковных праздников, кроме вкусных яств, было и спиртное: вино, пиво, водка, но упившихся не было. В рабочие дни никому и в голову не приходило просто так выпить спиртного. Вся эта мерзость в ужасающих размерах пришла позже.

Интересно отмечали красиловцы свой день Ангела. Если это было не в воскресный или праздничный день, когда в храме не было службы, то специально заказывалась литургия, приглашались клирошане и гости в храм, а после службы давался праздничный обед. Накануне дня Ангела именинник должен разнести тайную милостыню немощным и нуждающимся. Этот обычай сохранялся долго. День Ангела моего отца 28 января н. ст. (Иоанна кущника) и в мою обязанность входило 27 января вечером разнести подарки отцовским подопечным: положить принесенное у порога и, постучав в окно, быстренько уйти.

Золотое время для Красиловки продлилось со средины XIX в. и до 20-х годов XX.

В это время строились уже не дома, а усадьбы: дом на 6-8 комнат, амбары, конюшни, сараи, ледники, сад 3-5 гектаров.

Я помню остатки таких усадеб. Это загородный дом Олейникова Даниила. Построенный недалеко от церкви и не по "красной" линии, как было принято, а в глубине двора. На высоком фундаменте, деревянный, с крышей из квадратных цветных шиферных плиток, обшитый шалевкой (вагонкой) в "елочку" дом имел три входа. От улицы дорожка, обсаженная персидской сиренью, вела прямо к высокому крыльцу, затем дорожка, огибая дом справа, вела к просторной террасе, застекленной цветными стеклами, к леднику и в сад. Третий вход был влево от крыльца и предназначался для хозяйственных нужд.

В доме я помню остатки лепных потолков, печных изразцов и изящную фурнитуру на окнах и дверях. Был еще подвал, куда после войны сажали за неуплату государственного займа, в основном, вдов погибших на войне солдат.

На Новой улице сохранились еще жалкие, переделанные под клуб, остатки Михайлихиного дома. Это была усадьба с огромным садом. Деревянный дом, крытый железом, с кружевными узорами из железа на крыше и водосточных воронках, ледник, конюшня, амбар, сарай. В саду - две копанки с проточной водой и множество изысканных декоративных кустарников и цветов.

В одной копанке разводилась рыба для своего стола, а в другой, обрамленной цветущими кустарниками, жили лебеди. Интересно, какой гидротехник  рассчитал все уклоны для подачи и сброса воды для этих мини-озер, если они безотказно работали более пятидесяти лет при советской власти не только без ремонта, а даже без элементарного ухода.

Рядом с домом Данилы Олейникова был большой дом, стоявший вдоль улицы. Дом тоже с террасой. В нем на моей памяти были уже советские магазины и контора сельпо.

Чуть наискосок от хаты, где родилась я, и сейчас доживает свой век дом-усадьба Козаченков, в котором жили то часто сменяющиеся врачи, то устраивали амбулаторию.

В конце XIX в. начали строить уже и кирпичные дома, один из них, построенный Орловым Львом, сохранился до сих пор, во втором двухэтажном во время коллективизации устроили тюрьму, затем разрушили, а третий разобрали уже в послевоенные годы.

В 1913 г. случился в селе страшный пожар, выгорела целая улица, но восстановили сгоревшее в короткий срок.

Начало бед для старообрядческих сел началось в 1918 г., когда власть менялась иногда ежедневно. В начале марта прокатились австро-немецкие войска, в апреле 1919 г. - банды Струка и Зеленого, в сентябре 1919 - дени-кинцы, в апреле-мае - белополяки, в июле 1920 г. - Красная армия. Все они нещадно грабили жителей. Рассказывали, что иногда утром была одна власть, вечером иная, на следующее утро третья. О "тщательности" грабежей можно судить на примере моей матери.

Когда в ноябре 1924 г. девятнадцатилетняя Федотова Евдокия Иринеевна, жительница из Замошья, готовилась к венцу с красиловцем Поляковым Иваном, то ее подвенечный наряд собирался из остатков нескольких платьев ее матери, а шнурки для старых ботинок невесты скрутили из суровой пряжи и покрасили печной сажей. А ведь Евдокия была дочерью состоятельного Ири-нея и внучкой уважаемого священника о. Карпа.

У маминых родителей был большой дом с лавкой, хозяйственные постройки, ухоженный, выращенный своими руками сад, ягодники, пахотная земля и заливной луг за речкой Ушей.

Весной Ириней закупал в Замошье и соседних селах телят, голов 50, затем наемные работники на лодках переправляли телят за речку на луг, где они выпасались до осени. Откормленные бычки в октябре перегонялись в Чернобыль на пристань и на баржах отправлялись в Киев. Через Чернобыль на Киев отправлялись также фрукты и ягоды, а обратным ходом доставлялись товары в лавку.

Короткую передышку старообрядцам дал НЭП: снова большие подряды, много работы, хорошие заработки. Приезжали из грабарки при деньгах, привозили ткани, посуду, одежду. В благодарность за удачную "грабарку", как и обещали до отъезда, многие грабари приносили в церковь пудовые (16 кг) свечи. Моя сестра Фатиния помнит, что в 1936 г. еще догорали на подсвечниках остатки этих свечей.

Самые страшные времена для Красиловки пришли вместе с коллективизацией.

Не захотели потомки свободных, не знавших крепостного права старообрядцев идти в колхоз. И много семей без документов, бросив нажитое за несколько поколений добро, взяв только иконы, уходили в никуда. Сначала уходили самые крепкие хозяева, объявленные кулаками и "лишенцами", затем те, кто открыто выражал свое мнение. Так, за острый язык, чудом избежавший ареста, в 1932 г. покинул село мой дядя Даниил, взяв только жену Наталью, четверых детей от одного до шести лет, икону, коня и грабарку.

Летом 1929 г. возвращалась группа грабарей в Красиловку. Ехали на своих лошадях, ничего не получив за выполненную работу. Лошадей выпасали по ночам, а сами были полуголодными. И была еще одна беда: нечем смазывать оси возов. Из продажи исчезло сразу все, в том числе и колесная мазь. И один из грабарей Линев Карп смазал оси своих возов испражнениями. На шутки и насмешки попутчиков ответил шуткой: какая власть, такая и мазь. Эта шутка едва не стоила ему жизни. Чудом сумел как-то отговориться, когда по приезде в Красиловку его арестовали.

Жил в Красиловке двоюродный брат моего отца Поляков Леонтий Григорьевич, 1878 г. рождения. Человек острой деловой хватки, подрядчик, владелец большого (по местным меркам) земельного клина, имевший деловые связи по всей России и Украине.

Когда начали создаваться комбеды (комитеты бедноты), он оказался там в руководстве. Многие недоумевали, возмущались. Но оказывается это был тонко продуманный план. В первой половине 1930 г. на р. Припять недалеко от Чернобыля были подогнаны баржи, на которых должны были куда-то увезти красиловцев. Как об этой операции узнал Леонтий? Но за несколько дней до нее Леонтий снабдил всех легальными комбедовскими справками и в одну ночь из Красиловки уехали триста (!!) подвод через Белоруссию в Подмосковье в г. Нару. В это время там строился военный аэродром и Поляков привез легально большую партию опытнейших строителей. Там их искать никто бы не осмелился.

Приехал в Красиловку в свой дом и Олейников Даниил с женой Марфой, отдав в Киеве властям все нажитое, в том числе и ныне существующий доходный четырехэтажный дом по ул. Борисоглебской, 9. Но и здесь ему не было места. При третьем визите рабоче-крестьянских официальных грабителей сердце у Даниила не выдержало - при них и умер. Даниила похоронили соседи и родственники, а Марфу властвующие выставили на улицу в чем была.

Говорят, она жила на Монастырьке у какой-то сердобольной женщины и побиралась, пока не ушла навсегда к мужу.

В 1929 г. разгромили монастыри: Никольский мужской и Казанской Божьей Матери женский в Замошье. В этих монастырях были большие собрания икон древнего письма и старопечатных книг. Не знаю, как распорядились книгами и иконами в женском монастыре, а в мужском из них устроили костер. Невольным свидетелем этого необъяснимого вандализма был мой отец. Он ехал из Замошья в Красиловку и случайно увидел этот ужас. Чекисты никого близко не подпускали, а сами выносили охапками ценнейшие фолианты, бросали в костер и хохотали. Отец как-то сумел схватить полуобгоревшую книгу и спрятать. Это оказался Псалтырь, отпечатанный в Москве в 1646 г.

Иноки и инокини сами искали себе пристанища. В Красиловке жила у своей дочери Кострицкой Матроны Ивановны инокиня Ираида, в миру При-ходькина Ирина Симоновна. Умерла она в 1946 г. в возрасте 90 лет. В 1935 г. на кладбище мужского монастыря решили устроить силосную траншею. Разрыли могилы, а над выкопанными черепами иноков "строители" надругались.

Оставленные дома кулаков-"лишенцев" и прочих беглецов становились собственностью колхоза, дарились, пропивались, продавались на снос. Михай-лихин дом превратился в клуб, Созонтов - в почту, другие - в аптеку, чайную, магазин, тюрьму, колхозную комору, а то и в телятник, кошару для овец. В 1928 году в Замошье умерла бабушка Елена, а в 1932 г. деда Иринея и двух его дочерей Фатинию и Евгению, выгнав из дома, отобрав все абсолютно - раскулачили. Пришли они в Красиловку где в двухкомнатном домике жили мои родители и трое детей.

В 1932 г. отнимали у всех все подряд, выгребли все запасы зерна, муки, картофеля. Ковалев Игнатий Феодосиевич, глава многодетного семейства, живший на Горке, спрятал несколько мешков картофеля в ямке, вырытой на кладбище. Утаенное нашли, забрали, пообещали наказать по всей строгости закона. Пришлось, не дожидаясь наказания, бросить все и ночью уехать куда глаза глядят.

Вскоре наступил зловещий 1933 год. Сколько умерло в голодовку людей -никто не знает достоверно. И статистика секретная, и многие в поисках спасения разбрелись кто куда. Рассказывают, что ежедневно в церкви было 6-10 гробов. Ни один человек в селе не похоронен без гроба и без погребения благодаря священнику о. Варфоломею Воропаеву. Он кроме отпевания помогал и копать, и опускать гробы и закрывать могилы. Надежной помощницей о. Варфоломею была матушка Евдокия. Ее полюбили в селе за ум, кротость, готовность прийти на помощь. Вместе с мужем она изо всех сил старалась помочь людям чем только могла.

Люди передвигались по селу опухшие, посиневшие с одной только мыслью: только бы что-нибудь съесть. Поели всех кошек, собак, глодали кору. Пекли лепешки из травы с добавлением половы. Особенно опасно было есть эти лепешки с просяной половой: частички половы цеплялись в желудке и кишечнике как вакуумные присоски, отчего особенно дети умирали в муках.

Несмотря на такой жесточайший голод, в Красиловке не было ни одного случая каннибализма, хотя стояли на тонкой грани. Умирали в одной семье муж и ребенок. Взглянув на умершего сына, отец попросил жену: "Васса, ты свари мне его, я поем и встану, мы потом еще народим детей". Не решилась Васса на это, и в тот же день муж умер. Хоронила двух покойников в одном гробу.

У нас умерли дедушка Ириней, бабушка Марина и шестимесячный братик Андрюша, для которого у мамы не было молока. Дом бабушки Марины - матери моего отца- после ее смерти стал колхозным. Сын не имел на него права.

В нашей семье единственным кормильцем был отец, его золотые руки. Он искал любой заработок и привозил заработанное: то гнилой жом со спирт-завода из с. Оранное, то пуд-два зерноотходов, в лучшем случае ведро жита. Спасала корова. В ведерный чугун варева из травы и какой-то крупы добавлялось молоко и это был уже деликатес. Однажды мама, стремясь хоть немного поддержать кормильца, сварила отдельно маленький чугунчик молочной каши и уговорила отца поесть отдельно от всех. Не успел отец приступить к еде, как приоткрылась дверь и очень осторожно переступила порог шестилетняя Агриппина. Потупившись, сказала: "Тятя, ты не бойся, ешь кашу. Я просить не буду, я потом только чугунчик оближу"... Ни до этого, ни после в нашем доме ни для кого, кроме больных детей, не готовилась еда отдельно.

В 1933 г. все золотые изделия, которые не успели или не сумели экспроприировать власти, отец сдал в Чернобыле в торгсин (торговый синдикат). За свое обручальное кольцо червонного золота получил 2 килограмма пшена, за мамины серьги - несколько буханок хлеба...

Не успели после голодовки оклематься, как начались аресты уже тех, хто ходил в церковь. Первым забрали во время службы о. Варфоломея. Матушка Евдокия, родив девочку, умерла. Четверо детей остались у чужих людей в Красиловке, а маленькую Зину забрали в Замошье.

Церковь закрыли - устроили в ней комору. Паникадила сняли, потому что понадобились бронзовые цепи для привязи колхозных телят. Хрустальные подставки и подвески разобрали колхозные активисты по домам на игрушки детям. Подсвечники, лампады и изувеченные паникадила свалили в боковой комнате притвора на общую кучу.

Молиться запретили, грозя высылкой в Сибирь. Угрозы не помогали, молились в домах тайно, каждый раз в ином. Особенно охотились за моим отцом - надо было арестовать его во время службы, тогда суд тройки и результат: высылка в Сибирь или расстрел. В Пасхальную ночь 1940 года служили в доме Орловой Христинин, стоявшем у самого кладбища. В страстную пятницу уговорили кладовщика Водопьянова Филиппа дать из церкви, превращенной в комору, плащаницу. Ночью тайком принесли ее в дом, спрятали за сундуком, приготовили подпол, чтоб было куда во время облавы спрятать детей. Мама, предчувствуя неладное, со слезами уговорила отца не идти на эту службу. Пошли дети: Агриппина, Фатиния и Федор. Молящихся собралось много, и во время Пасхального канона прибежали гонцы: облава. Дети попрыгали в подпол, друг на дружку. Плащаницу опустили за сундук, накрыли сундук покрывалом, женщины уселись на него, свечи погасили. Ввалилась пьяная компания с самокрутками: "Молитесь или гуляете? А Иван кучерявый (это было его прозвище за роскошную кудрявую шевелюру) опять улизнул, так передайте, что не долго он будет молиться".

В 1938 или 1939 г. сельские власти получили задание снести хутора. Поскольку хуторов, как таковых, не оказалось, объявили Селибы, Ляды и Погнои хуторами и заставили оставшиеся в живых дома перетаскивать за 200-300 м на новые места. Селибы - это большая улица, параллельная главной, но ближе к Вересне. Тянулась она почти от Полянки и до базарной площади. К 1932 году на ней было 30 домов, а к 1939 г. многие дома были брошены, некоторые снесены, проданы.

Моим родителям назначили участок для строительства недалеко от церкви, на месте раскулаченного и снесенного дома с остатками старого сада. Каково было моему отцу осуществлять это переселение, имея шестерых детей и жену на сносях? Перевозить недавно построенный дом и еще не полностью обжитое хозяйство, недостроенную баню было нечем. Коня забрали в колхоз, а работа в колхозе была безоплатной. Таких "хуторских" семей было более 20. Жила на Лядах семья Соловьева Аверкия Васильевича. Он сам разбил фруктовый сад, создал питомник фруктовых деревьев, делился со всеми желающими саженцами. В голодовку ушел на поиски хлеба для детей и погиб, а в "хуторскую" кампанию его вдову Стефаниду с тремя детьми заставили переселиться в село в дом ее матери, а их дом, сад и питомник уничтожили. До 1960 г. на месте Селибов еще были остатки двух приусадебных садов: Соловьева Захара Васильевича (брата Аверкия) и Селезнева Дементия, где возле сада в сарае много лет жила его большая семья.

Поразительно то, что устанавливали советскую власть, организовывали колхозы, активно раскулачивали, закрывали церковь, преследовали молящихся свои же красиловцы под руководством районных "повелителей". Справедливости ради следует отметить, что никто из них не выделялся ни образованностью, ни мастерством, ни умом, ни порядочностью даже в собственных семьях. Существующая власть дала им возможность выместить злобу за свою несостоятельность. Не буду называть их имена, потому что у многих живы дети и внуки, вполне достойные люди.

Уехавшие старообрядцы "растеклись" буквально по всему Союзу от Латвии до Алтая. И выжили, и не потеряли себя "лишенцы" без документов. Рассказывали, что много красиловцев было легализовано в Подмосковьи благодаря односельчанину Головлеву Петру, который из резиновой набойки от каблука мог за одну ночь вырезать любую печать... Водопьянова Агафона Ивановича судьба забросила в Грузию, где он в 1936-1937 гг. строил дачу Сталина в г. Гори.

За Головлевым Петром долго охотились и все-таки посадили в тюрьму, а был он художник от Бога, нигде не учился рисовать, но рисовал на удивление всем. Отсидев срок, после войны вернулся в Красиловку, затем попал в банду, отсидел еще срок... Человек погиб, а с ним погиб и художник.

Родная земля снилась, звала к себе и, немного опомнившись, заработав кое-какие деньги, некоторые семьи в 1939 г. начали возвращаться в Красиловку. Не найдя своих домов, покупали брошенные, обустраивали их.

Затем 1941 год. В начале июля 1941 г. провожали на войну одновременно всех, человек 220. Провожали до насыпа - полотна дороги Чернобыль -Малин, отсыпанного в 1913 г., но так и не уложенного брусчаткой. Какой стоял плачь! Провожали ведь на верную смерть. Большинство мобилизованных были женаты и имели много детей. Моего отца провожала мама и семеро нас: старшей Агриппине - 15 лет, мне - 5 месяцев.

Сколько красиловцев погибло в этой страшной мясорубке? По самым приблизительным подсчетам полегло более 100 чел., это без учета тех, кто уехал из Красиловки раньше. У одного только Полякова Михея Ермолаевича война забрала 7 сыновей и зятя.

Немцы в Красиловку вступили в августе 1941 г. Это была, вероятно, интендантская часть, потому что они сразу же устроили в недостроенном доме Селезнева Дементия скотобойню, коптили мясо, колбасы. Скот забивали брошенный, колхозный. Особо в селе не бесчинствовали, но считали всех быдлом. В нашем доме короткое время жил генерал с переводчиком, а затем, согнав нас всех в одну комнату, во второй устроили склад. Склады продовольствия и обмундирования были во многих домах. Нас солдаты часто подкармливали, приносили гороховый суп, вермишель, хлеб. Моя детская память сохранила "происшествие", когда нам, сидевшим за обедом, немец принес котелок вермишели и высыпал в миску. Я с воплем отказалась есть: "Червяков есть не буду". Советские дети не видели вермишели...

Однажды переводчик предупредил маму, чтобы спрятала старших дочерей, потому что готовится отправка молодежи в Германию. В Германию было угнано много молодежи, были они и в концлагерях, и на торфоразработках, и на заводах, и в сельском хозяйстве. Вернулись далеко не все: одни погибли, другие уехали в Америку, Польшу, а вернувшиеся жили со страшным клеймом - предатели. Да и я уже в 1962, при поступлении в институт, заполняла в анкете графу: была на оккупированной территории.

Чтобы как-то прокормить детей, мама "спекулировала": собирались 5-6 односельчанок, покупали масло, яйца, творог и пешком отправлялись в Киев. Это по самой короткой дороге 90 км с грузом в 2 пуда. В Киеве меняли продукты на мыло, муку, сахарин, сахар, леденцы, нитки, иголки и с новым грузом шли в обратный путь. Передохнув дома полдня, отправлялись уже в соседние села менять соль и мыло на продукты. Соль носили из Чернобыля. Это "близко" - всего 30 километров. Старшие дети знали, когда мама будет возвращаться из "рейса" и бегали встречать километров за пять. Все-таки помощь. Не знаю сколько "рейсов" сделали эти женщины, но перестали "ходить на менку", когда на средине пути в с. Катюжанка немцы отобрали у них продукты, да еще и попали под артобстрел.

Немцы разрешили открыть церковь. Все книги, облачения, образа, церковная утварь (кроме золотой) сохранились, наверное в то время не знали им цены. Были только свалены в общую кучу паникадила, лампады и подсвечники. Прихожане отмыли образа от зерновой пыли, вычистили все уголки и начали проводить службы. В церковь шли все, каждому было что просить у Бога. Молились единеми усты и единем сердцем. Вскоре приехал священник Велигин Тимофей.

В ноябре 1943 г. Красиловка была освобождена от немцев. Вместе с наступающей Красной Армией вернулся с войны мой отец. Отступая, немцы сожгли несколько домов, в которых были склады, вместе с припаркованными к ним гружеными продуктами огромными "студебеккерами". Долго еще остовы этих машин служили нам местом для игр. Понемногу возвращались раненые, искалеченные солдаты. В это время пришла новая страшная напасть. На полях, в лесу, да и в селе оставалось много оружия: снаряды, мины, патроны. На их добычу устремились подростки. Мама просила 15-летнего Федора не ходить на поиски, наказывала, но ничего не помогало. Однажды, собравшись идти куда-то по делам, мама поручила Федору присматривать за мной. Не успела она далеко уйти, как Федор договорился со мной, чтоб я не баловалась, не звала его, а он скоро вернется и принесет мне на сарафанчик красивого шелку. Он с друзьями присмотрел где-то осветительные ракеты с парашюта-ками, задача состояла в том, чтоб их разобрать. Мама, почувствовав неладное, вернулась. Узнав от меня куда ушел Федор, бросилась вдогонку и умолила его вернуться. В тот день не вернулись трое: Соловьев Анастасий, Миша и Ваня Поляковы. Их матери Стефанида и Ирина собрали детей по кусочкам.

И еще одолевали болезни нищеты: чесотка, золотуха, вши. Из этой борьбы выходили все-таки победителями. Чесотку лечили травой чемерицей, настоянной на дегте. Перед баней мама нас вымазывала с ног до головы и мы часа два голяком сидели на печке все чернее сажи. Вместо мыла летом была трава мыльнянка, вместо мочалки - листья травы девясил. Потом нашли белую глину, которая несколько лет служила мылом всему селу. От вшей избавлялись в бане. Все наши одежки развешивались в бане над каменкой на жердочке и очень быстро уничтожалась непрошенная живность горячим паром. С золотухой справиться было труднее - не было полноценной пищи.

В январе 1944 г. районные власти объявили мобилизацию молодежи на восстановление Киева и 20 января в лютый мороз отправили группу 16-17-летних девчонок полуголодных и полураздетых пешком в г. Киев. Сначала они разбирали завалы на Крещатике, а потом их отправили в Дарницу на ремонтно-танковый завод. А жизнь продолжалась. Молодежь влюблялась, женились, венчались, играли скромные свадьбы, рожали детей. Довоенных детей было много, и в небольшой семилетней школе в начальных классах не хватало мест. Занимались в две смены.

В нашей семье все дети, кроме меня, ходили в школу, а поскольку я в свои 6 лет уже читала свободно и считала, решили и меня отправить туда же. Сентябрь и октябрь пробегала босиком, а в ноябре (пока не сшили из тряпья валенцы), была в ботинках 38 размера - один черный, другой коричневый и на одну ногу, а моя тонюсенькая нога 32 размера. Никому это ни странным, ни смешным не казалось, потому что моя обувка и одежда ничем особым не выделялась.

На Новый 1948 год в школе раздавали подарки: завернутые в кулечек из газетной бумаги 10 шт. конфет-подушечек. Вручали подарки детям погибших и детям начальствующих отцов. Мне, как дочери классового врага - церковного старосты, подарок не полагался. Не помню, кто был еще со мной в компании из класса, но я с рыданиями шла домой и сожалела, что у меня есть отец. Правда, пока дошла, решила, что отец все-таки лучше, чем конфеты.

В этом году вручали ордена "Мать-героиня" и пригласили награжденных родителей и родителей погибших на войне детей в район, чтоб вручить какие-то деньги. Мои родители в Иванков поехали, мама орден получила, но от денег отказались. Не взял денег разовых и отказался от пенсии и Поляков Михей Ермолаевич, отец погибших на войне 7 сыновей и зятя. Мой отец объяснил, что незаработанное брать грешно, а Михей Ермолаевич - что сыновей растил не для денег. Приходил к нам потом сосед, уговаривал отца: "Ты не хочешь деньгами пользоваться, получи и отдай мне". Иногда мама вздыхала, глядя на нас, полуголых, но отец, опережая ее вопрос или упрек, улыбался: "Не переживай, с Божьей помощью, все у нас будет, заработаем".

В первом классе я была самая младшая, а учились дети и 10-11 лет. Школа русская с преподаванием украинского языка, учителя все приезжие. В 1951 г., когда мы учились в четвертом классе, приехала учительница из Таджикистана Сатулло Мария Ефимовна с орденом Ленина и с какой-то странной семьей: молодым, нигде не работающим мужем, взрослой дочерью, мальчиком Аркадием Пановым, нашим одноклассником. При входе в класс она тщательно проверяла, чтоб на шее не было креста, а в волосах у девочек заколок. Но мы гайтан креста цепляли за бретельку сорочки, а крест запихивали подмышку. На уроках часто рассказывала о староверах-полудикарях, сектантах, фанатиках-изуверах, поголовно неграмотных, умеющих только бубнить молитвы. Я слушала, открыв рот, и даже не подозревала, что речь идет и обо мне... Через год они уехали.

В 1947 г., отбыв в Гулаге 10 лет, вернулся в Красиловку о. Варфоломей. Старшие дети его Феодосия, Андрей и Борис уже уехали из села, младшая Зина жила в Замошье, встретила его только 19-летняя Любовь, жившая у слепой Улянеи. Какое было в храме ликование! С каким трепетом мы готовились к исповеди, а затем к причастию. Детей-причастников было более 50. Мальчики в наглаженных рубашках под поясок, а девочки без платочков с расчесанными незаплетенными волосами с благоговением шли к причастию.

В школе нам грозили всеми карами, вплоть до исключения, за хождение в церковь, но кто мог удержать нас особенно в двунадесятые праздники? К Вербному Воскресенью готовились за месяц. Вербочка должна быть самая красивая, "котики" - самые пушистые, цветы надо изготовить самому, а где взять фольгу, чтоб украсить свечу? И все это надо было сохранить в секрете. К Пасхе готовился весь новый наряд: бельишко, чулки, ситцевое платье, платок, новая лента в косу. В накрахмаленный ситцевый платок укладывались для освящения паска и яйца, и чинно, не торопясь, шли к храму. Во время чтения Деяний апостол дети в большинстве своем засыпали, а просыпались, когда запевался ирмос "Волною морскою...". Клироса просторные, клирошан много, голоса слаженные: басы, баритоны, тенора и с ними чистые детские. Акустика в храме была какая-то особенная, звук не искажался, будь-то шепот или крик. После полунощницы оба клироса соединялись и под звон всех колоколов с пением стихеры "Воскресение Твое Христе Спасе..." трижды посолонь обходили храм. Необъяснимое чувство неземного восторга охватывало всех, когда священник велегласно запевал "Христос воскресе...". Затем по клиросам пели канон Пасхе, а священник на каждой песне канона выходил кадить в иной ризе, приветствуя "Христос Воскресе" "Воистину воскресе" -восторженно отвечали все молящиеся в храме. Завершалась служба пением стихер Пасхе. Когда выходили на крестный ход, то молящиеся окружали весь храм и это живое кольцо с живыми огоньками в руках могло растрогать кого угодно, только не власть держащих. Учителя стояли сбоку и высматривали учеников, районные представители - не затесался ли кто в крестный ход из местной интеллигенции.

Детская память очень четко хранит впечатления, потрясшие ее. Я помню тот благоговейный, восторженный холодок в груди, когда о. Варфоломей удивительно мягким, бархатным баритоном запевал: "Да воскреснет Бог!" Слаженный хор двух клиросов подхватывал: "И разыдутся врази его" и величаво пелись стихеры Пасхе. Стихеры Пасхе - это гимн новой жизни, радости, надежды, всепрощения, избавления скорби. После семипоклонного начала шли во двор освящать паски и яйца. Длина двора от ворот и до главного крыльца была метров 100 и двор еще до 1950-1955 гг. заполнялся полностью. Приходили на освящение пасок и яиц и украинцы из соседних сел: Слободки, Сцер-ковья, Макалеевич. Затем торопились домой разговляться. В этот день даже в самые голодные годы был, по нашим меркам, богатый стол. Весь пост из остатков молока, не сданного государству, готовились сыр и масло. Если не резали поросенка, то рубили курицу. Яиц было мало, потому что надо было сдавать продналог.

Помолившись после обеда, мы дома еще пели стихеры Пасхе, благо старшие сестры Агриппина и Фатиния были клирошанки с сильными красивыми голосами, мама в детстве и юности пела на клиросе в Замошенком женском монастыре, брат Федор прислуживал в алтаре и тоже пел и читал, а мы, младшие Анна, Иван, Григорий и аз многогрешная Мария подпевали, как могли. После молитвы родители отдыхали. А дети возрастом от 3 до 10 лет торопились "по яички". Собравшись группками по 3-5 чел., взяв заранее приготовленные корзинки, мы торопились навестить близких соседей и родственников. Войдя чинно в дом, помолившись, хором приветствовали "Христос воскресе!" Ответив "Воистину воскресе!", хозяева одаривали пришедших, кто чем мог: яйцами, конфетами, бубликами, домашними коржиками. С возгласом "Спаси Христос" бежали в соседний дом, потому что по неписанным правилам по яички можно ходить только до обеда. Посетив всех своих, усаживались где-нибудь на скамейке, рассматривали "дары" и играли "навскоканки" - чье яйцо крепче всех.

В понедельник пасхальной недели, после службы в церкви, шли на кладбище, несли только яйца. Каждому хотелось, чтоб у его родных могил спели стихеры Пасхе. Отец Варфоломей, уставщик Игнатий, мой отец и клирошане уходили с кладбища полуживые от усталости, но довольные, что пели у многих могил.

Всю Пасхальную неделю праздновали: воскресенье, понедельник и вторник не шли даже в колхоз на полевые работы, а в остальные дни в колхозе работали, а дома на огородах работа могла и обождать. Правда, были в селе такие активисты , что даже рано утром, когда освящали паски, они демонстративно рядом с церковным двором лошадьми пахали колхозную землю.

К 1949 г. наша семья материально немножко укрепилась. Были в хозяйстве 2 коровы, 2 поросенка, куры. У отца появились заказы на возы и колеса из соседних колхозов. Оплачивались заказы, в основном, зерном и мукой, а если иногда и были какие-то копейки, то все уходило на налоги. А налогов было не счесть: в деньгах - на землю (а земли было 60 соток на семью 9 чел.), на сад, на братьев после 18 лет и сестер после 16 лет - налог на бездетность, еще какое-то самообложение, страховка и бесконечные займы, которые выдавливали из людей. Налог на корову - молоко и мясо, на поросенка - мясо и шкура (!!!), на кур - яйца, а если кур не держали, то все равно 120 шт. яиц отдай. Осенью - сдача картофеля в количестве, зависимом от посаженных весной соток, не учитывая претендующих на этот картофель голодных ртов.

Если растеливалась корова, теленка надо было срочно прятать, потому что приходили из сельсовета с договором контрактации, а это значило, что осенью надо отдать теленка уже откормленного.

Каждую весну (!!!) комиссия обмеривала приусадебные участки. Если намеривали лишнюю сотку, ее отрезали, т.е. на ней разводились бурьяны. Чаще всего было, что при следующем обмере отрезанная сотка возвращалась, как ошибочно измеренная, но не дай Бог было засеять отрезанное... А еще надо было сдать удобрение: несколько возов навоза и столько-то ведер золы. От коровы, кроме надоев молока, требовалась еще и пахота. Хозяевам коровы приносили наряд на пахоту, опротестовать который стоило бы очень дорого. Соседи между собой договаривались и создавали упряжку из двух кормилиц. День пахали, а на вечерней дойке хозяйки плакали вместе с коровой.

У Водопьяновой Прасковьи, вдовы погибшего на фронте Арефия, матери шестерых дочерей, корова при пахоте выбилась из сил и упала в борозде. С рыданиями дети выпрягли кормилицу из ярма, отпоили водой, собравшиеся односельчане подняли ее на дрожащие ноги. Смерть коровы означала бы голодную смерть детей. Прасковья сказала, что под угрозой расстрела не даст запрягать корову, лучше будет сама копать землю лопатой.

В колхозе из нашей семьи работали все взрослые - отец, мать, две сестры и брат. Об оплате труда не могло быть и речи, как само собой разумеющееся. Основной источник заработка - производство колес, но делать их надо в нерабочее время и тайком, потому что это - уголовно наказуемые подсобные промыслы. Сколько было ухищрений для этого заработка: добыть нужное дерево, тайком согнуть ободья и т.д. Время от времени сельские власти наведывались с обыском, узнав, что Иван кучерявый сделал заказ для соседнего колхоза. Лазили на сеновал, на чердак и если находили сделанные колеса,  забирали с издевками. Ни разрешение на обыск не предъявлялось, ни расписка об изъятом не выдавалась. Жаловаться было некому.

Иногда отец зарабатывал льняное семя. Его мама обжаривала в печке, сестры долго толкли в ступе, пока оно не станет рыхлой массой. Предварительно договорившись, мы ночью украдкой шли еще к одному подсобному промышленнику Логвиненко Автоному (его в селе звали Ахтонон), который отжимал из нашего полуфабриката масло. Доза была рассчитана точно: две поллитровые бутылки масла и жмых нам, стакан масла - плата за труд. Несмотря на наставления, мы часть свежего жмыха съедали до дороге домой.

В 1949 г. сгорел наш большой сарай, а в нем вся живность и сделанные под заказ колеса. Был это, скорее всего, поджог, потому что на неисправную проводку грешить нельзя - электричество появилось у нас лет 15 спустя. Хату еле отстояли благодаря соседям. Пожарище было страшное. Долго еще преследовал нас запах горелого мяса. Построили сарай уже поменьше и надо было обзаводиться хозяйством.

Вскоре вышла замуж Фатиния. Жених приехал из Загорска (н. Сергиева Посада). Это сын беглецов первой волны 1932 г., его увезли девятилетним и он, вернувшись с фронта, по просьбе своего отца нашел невесту в Красиловке. Брак оказался удачным, достойно прожили вместе 48 лет. Забрали в армию брата Федора, попал он в морские десантники в Мурманскую обл., после армии в Красиловку не вернулся. Поступила в Загорске в кинотехникум сестра Анна. Разлетались из родного гнезда птенцы.

В 1953 г. о. Варфоломея перевели в Ставропольский край, а к нам в 1955 г. приехал о. Артемон Волков с матушкой Антониной Саватиевной Архиповой. Об этой женщине можно говорить только восторжественные слова. Я не знаю ее родословную, но такую кротость, такое внимание, такое понимание каждого человека, такое врожденное чувство такта, способность взять на себя боль ближнего - редко встречающееся сочетание. Она досконально знала устав и знаменное пение. Местные власти сразу предупредили ее: детей знаменному пению не учить - иначе лишение права жить в Красиловке.

Матушка Антонина ввела в обычай - каждому прилежному прихожанину пекла именной пирог в день Ангела. Это так необычно и так трогательно. Умерла матушка в Красиловке в преклонном возрасте от рака. Умирала в страшных муках. Люди приходили к ней, плакали от бессилия, что не могут помочь. Похоронена на нашем кладбище. Отца Артемона дети забрали в г. Гайсин Винницкой обл., где он и похоронен.

Когда старшие братья и сестры разъехались, я у моего отца была "писарем" и "делопроизводителем". В церковных делах следила за приходными и расходными тетрадями, а дома - за квитанциями об уплате налогов. Будучи уже в институте, нашла как-то на чердаке старые церковные тетради и в расходной тетради прочитала статью расхода "Страховка". Я ее записала "Штрафовка". Для меня, 12-летней девчушки, "Штрафовка" была более понятней. Дома в мои обязанности входило следить за квитанциями, потому что финансовые агенты (была такая "специальность - финагент") имели обыкновение по нескольку раз требовать уплату налогов. Здесь я была на высоте - все подшито, везде отмечено в какой день уплачено. Жаль, что мама в 70-е годы всю эту гору квитанций сожгла в печке.

В 1952-1953 гг. большую партию молодежи забрали на восстановление шахт. В Донбассе их осталось мало - некоторые погибли в завалах, некоторые убежали в Россию, несколько человек украдкой вернулись домой, но дома -безпросветная, неоплачиваемая работа в колхозе.

В 1946 и 1948 гг. прошли в селе показательные суды. 16 июня 1946 г. судили Петухова Федора Сергеевича, недавно вернувшегося с фронта, раненого, увешанного боевыми орденами и медалями, начавшего строить дом, и Шугаеву Веру Исааковну - рядовую колхозницу. Перед судилищем согнали всех жителей в клуб, не объясняя причины. Затем "тройка" из района зачитала, "преступникам", сидящим в зале, и еще не подозревающим, что они преступники - приговор: 8 лет лагерей. Зал оцепенел. Жена Петухова Федора Ирина побелела, потеряла сознание - сползла со скамейки и упала на пол. Осужденных вывели во двор и начали заталкивать в "воронок" под крики ужаса, вой и плач присутствующих. С Федора содрали пиджак с орденами и медалями. Петухову и Шугаевой дали срок за невыработанный минимум трудодней. Надо будет поискать в районном архиве приговор, что они там написали, но Федор получил срок за то, что не лег в постель с одной "строительницей коммунизма", а сказал ей то, что он о ней думает.

Второе судилище состоялось спустя 2 года. Сценарий был тот же. Согнали народ уже не в клуб, а в сельский совет - бывший загородный дом Олейникова Даниила. Судили уже 6 человек: Петухову Ефросинию Кузьминичну, Шугаеву Анну Поликарповну, Фатову Софию, Журавлеву Таисию Гавриловну, Журавлеву Агафью Марковну, Жерносекову Анисию Сергеевну.

Первым троим дали срок за самогонку, хотя в Красиловке самогонку не производили, а могли они перепродать какую-то бутылку, принесенную из соседних сел. Журавлеву Таисию - продавца магазина - осудили за растрату, не проведя в магазине ревизии. Журавлева Агафья, вдова погибшего на фронте, мать 10-летнего сына, получила 8 лет лагерей за то, что посадила 8 соток картофеля на пустующей земле, а Жерносекова Анисия Сергеевна, мать шестерых детей и жена вернувшегося с фронта инвалида, избежала срока только потому, что спряталась от судилища.

Пятерых осужденных затолкали в "воронок". Особенно сопротивлялась Журавлева Таисия, она была на седьмом месяце беременности, беременной была и Шугаева Анна, родившая в тюрьме сына Анатолия, которого спустя многие годы убили бандиты, грабившие церковь.

Дочь Таисии Нина, родившаяся в тюрьме, сейчас живет в Америке. Недавно с ней там встречалась ее подруга, которая живет в Германии, но ежегодно на Пасху приезжает в Красиловку. Нина сказала, что не хочет ни знать, ни слышать об Украине и Красиловке, не только туда приезжать.

Бежала молодежь из села от колхозного ярма, кто куда мог. Шли в Киев на самые вредные и тяжелые работы: в литейные цеха, в обжиговые печи кирпичных заводов, на цементные заводы, на подсобные работы на стройках - лишь бы принимали без паспорта и хоть бы что-нибудь платили.

Подобного бесправия в центре Европы, наверное, не знала ни одна страна за всю историю человечества. Рабов тех хоть кормили, как-нибудь одевали и была крыша над головой. Крепостные - те работали определенное количество дней на помещика и что-то получали за работу, а колхозники бесплатно работали, платили налоги, больничные листы даже не выписывались, отпусков и пенсий не было. Колхозный стаж на производстве стажем и не считался...

27 октября 1958 г. в возрасте 59 лет скоропостижно от инфаркта умер мой отец. Умер во дворе, работая с нами. Боль, растерянность и отчаяние были безграничными. Казалось, что перестал существовать весь мир. Хоронили его на четвертый день, потому что ждали родственников из Москвы и сына, служившего в Германии. Все эти дни и ночи читали Псалтырь, а я все надеялась, что он спит. Положу руку под бороду (а она у него роскошная, каштановая) и мне кажется, что там тепло, потрогаю ноги, вроде бы не заклякли -гнутся. Последняя искорка надежды погасла, когда выносили из храма, а на виске появилось трупное пятно... Мама пережила отца на 26 лет. Умерла 25 апреля 1985 г. 25 апреля 1986 г. все мы съехались на годовщину смерти мамы, а назавтра взорвался реактор в Чернобыле - это в 30 километрах от Краси-ловки.

До Чернобыльской катастрофы была еще маленькая надежда, что немножко окрепнет село, так как многие красиловцы, выйдя на пенсию, планировали переехать в село и обосноваться. Сразу рухнули все планы. Насмотрелись тогда все на ликвидаторов катастрофы. Во всех селах были выпиты запасы спиртного, в том числе и одеколона. Самогонка стала самой конвертируемой "валютой". За бутылку самогона могли привезти пару бочек бензина, тюками возили одеяла, постельное белье, обмундирование любых родов войск, консервы, стиральные порошки. Одному деду привезли самосвал ватных брюк. Мобилизованные из запаса, их звали партизанами, все представлялись холостяками, и тут же крутились бесконечные романы.

В одном "штабном" доме еженощно гремела музыка, шли бесконечные пиры. Не знаю из каких столовых ежедневно завозились блюда в таком количестве, что целый год там свиней кормили котлетами, гуляшами, шницелями, колбасами. Настоящий пир во время чумы.

Село пустело с каждым годом. Постепенно закрывались: школа, аптека, библиотека, клуб, больница, сберкасса. Начались налеты на церковь, украли первые образа. 2 августа 1987 г. во время службы обвалился главный купол храма вследствие попадания снаряда во время войны в основание купола. Все эти годы дерево подгнивало и, наконец, не выдержало. Героическими, невероятными усилиями прихожан сделали ремонт. Купол восстановить не хватило средств, а купольное отверстие закрыли крышей. На просьбу о помощи откликнулись многие старообрядцы: из Измаила, Волгограда, Зыбкого, Воронежа, Некрасовки, Майдана Александровского, Б. Плоского, Черкасс, С. Посада, Минусинска, Гомеля, Кисловодска, Борскова, Золотаревки. В июне месяце 1991 г. освящали отремонтированный храм. На освящение приехал епископ Иоанн Костромской и Киевский. Пока храм ремонтировался, ни одна служба усилиями прихожан не пропускалась - молились в сторожке. А грабители наглели - автогеном вырезались решетки и грабили уже и книги. Правоохранительные власти только разводили руками, скорее всего, они были в преступном сговоре с бандитами. Однажды сын прихожанки Шугаевой Анны Анатолий видел, как грузили образа в машину возле одного дома, записал номера белой "Волги" и предупредил хозяина, что заявил в милицию. На следующее утро Анатолия нашли на полу в доме матери задушенным со следами пяти пальцев, зажимавшими нос и рот. В доме было полно дыма - тлели подушки. Следователи даже не завели уголовного дела - заявив, что он был пьян, курил и задохнулся. То, что Анатолий не пил и не курил, во внимание не было принято.

У кого еще сохранились образа, страшно было даже на короткое время оставлять дом. Но не помогало и это. Вваливались с масками на мордах с обрезом или топором и забирали иконы, пригрозив хозяевам, что если заявят, то кроме них убьют детей и внуков. Так унесли среди ночи из дома Жерно-сековой Анны Георгиевны уникальный образ Богородицы "Всем скорбящим радость". Образ огромный в киоте с надписями на греческом языке. Унесли, пригрозив, что если пикнет, изнасилуют внучку.

В день Рождества Пресвятый Богородицы 21 сентября 1998 г. свершилось самое страшное злодеяние - бандиты сожгли церковь. Загорелась она ночью с левых боковых дверей, наверное, дверь резали автогеном, потому что в той стороне потом нашли газовый баллон. Очевидцы говорят, что не приведи Господь увидеть такое еще раз. Пожарные машины приехали из Чернобыля без воды и уже поздно. Так что только отметились, что присутствовали. Дольше всего горела колокольня. Уже сгорела алтарная часть, клироса, начал гореть притвор, а распростертый крест стоял, объятый пламенем. Ни из митрополии, ни из епархии никто не приехал с соболезнованиями. Хотя бы молебен на месте пожарища отслужили вместе с осиротевшими краси-ловцами.

Молятся они сейчас в сторожке, не пропуская ни одной службы. Вняв многократным просьбам и настояниям прихожан, владыка Саватий благословил наконец о. Сергию Малащенко из с. Добрянки Черниговской области окормлять Красиловский приход. Знают теперь прихожане, что могут поиспо-ведоваться, а достойные и причаститься хотя бы раз в год, что есть кому погребение отпеть и выполнить необходимые требы.

Умирает мое родное село в страшных муках. Монастырек уже не улица, которая даже на моей памяти была плотно застроенная, многолюдная, а неширокая дорожка, ведущая на кладбище. Улица Новая зарастает лесом, выползающим на проезжую часть. На Горке 3-4 жилых дома. Обработанная, ухоженная многими поколениями земля, дичает. Обрабатывать ее некому.

Больно, обидно, страшно, когда умирает родной человек. Такие же чувства обуревают, глядя на агонию родного села, свято хранившего около трех столетий веру, традиции, культуру, обычаи, ремесла, семейные устои, высокую нравственность. А ведь даже сейчас можно было бы возродить уникальное село в 90 километрах от столицы. В этом уголке Полесья растут наилучшие льны и хмель. Потребность в этих культурах безграничная. Где-то недавно прочла, что лен не выносит в себе радионуклиды. Зачем же импортировать льноволокно, если его с высочайшим качеством можно вырастить у себя? Всегда из полесского льна ткались самые тонкие батисты, да и недалеко, в Ровно и Житомире простаивают из-за нехватки сырья огромные льнокомбинаты.

Неужели уничтожены все потомки предприимчивых старообрядцев, в руках которых был такой значительный капитал?

Полякова Мария Ивановна родилась 28 февраля 1941 года в с. Красиловка Иванковского р-на Киевской области в семье потомственных старообрядцев. В 1967 г. окончила Институт инженеров водного хозяйства, работала на строительстве оросительных систем, в Министерстве совхозов, тресте совхозов, Министерстве сельського хозяйства.

Источник: С.В.Таранец "Старообрядчество города Киева и Киевской губернии", Киев, 2004.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования