Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Рав Хаим Кремер, рав Авраам Шмулевич. Умань, Умань, Рош а-Шоно... Что такое Брацлавский Хасидизм. Части 1-3. [иудаизм]


Часть Первая

Умань, Умань...

Это был его последний Рош-а-Шана в этом мире. Он сам знал это, но никто другой не хотел в это верить. Слишком рано... Ему не исполнилось еще и сорока лет. По заведенному обычаю, утром первого дня праздника он должен был бы уже начать подготовку к своей беседе на Рош-а-Шана, которая начиналась вскоре после полудня того же дня и заканчивалась вечером. Но на этот раз туберкулез, с которым он боролся три последних года, начал одерживать верх. Как раз в тот момент, когда должны были начаться приготовления, у него пошла горлом кровь. Приступ оказался очень сильным, наступила ночь, но кровотечение все продолжалось. Несколько сот человек ожидали в синагоге, уповая и молясь, что он сможет выйти к ним. "Что я могу рассказать вам? – говорил он прежде, – Нет ничего выше, чем быть со мною на Рош-а-Шана".

В конце концов он появился. Он был очень слаб. Посидев некоторое время, он начал говорить совсем тихим голосом. То, что он вообще смог закончить свою речь, противоречило всем законам природы. Было ужасно тесно из-за множества присутствующих, несколько человек в толпе потеряли сознание. Он говорил о будущем, о том, как весь мир будет наполнен знанием Б-га и мы увидим, что все, что происходит в мире, управляется Им, что все вокруг – это чудо. Все творения запоют новую песнь любви и доброты... Это была его последняя беседа на Рош-а-Шана, вообще его последняя беседа. В конце своего выступления он обратился ко всем присутствующим: "Неважно, из какого города вы пришли. Мои последователи должны возвратиться домой и объявить: "Всякий верящий в Б-га должен прийти к рабби Нахману на Рош-а-Шана."

Две недели спустя он лежал в кровати, одетый в свои лучшие одежды. Кто-то привел в порядок его платье и смыл кровь с его бороды. Еле-еле, в такт своим мыслям, он крутил между пальцами шарик воска. Необычайно сильный порыв ветра пронесся по городу Умани, сбрасывая камни со склонов холмов. Сукка рядом с домом рухнула наземь. В другом месте внезапно вспыхнул огонь. Люди решили, что он ушел. "Ребе! Ребе! На кого ты покинул нас?" Но он слышал; он все еще был с ними. Он покачал головой, как бы говоря: "Я не покинул вас, упаси Г-сподь!"

Вскоре после этого он скончался. Некоторые из присутствующих говорили, что, хотя они и видели людей, тихо и мирно покидавших этот мир" – но никогда они не были свидетелями такой спокойной кончины.

Большое смятение воцарилось в комнате, люди начали громко рыдать. На следующий день тысячи скорбящих присутствовали на похоронах. Ребе Нахман был погребен 17 октября 1810 года в месте, которое он сам выбрал, – на старом кладбище в Умани, среди двадцати тысяч еврейских мучеников, убитых гайдамаками в этом городе около 40 лет назад.

* * *

Сентябрь 1991 года. На протяжении нескольких дней около десяти заполненных до отказа самолетов только из одного Израиля приземлились в Киевском международном аэропорту. Другие группы прилетели через Москву из Британии, Франции, Бельгии, США, Канады, Латинской Америки, Австралии... Некоторые избрали иные маршруты: поездом из Варшавы, автобусом из Бухареста... Но все пути сходились в Умани!

Канун Рош-а-Шана. Любой человек, обладающий самыми элементарными познаниями в истории" был бы поражен при виде сотен и сотен религиозных евреев, разгуливающих по улицам этого провинциального украинского городка, примерно в трех часах езды к югу от Киева. Местные жители застывают в изумлении. "Железный занавес" оказался прорванным. Центром всеобщего внимания является совершенно непривлекательное место в центре унылого квартала" застроенного серыми жилыми домами. Несколько местных жителей спешат по своим делам, на работу или в магазин. Играют дети, не обращая никакого внимания на значимость места, где они находятся. Около деревянных ворот, ведущих во двор обычного, старого, увитого плющом домика собирается большая толпа людей, оживленно беседующих на иврите, идише, английском, французском, русском... Какие-то местные типы предлагают обменять валюту, купить безделушки, подвезти на своей машине. Два милиционера мирно наблюдают за происходящим.

Вы пробираетесь через толпу на задний двор дома. Здесь тесно от множества людей, которые кажутся переполненными духовной энергией. Выглядят они совершенно по-разному: многие в черных шляпах и капотах, другие в строгих костюмах, третьи в свитерах" джинсах и кроссовках... Здесь есть старые и молодые, вплоть до самых маленьких мальчиков с длинными пейсами. У каждого человека – своя история, которая привела его сюда, в Умань, на Рош-а-Шана, на могилу ребе Нахмана. Наиболее густая толпа – у самой могилы, простой мраморной плиты, примыкающей к внешней стене дома. Это – единственное, что сохранилось от бывшего здесь когда-то кладбища. Напряжение захватывает вас. Все окружающие или молятся, или читают псалмы" или погружены в священные книги, или изливают свое сердце перед Создателем в своих собственных словах – путь к Б-гу, который более всего предпочитал ребе Нахман. Совершенно невозможно остаться безучастным,

Для того, чтобы разместить прибывших, в близлежащих домах были сняты десятки квартир. Рядом с дорогой, ведущей к могиле, приблизительно в 250 метрах в сторону, находится большая фабрика, которая были переделана, чтобы вместить брацлавских хасидов на Рош-а-Шана. Всего лишь пять лет назад сама идея показалась бы невероятной! В советской России? Огромный цех был превращен в синагогу, вмещающую более двух тысяч молящихся. Другие цеха были преобразованы в общежития, заставленные армейскими кроватями. На кухне команда одетых в полиэтиленовые фартуки хасидов быстро готовит огромное количество кошерной еды, специально привезенной из Израиля, включая халы, рыбу, салаты, суп, цыплят... и даже специальные новогодние кушанья – "симоним" – яблоки и мед, гранаты" свеклу. Гордостью тех, кто все это организовал, является выложенная кафелем, обогреваемая миква, возведенная в течение нескольких дней местными рабочими.

Шесть часов дня. Золотое полуденное солнце исчезает, спускаются сумерки. Приготовления к празднику закончены. Многие ^ одеты в кители – традиционные белые халаты. Синагога забита до предела. И наконец, наступает кульминация. Кантор выводит трепещущий, радостный призыв благословить Владыку мира: "Бо-орху..." И вся община взрывается страстным, громогласным ответом, который все длится и длится. Рош-а-Шана ребе начался.

Ребе Нахман

Все это на первый взгляд кажется несколько странным – оставить свой дом, чтобы провести один из наиболее важных дней еврейского календаря около какой-то могилы в маленьком городке где-то на Украине. Почему более двух с половиной тысяч человек буквально со всего света стремятся провести праздник вдали от своих жен, детей, семьи, друзей, вкусной домашней еды, чем влечет их к себе город Умань? Ответ заключается в понятии, которое обманчиво кажется простым: "цадик". Если спросить не-хасида, что такое цаддик – чаще всего можно получить ответы типа: "очень хороший человек", "святой человек", "очень набожный" и т.п. Однако эти ответы не дают объяснения той силе, которая заставляет множество самых различных людей, отнюдь не все из которых родились в хасидских семьях, стремиться в Умань, место, где ребе Нахман решил провести последние шесть месяцев своей жизни.

Имеется всеобщее заблуждение, что идея цаддика была впервые введена основателями хасидского движения. На самом же деле Баал-Шем-Товом и его последователями были разработаны представления лишь о некоторых аспектах роли цаддика в мире (хотя многие из этих положений, такие как хасидские династии, особая одежда и т.п. отсутствуют в учении ребе Нахмана). Сама же идея праведной личности и ее величия всегда являлась частью иудаизма. От Моше, Иегошуа бин Нуна, судей и далее в каждом поколении были свои цаддики – духовные гиганты, которые вели людей, учили и руководили ими. Чтобы собрать все высказывания о роли паддика из Талмуда, мидрашей и книги Зогар, потребуется целая книга. Однако, так же как и понимание Торы в целом, наше понимание роли цаддика ослабло в ходе истории, и как будто по иронии, это произошло в то самое время, когда мы особенно нуждаемся в нем.

Связывая небо и землю

Цаддик - это человек, который достиг такого уровня самоконтроля и духовности, что все его мысли, чувства и действия, само его существование находятся в полном согласии с Б-жественной волей, чго дает ему возможность необыкновенно тесного общения с Б-гом.

В сущности, отличие цаддика от всех прочих людей состоит в его беспрецедентном контроле над сферой духа, что дает ему возможность соединять вместе физический и духовный миры. Однако при всей своей духовности цаддик был и остается человеческим существом. В этом и заключается его сила. Он способен духовно направлять Тору в этот мир и помогать другим в их служении Б-гу.

Значит ли это, что цаддик является посредником? И да и нет. Прежде всего, Б-гзапрещает человеку полагать, что оннуждается в каком-либо промежуточном звене между собой и Всевышним, ни со стороны человека, ни, конечно же, со стороны Б-га. Далее, упаси Г-споди кого-либо от мысли, что есть кто-то еще, кто выполнит за самого человека какие бы тони было религиозные обряды или избавит его от выполнения каких-то религиозных обязанностей... Мы не только в состоянии, но и обязаны принять на себя ответственность за нашу собственную жизнь и поступки и предпринимать наши собственные шаги, чтобы построить свои взаимоотношения с Б-гом. Если цаддик и является посредником, то только в том смысле, что он сумел преодолеть физическую природу этого мира и может быть тем посредником, тем ферментом, который привносит внего духовность. Благодаря своим усилиям и достижениям цаддик знает, что необходимо для истинного служения Б-гу.

Как правило, обычный человек не имеет достаточно ясного понимания духовного, необходимого для того, чтобы ясно воспринимать Б-жественную волю и знать, как служить Ему на практике. Он нуждается в ком-то, кто мог бы помочь ему.

Разве всегда мы знаем, как поступить? Можем ли мы сами понять, в каком направлении следует двигаться? И что происходит, когда из-за наших преступлений и ошибок мы отдаляемся от Б-га? Даже сама Тора, тот инструмент, который служит для передачи Б жественной мудрости человеку, может на самом деле ввести в заблуждение того, кто пытается следовать ей без истинного руководства! Кто из нас может сказать, что он достаточно мудр, чтобы смотреть в Тору и точно понимать, чего она требует от него? Талмуд, Мидраш и Шулхан Арух неоднократно подчеркивают: для того, чтобы его понимание Торы было ясным, человек должен находиться под руководством хорошего учителя. Как говорится в Талмуде:

"Даже тот, кто учился, – до тех пор, пока он не получил знания от талмид-хахама, квалифицированного учителя, рассматривается как невежда" (трактат Брахот 47а). Истинный цаддик имеет способность взять наиболее возвышенные аспекты Б-жественного и представить их так, что самый простой человек может иметь к ним отношение. Цаддик как бы определяет направление движения.

Но как ребе Нахман соотносится со всем тем, о чем мы только что говорили? Ребе Нахман всегда был разным для разных людей. Для своих последователей, брацлавских хасидов, он просто "ребе", основной источник духовного руководства в их поисках Б-га. Некоторые знают его как прекрасного рассказчика: его сказки считаются классикой еврейской литературы. Для очень многих других он – выдающийся хасидский учитель, праправнук Баал-Шем-Това, вечно живой источник вдохновения, чьи уроки, беседы и притчи продолжают до сего дня зажигать и поддерживать людей; тот, кто выразил мудрость Торы совершенно по-новому, открыл совершенно новые возможности в каждой области бытия.

Оптимистическое послание ребе Нахмана – служение Б-гу в простоте и радости – затронуло глубокие струны в душах многих евреев, как тех, кто вырос в религиозной среде, так и тех, кто мало чем был связан с еврейской традицией.

Ребе Нахман родился в 1772 году. В возрасте 18 лет он уже начал привлекать к себе последователей. Многие из его хасидов были сами по себе выдающимися учеными и каббалистами, некоторые намного старше его. Ребе Нахман скончался в возрасте 38 лет, но и после его смерти его влияние остается мощным и актуальным. Сначала его учение распространялось по свету устно, а затем и в печатных изданиях. Сегодня его идеи изучаются как евреями, так и неевреями, и, в свою очередь, стали предметом большого количества литературы, академической и популярной, на английском, французском, русском, идише и, конечно же, на иврите.

Почему Умань?

Название брацлавскогохасидизма происходит от городка Брацлав (Брацлав – город на Украине, недалеко от Винницы, на берегу реки Буг. В английском и ивритском произношении – Бреслав, поэтому браславских хасидов часто называют бреславскими), где ребе Нахман провел большую часть из восьми последних лет своей жизни. Как же в брацлавском хасидизме появилась Умань? Почему ребе хотел быть похоронен именно там? Никто, конечно же, не может утверждать, что он точно знает, о чем думал рабби Нахман. Однако если мы мысленно перенесемся на двести лет назад и посмотрим, что представлял из себя этот город тогда, многое начнет проясняться.

В определенном смысле, Умань была местом соединения противоположностей. В 1768 году, за сорок два года до кончины ребе Нахмана, Умань, входившая тогда в состав Польши, являлась гарнизонным городом. С приближением армии украинских повстанцев – гайдамаков – многие тысячи евреев со всей округи бежали в Умань в поисках спасения. Когда гайдамаки появились под городскими стенами, комендант города в обмен на обещание пощадить всех неевреев открыл городские ворота, и гайдамаки ворвались в город. Они установили крест и предложили евреям выбор: креститься или погибнуть. Все без исключения предпочли смерть. За три дня двадцать тысяч евреев погибли мученической смертью, освятив имя Всевышнего.

Когда однажды (за восемь лет до своей кончины) ребе Нахман проезжал через Умань, он обратил внимание на городское кладбище и говорил о нем в самых возвышенных выражениях. "Как прекрасно было бы покоиться на этом кладбище" – сказал он.

Однако в то время Умань оказалась знаменитой и по другой причине, а именно благодаря присутствию в городе евреев совершенно нового типа, чьи принципы и подход к жизни кардинально отличались от тех, что исповедовали двадцать тысяч мучеников. Парадоксально, но именно Умань стала одним из первых в России центров движения "ласкала" – Просвещения.

Каскада зародилась в Германии, однако к тому времени она начала распространяться и на Восток, в районы, в течение столетий бывшие бастионами ашкеназийского еврейства – Польшу, Украину и Россию. Это было время беспрецедентных философских исканий, когда многие понятия, ранее определявшие место человека в мире, оказались пересмотренными. Ведущие интеллектуалы того времени отвергли представление о том, что человек подчинен Б-гу, они хотели разорвать все связи с Б-жественным. Все это оказало влияние и на еврейский мир. Традиционно споры на религиозные темы концентрировались вокруг вопросов о том, как именно нужно выполнять мицвот – предписания Торы, например, чтение молитвы "Шма" – в какое время ее следует читать, стоя или сидя и т.п. Теперь, однако, все изменилось, и люди стали ставить под сомнение саму необходимость чтения "Шма" – так же как и выполнения других мицвот.

В отличие от сегодняшнего дня, понятия "ортодоксальный еврей" тогда не существовало. Человек или был просто евреем, или не был евреем вообще. Из-за враждебности окружающего мира большинство евреев практически не имели иного выбора, кроме как жить внутри своей замкнутой общины. Однако вследствие нового политического климата, воцарившегося в Европе, "равенство" было обещано всем – даже евреям. Впервые они получили доступ в нееврейское общество и в нееврейскую культуру! Но цена, которую за это пришлось заплатить, оказалась высока: талес и тфилин надо было оставить за дверью. Перед лидерами поколения встала трудная задача: найти новые пути, которые позволили бы миру, основанному на соблюдении Торы, устоять против волны ассимиляции, смывающей все на своем пути. Но для многих обещания "полного равенства" звучали слишком заманчиво, и они готовы были заплатить за это любую цену.

Ребе Нахман сказал своим последователям холодящие душу слова: "Мы сейчас находимся вблизи конечного предела еврейского народа, в том месте, где кончаются его границы... В этом месте он очень далек от Г-спода" (Хаей Могаран, 193).

Сторонников ассимиляции в Умани возглавляла группа из трех человек. Ребе Нахман являлся единственным хасидским лидером, который был в состоянии общаться с ними, и эти люди сами пригласили его перебраться в Умань. Тогда ребе ответил, что для этого еще не пришло время. Но восемью годами позже, когда он приехал в этот город, чтобы умереть там, он проводил со сторонниками гаскалы долгие часы, играя в шахматы и т.п., чем немало удивлял своих последователей. Ребе имел обыкновение обсуждать с ними буквально все, что происходит под солнцем... кроме вопросов Торы. Однако один из этих людей, Гирш Бер, рассказывал впоследствии, что во время любой беседы ребе как будто говорил ему: "Б-г существует". Позже, после смерти ребе, Гирш-Бер сказал самому выдающемуся из учеников ребе – реб Носону (Носон (идиш) – на иврите это имя произносится как Натан): "Вы потеряли ребе? Это мы потеряли ребе! Если бы ребе был жив, мы бы полностью раскаялись и стали бы цаддиками".

Часть вторая

"Я хочу остаться с вами"

Годы жизни ребе Нахмана пришлись на переломную эпоху в истории. Самое начало – это индустриальная революция, полностью изменившая нашу материальную жизнь, открывшая самые поразительные, невиданные возможности для движения как в сторону добра, так и в сторону зла. Вероятно, еще более судьбоносной оказалась буржуазная идеологическая революция, которая изменила всю систему верований и представлений, ранее определявших жизнь людей. Находясь на пороге новой эры, ребе Нахман сказал: "Я открою тебе тайну – великое неверие входит в мир" (Сихот а-ран, 220).

Одной из главных задач ребе Нахмана было протянуть руку помощи тем, кому угрожала опасность захлебнуться в стремительно несущемся идеологическом потоке. Он прекрасно понимал состояние отчуждения, страдания и отчаяния, столь характерное для нового времени. Один за другим герои его сказочных историй проводят годы и годы, скитаясь в диких лесах, степях и пустынях, ища и ища чего-то. Вновь и вновь ребе Нахман говорит о таких актуальных для современного человека вещах, как тревога, депрессия, крушение надежд, болезнь... Он ясно видел, что ни одна из будущих теорий не даст ответа на все эти вопросы. Самая большая мудрость, говорил он, – быть простым. Он подчеркивал необходимость веры, радости и ожидания лучшего. "Гевалт! – восклицал он, – никогда не теряйте надежду!"

Ребе Нахман хотел, чтобы факел его Торы, его учения, продолжал ярко гореть. В течение восьми лет он наставлял своего ученика, реб Носона, наполнял его своим духом и обучал, как распространять его. Позже реб Носон издал все произведения ребе Нахмана. Он основал регулярные собрания брацлавских хасидов, построил первую брацлавскую синагогу. И со страниц своих многочисленных книг он побуждал (и побуждает до сих пор) бесчисленное количество евреев мужественно и радостно следовать по пути, указанному им.

Да, ребе Нахман хотел, чтобы его влияние продолжало жить в этом мире. Но когда он говорил: "Я хочу оставаться с вами", он имел в виду и нечто большее. С того момента" когда он впервые заболел туберкулезом, он все чаще и чаще стал говорить о месте своего погребения. Он говорил о возможности отправиться умирать в Святую Землю, о путешествии в Лемберг (Львов), где похоронены многие великие раввины. Но, в конце концов, он поселился в Умани: там, объяснял он своим последователям, им будет легче посещать его могилу.

Талмуд утверждает, что цаддик более велик после своей кончины, чем при жизни (трактат Хулин, 76), Лично для себя цаддик вообще не нуждается в материальном мире. Единственное его предназначение – помогать людям возвратиться к Б-гу. Но в земной, материальной жизни цаддик связан, ограничен своим физическим телом. Для того, чтобы выполнить свою миссию, он постоянно стремится растворить свое собственное существование в Б-жественной бесконечности. Но так как цаддик не может покинуть свое физическое тело, он не в состоянии сделать это полностью. Лишь после физической смерти его душе удается выполнить эту задачу, что дает цаддику несравненно больше возможностей для возвышения этого мира.Обычай посещать могилыправедников - очень древний. Мы читаем в Торе (Пятикнижии), что когда разведчики (Перед тем, как евреи должны были вступить в землю Израиля, Моше послал 12 разведчиков, по одному от каждого колена. Еврейский народ состоит из 12 племён, а на старорусском племя – именуется "колено", которые ведут свое начало от 12 сыновей праотца Якова. Разведчики должны были "высмотреть" землю, определить наиболее удобные пути вторжения, однако 10 из них решили "распустить о ней худую молву", побудить народ отказаться войти в Эрец Исраель. Лишь двое из посланных – Иехошуа бин Нуни Калев бен Иефуне отказались участвовать в этом замысле) вступили в Землю Израиля, –"и поднялись на юг, и он дошел до Хеврона..." (Бамидбар, 13:22). Так как разведчиков было двенадцать, возникает вопрос, почему в Торе написано "и дошел" - в единственном числе. Раши в комментарии к этому стиху отмечает, что эти слова относятся к Калеву: "Калев пошел туда один и молился на могилах праотцев, чтобы ему устоять и не участвовать в дурном замысле спутников".

Ранее в тексте Торы мы находим, что Яааков объясняет своему сыну Йосефу, почему он похоронил его мать Рахель на краю дороги, вместо того чтобы отнести ее в Бейт-Лехем: "Я похоронил ее там по слову Превечного, чтобы она была там, когда Невузардан (Невузардан – военачальник вавилонского царя Навуходоносора, командовал вавилонскими войсками, разрушившими Первый Храм) подвергнет их изгнанию и они будут проходить там. Тогда Рахель выйдет и станет у своей могилы и будет плаката и просить для них милосердия" (Раши на Берешит 48:7).

Ребе Нахман обещал то, что не обещал ни один цаддик на всем протяжении еврейской истории. Взяв двух своих самых ближайших последователей в качестве свидетелей, он сказал: "Когда мои дни окончатся и я покину этот мир, – тот, кто придет на мою могилу и прочитает там десять псалмов, составляющих "Тиккун-а-клали" ("Всеобщее исправление") ("Тиккун-а-клали" – "всеобщее исправление" составляют 10 глав из книги Теилим (Псалмов) – 16, 32, 41, 42, 59, 77, 90, 105, 137. 150), и даст пруту (немного денег) на цдаку (благотворительность) – даже если его грехи и преступления очень и очень велики и серьезны, упаси Г-споди, – я приложу все усилия, пройду вдоль и поперек весь мир, чтобы спасти и исправить его. За его пейсы я вытащу его из преисподней" (Сихот а-ран, 141). "Даже если делал этот человек то, что делал, и преступил то, что преступил, – если только с этого момента он решил не возвращаться к тем глупостям, которые совершал, упаси Г-сподь" (Хаей Моаран, 225).

Мы все еще пытаемся не утонуть в том потоке идеологий и мнений, который вызвала к жизни гаскала. Дерево, которое посадил ребе Нахман двести лет назад, только сейчас полностью покрылось цветами. Это одна из причин того, что для брацлавских хасидов ребе Нахман все еще жив сегодня. В мире, где так много вопросов и так мало ответов, мы можем пользоваться плодами тех сокровищ, которые завещал нам ребе Нахман. Его идеи актуальны во всех поколениях, но по многим причинам они особенно важны сейчас, в наше время, с его особенно интенсивными духовными поисками. Свидетельством этой важности являются толпы евреев, которые преодолевают многочисленные препятствия, чтобы провести Рош-а-Ша-на с ребе в Умани, и для каждого из которых ребе и его послание – глубоко личное переживание.

Теперь, имея некоторое представление о том, что такое цаддик и каково его значение, мы можем взглянуть на новогоднее паломничество в Умань несколько иными глазами.

Рош-а-Шана

Рош-а-Шана и сам по себе – совершенно необычный день. Если к тому же посмотреть на него сквозь призму учения ребе Нахмана – можно увидеть совершенно новые грани" да и сама сущность этого праздника откроется нам с необычайной ясностью.

Мы внезапно осознаем, что Рош-а-Шана, проведенный вместе с ребе, не входит в число событий, которые можно было бы пропустить: с его помощью нам открывается самая сущность этого дня, и мы можем извлечь для себя максимальную пользу – новые возможности ожидают нас.

Стоит отметить, что путешествие к цаддикам отнюдь не является чем-то новым – наши мудрецы намекают на это в Талмуде. "Во времена Святого Храма шофар звучал в шабат только в Храме, где заседал Санхедрин (Санхедрин (Синедрион) – верховный суд и орган управления еврейского народа. Его деятельность была прекращена вследствие бедствий, последовавши разрушения Второго Храма. Заповедь восстановить Санхедрин обязывает нас и сегодня). Когда Храм был разрушен, раббан Йоханан бен Заккай установил обычай трубить в шофар в любом месте, где собирается бейт-дин, раввинский суд. т.е. цаддики (трактат Рош-а-Шана, 296). Таким образом, обычай отправляться в путь, чтобы провести Рош-а-Шана вместе с цаддиком, берет свое начало тысячи лет назад.

Ребе Нахман очень часто подчеркивал, что его последователи должны приезжать к нему на Рош-а-Шана. "Хотя многие другие хасиды ездят к цаддикам на Рош-а-Шана, никто не настаивал на этом так, как ребе" (Хаей Моаран, 406). Ребе Нахман говорил, что он просто не в состоянии помочь людям в другие дни года в той же степени, как в Рош-а-Шана (Хаей Моаран, 406). Он придавал настолько большое значение своему Рош-а-Шана, что даже говорил: "Вся моя сущность – это Рош-а-Шана" (Хаей Моаран, 403).

Для того чтобы мы полностью могли понять значение Рош-а-Шана, проведенного вместе с цаддиком, нам нужно сначала немного разобраться в том, что вообще представляет собой этот день, что выделяет его из других дней года. Рош-а-Шана буквально переводится как "глава года". Год подобен живому организму, в нем тоже есть голова, сердце, руки, ноги и т.д. Голова находится на вершине – это первый день года. Так же, как голова направляет тело, Рош-а-Шана определяет, что произойдет на протяжении всего остального года. Наши мудрецы учат: "На Рош-а-Шана определяется, что случится в конце года" (Талмуд, трактат Рош-а-Шана, 86). Все, что произойдет до самого конца месяца элул, последнего месяца еврейского календаря, уже было определено в его "главе", в самом начале года.

Рош-а-Шана имеет совершенно иной характер, чем Песах, Шавуот или Суккот. Это день суда. Наше здоровье, наше богатство, сама наша жизнь находятся на весах. В некотором смысле Рош-а-Шана является повторением акта творения.

Элемент суда всегда присутствует в тот момент, когда создается нечто новое. Какую форму должно иметь это новое? Как сделать все лучшим образом, учтя все имеющиеся разнообразные факторы? В какой момент нужно окончить творение? В этом смысле Рош-а-Шана не является исключением. В этот день Б-г создает новое творение – Новый год. Грядущий год еще не существует, в него нужно вдохнуть бытие. Для строительства дома требуется проект – так же и для создания нового года нужен специальный план. Архитектор, строящий здание, перед началом строительства наносит на бумагу план дома – так же поступает и Г-сподь – архитектор года. Его план обдумывается и чертится на Рош-а-Шана.

Таким образом, Рош-а-Шана не является просто первым днем еврейского календаря. Это основа всего года. Помимо всех прочих соображений, ребе Нахман придавал такое первостепенное значение Рош-а-Шана потому, что хотел донести до нас, какой важной вещью является "глава" – чего мы сможем достигнуть, если попытаемся начать год должным образом и если наши "головы" – наши мысли будут находиться в нужном месте. Ребе Нахман учил: мы должны быть мудрыми на Рош-а-Шана – у нас должны быть только добрые, хорошие мысли: что Г-сподь будет добр к нам и даст нам хороший год, что мы будем в состоянии жить в этом году так, как, мы знаем, мы должны жить. И поскольку Рош-а-Шана связан скорее с мыслью, чем с речью, ребе Нахман также советовал нам очень стараться говорить как можно меньше в первый день этого праздника (Сихот а-ран, 21).

Шофар

Тора предписывает трубить в бараний рог на Рош-а-Шана (этот рог называется шофар). Талмуд, Мидраш, Зогар, книги позднейших веков приводят бесчисленное количество объяснений того, как эти две вещи связаны между собой. Ребе Нахман, помимо всего прочего, обращал особое внимание на то, что звуки шофара смягчают суровость Высшего Суда (Ликутей Моаран, 1:42), и что они пробуждают людей от духовного сна, от того, чтобы праздно" попусту, тратить свою жизнь. Звуки шофара, в который трубит истинно Б-гобоязненный человек, пробуждают в сердце страх Небес, подавляя при этом посторонние, ложные страхи, и вместе с тем пробуждают радость (там же, 1:5,3). Таким образом, если в наш чертеж наступающего года включены звуки шофара, в который трубит праведный человек, мы можем надеяться, что в этом году у нас будут и страх Небес, и радостное сердце.

Яблоки и мед

Мы можем понять теперь, что Рош-а-Шана является днем, в зависимости от которого находится весь год – и даже весь мир. Как говорил ребе: "Весь мир зависит от моего Рош-а-Шана" (Хаей Моаран, 405). Что же мы можем приобрести в этот день с помощью ребе? Рош-а-Шана – это чудесный дар для мира, и, как учит ребе, "Б-г дал Рош-а-Шана в великой доброте" (Ликутей Моаран II, 1:14). Если же мы примем во внимание ту замечательную роль, которую цаддик может играть в этот день, то мы поймем, почему его присутствие так важно, и какие уникальные возможности он может открыть нам."

На Рош-а-Шана все творения предстают перед судом Г-спода (Талмуд, Рош-а-Шана 1ба). Нас судят за каждое деяние, каждое слово, даже за каждую мысль. Если мы действительно осознаем это, то поймем, что у нас есть причины для беспокойства. Рабби Лейви-Ицхок из Бердичева говорил: "Когда наступает месяц элул, я ощущаю страх своими плечами" (Рабби Элиягу Хаим Розен).

Так что же мы должны делать? Раскаяться! Да, но если дела обстоят так плохо, как мы представляем себе, на что вообще мы можем надеяться? Обвинительное заключение весьма серьезно и занимает, наверное, много страниц, а доводы защиты, в лучшем случае, – так себе. Ребе Нахман учит, что люди должны приходить к цаддику на Рош-а-Шана – зачем? Поскольку декреты, оказывающие влияние на весь год, принимаются на Рош-а-Шана, это лучшее время для того, чтобы смягчить и "подсластить" любой приговор. Но как этого можно добиться? Для каждого конкретного декрета есть свой определенный способ, с помощью которого этот декрет может быть смягчен. Приговор можно "подсластить" липа там, где он выносится, в его "источнике", который находится в определенном месте в "мыслях Б-га" (в "верхней мудрости"). Если же мы хотим изменить весь приговор, который состоит из множества отдельных декретов, в сторону сострадания и милосердия, мы должны подняться до источника каждого из этих декретов.

Это очень сложная задача, но ребе Нахман учит нас, что имеется уровень "Б-жественной мудрости", на котором все индивидуальные мудрости сливаются воедино – в некую все включающую мудрость, настолько возвышенную, что она включает в себя источники всех отдельных приговоров, Поскольку все отдельные декреты, в конечном счете, исходят из этой всё включающей мудрости – то тот, кто в состоянии подняться на этот уровень, имеет возможность смягчить все декреты вместе, а не каждый из них в отдельности. Некоторые выдающиеся цаддики обладают такой силой, поэтому люди приходят к ним на Рош-а-Шана. Каждый человек приходит со своими собственными проблемами, со своими ограничениями, со своим добром и злом. Поскольку паддик способен подняться до самых верхних источников, он может взять каждый декрет и приговор и смягчить их" и таким образом доброта и милосердие спускаются на весь год (Ликутей Моаран, I, 61:6,7).

Рош-а-Шана – это день суда, когда может быть вынесен самый ужасный приговор, упаси Г-сподь, в отношении человека и членов его семьи. Но этот день содержит в себе также и возможность изменения приговора. Поэтому даже если человек и не делал того, что нужно было делать в течение всего года, у него все еще остается шанс, и неплохой шанс, добиться помилования и начать все сначала. Новый год приносит с собой возможность нового старта. Так что даже если обвинительное заключение и в самом деле весьма обширно – путешествие к цаддику помогает решить кажущуюся невыполнимой задачу, – устроить все по-хорошему.

"Каждый, кто имеет возможность быть с ребе на Рош-а-Шана, может быть очень, очень счастлив" (Хаей Моаран, 403).

Часть третья

Немного истории

В последнее время мы стали свидетелями удивительных событий. "История" внезапно ожила и уже более не ограничивается школьными учебниками и покрытыми пылью монографиями. В Восточной Европе и там, где совсем недавно находился Советский Союз, перед нашими глазами продолжает разворачиваться захватывающая драма. Газеты полны фотографий, на которых изображены толпы людей, опрокидывающих одну за другой гигантские статуи. Мы не можем уследить за событиями, несущимися с ошеломляющей быстротой, в результате которых книги, карты и даже газеты устаревают, не успев выйти в свет. В Умани – крошечной точке на карте – ворота со скрипом распахнулись.

Казалось бы, вопрос исчезновения брацлавского хасидизма после кончины ребе Нахмана является лишь вопросом времени. Ребе вообще не оставил преемника. В большинстве хасидских дворов после смерти ребе на его место выбирался новый, часто сын или близкий родственник предыдущего. У ребе Нахмана было двое сыновей, но оба они умерли в раннем детстве. После его кончины не осталось

никого, кто, как чувствовали хасиды, находился бы на том же уровне, что и ребе Нахман. Следовало ожидать, что его последователи, в конце концов, разойдутся каждый своим путем.

Так и произошло бы, если бы не реб Носон, которому на момент кончины ребе было всего 30 лет. После похорон ребе в Суккот 1810 года все хасиды, бывшие с ним в Умани, отправились по своим домам, каждый со своими мыслями, такими же безрадостными, как суровая украинская зима. Реб Носон, хотя и не был самым старшим из хасидов, был наиболее близок к ребе, и, конечно, был подавлен его ранней смертью. Но он просто не мог представить себе, что это – конец всей истории.

Недели проходили за неделями, и перед его мысленным взором проносилось все, что говорил ребе, особенно – о важности посещения его могилы. В течение нескольких месяцев, когда снег еще толстым слоем лежал на земле, реб Носон на повозке объезжал местечко за местечком и побуждал последователей ребе Нахмана собраться в их первое паломничество в Умань, молиться на могиле ребе на рош-ходеш(Рош-ходеш – начало нового месяца) месяца шват (январь) 1811 года...

Когда ребе Нахман впервые заболел, он сказал своим ученикам" что они должны продолжать следовать его путями, развивать и совершенствовать себя, и что к ним присоединятся даже те, кто не знал его, ребе Нахмана, при жизни, и они, в свою очередь, привлекут новых последователей – "...поскольку я выполнял, и буду выполнять". Его обещание исполнилось. Старые хасиды привлекали новых, брацлавское движение стало расти, и Умань, естественным образом, все более и более оказывалась в его центре. Этот процесс особенно усилился после 1866 года, когда реб Нахман из Тульчина, ведущий ученик реб Носона, перебрался туда. Умань превратилась в место, из которого исходил свет чистой и искренней веры. Евреи со всей Украины, Белоруссии, Литвы, России и даже Польши приезжали в Умань в поисках живой Торы ребе Нахмана.

Затем наступили черные времена. Русская революция 1917 года сделала доступ в Умань намного более трудным. В 1919 году враждующие армии волна за волной проходили через город – и сотни евреев погибли в погромах. Новая советская власть делала все возможное, чтобы подавить еврейскую религиозную жизнь, и, в конце концов, после долгих лет преследований, в 1937 году власти закрыли синагогу брацлавских хасидов, превратив ее в фабрику металлоизделий.

Когда в 1941 году в Умань пришли нацисты, они депортировали все еврейское население города, убив при этом около 17 тысяч человек. Кроме того, они постарались нанести как можно больший ущерб кладбищу, стремясь стереть любую память о евреях, как живых, так и мертвых. После войны советские власти объявили, что, так как весь район, где находилось кладбище, разрушен, он будет отдан под застройку. При Сталине любой, кто отважился бы подать прошение о сохранении еврейского кладбища, рисковал головой. Казалось, могиле ребе суждено исчезнуть с лица земли. Так должно было случиться. Но так не случилось. Среди груд камней, оставшихся на месте кладбища, реб Завел Любарский смог отыскать следы двух столбов от ограды, которые стояли в голове и в ногах могилы. Участок земли, на котором находилась могила ребе Нахмана, был приобретен реб Даниелем, гером (перешедшим в иудаизм). Было установлено точное местонахождение могилы. На участке было выстроено здание так, что его внешняя стена проходила точно по краю могилы, которая, таким образом, оказалась спрятанной внутри двора частного дома. После отъезда реб Даниеля в Израиль дом перешел в руки нееврейской семьи, которая живет там и до сего дня.

Следовавшие одно за другим бедствия и сталинские репрессии заставили остатки брацлавской общины уйти в подполье. Любое посещение цийуна (могилы) происходило тайно. Тем временем те, кому удалось эмигрировать" основали новые центры брацлавского хасидизма в Израиле и Америке. До 60-х годов доступ в Умань для евреев из-за границы был полностью закрыт, но это не могло помешать им изучать труды ребе Нахмана, следовать его советам и слушать рассказы стариков о том, чем была когда-то Умань.

Первый просвет в железном занавесе образовался летом 1963 года, когда один из учеников покойного р. Цви Арье Розенфельда встретился в Москве с реб Михлом Дорфманом и рассказал ему о своем желании посетить Умань, что, по тем временам, представлялось совершенно невозможным. Реб Михл согласился встретить его в Киеве и сопровождать в Умань. В случае задержания они рисковали арестом. Однако, в конце концов, поездка окончилась благополучно, и таким образом впервые за более чем 30 лет ворота в Умань оказались приоткрыты.

Следующей зимой группа из 11 человек из США, под руководством рабби Цви Арье Розенфельда, отправилась в Умань.

Вслед за ней последовали и другие" но поскольку в этом районе находились военные объекты, власти пытались всеми возможными способами затруднить доступ туда. Необходимо было приехать в Киев только для того, чтобы подать заявление на получение специальной визы в Умань, которую могли выдать, а могли и нет, и евреям приходилось уезжать ни с чем обратно в Америку. Даже если визы и выдавались, было запрещено посещать город без сопровождения, и, конечно, оставаться в нем на ночь.

Реб Носон сказал однажды: "Даже если дорога в Умань будет вымощена ножами, я проползу по ней, только бы быть на могиле ребе Нахмана". Для наиболее преданных брацлавских хасидов посещение "цийуна" – могилы ребе Нахмана было мечтой всей жизни. Для того чтобы обмануть бдительность советских властей, евреи прибегали к всевозможным уловкам, иногда даже идя на значительный риск поездки в Умань без визы. Один из главных принципов учения брацлавского хасидизма гласит, что препятствия на пути к достижению святой цели посылаются лишь для того, чтобы увеличить нашу решимость и желание достигнуть ее. Как много молитв возносилось в надежде достигнуть Умани! И они получали ответ. Так или иначе, но тоненький ручеек посещавших "цийон" не прерывался никогда. Особенно же велико было желание брацлавских хасидов быть с ребе на киббуц Рош-а-Шана...

Киббуц

Каждый год последователи ребе Нахмана съезжались к нему, чтобы вместе провести Рош-а-Шана, Несколько сот человек собралось на Рош-а-Шана 1810 года. Именно к этому Новому году относятся слова ребе о том, как важно приходить к нему на Рош-а-Шана. "Никто не должен отсутствовать, – говорил он, – вся моя сущность – это Рош-а-Шана" (Хаей Моаран, 403). Через 18 дней ребе Нахман скончался. Почему же, прекрасно понимая, что это его последний Рош-а-Шана, ребе так много говорил о том, как важно приходить к нему в этот день?!

06 этом раздумывали многие хасиды, но именно реб Носон понял, что имел в виду ребе. Так же, как приходили они к ребе Нахману на Рош-а-Шана, хасиды должны продолжать в будущем приходить на его могилу. Одной из основных задач реб Носона, когда зимой 1811 года он организовывал первый кибуц (Киббуц – дословно с ивр. – собирание, коллектив, от корня קצב – собирать. Так еще в начале 19 в. брацлавские хасиды стали называть свои собрания на Рош-а-Шана. Впоследствии это слово было заимствовано первыми для обозначения сельскохозяйственных сионистских коммун), первое паломничество на "цийон" ребе Нахмана, было донести эту идею до всех остальных хасидов. Из нескольких сот человек, собравшихся в Умани в последний Рош-а-Шана, на следующий год прибыло лишь несколько десятков. Однако этого было достаточно, чтобы реб Носон почувствовал уверенность: эти собрания будут продолжаться, И действительно, год от года они становились все более и более многочисленными.

Вначале брацлавские хасиды молились в местной синагоге. Однако через 10 лет их количество так возросло, что здание уже не могло вместить всех. Каждый год приходилось подыскивать новое место для молитвы, Вскоре для реб Носона стало ясно, что единственным решением вопроса является строительство собственно брацлавской синагоги в Умани. Огромные цены делали это чрезвычайно трудным, но на Рош-а-Шана 1829 года реб Носон понял, что у него нет выхода. Он опасался, что если не обеспечить достаточно места для всех прибывших, теснота заставит многих отказаться от поездки, и ежегодные собрания (киббуцы) окажутся под угрозой.

Следующие несколько лет оказались годами бедствий: одна за другой следовали суровые зимы, эпидемии, наложившие свою печальную дань и на многие брацлавские семьи, и, наконец, польское восстание, из-за которого любая поездка для сбора средств превратилась в смертельно опасное предприятие. Тем не менее, несмотря на трудности, реб Носон сумел приобрести подходящий земельный участок, получить разрешение на постройку, купить бревна и другие стройматериалы и начать строительство. К лету 1834 года брацлавская синагога, которая стала известна просто как "клойз" (Клойз, слово на идиш – дом учения и молитвы, синагога), была почти готова и смогла принять молящихся, прибывших на Рош-а-Шана. Реб Носон приобрел прекрасные свитки Торы, книги и все остальное, необходимое для синагоги. Он был переполнен радостью.

Однако радость эта оказалась кратковременной. Все эти годы существовали силы, ненавидевшие брацлавский хасидизм. До поры до времени они не проявляли себя открыто. Сейчас же, расчетливо выбрав время, они перешли в наступление25. Антагонизм по отношению к ребе Нахману всегда существовал среди тех, кто ощущал в его учении вызов своему самодовольному существованию. После кончины ребе противодействие оказалось направленным как против всего брацлавского хасидизма в целом, так и, в особенности, против реб Носона, ибо он, как никто другой, способствовал распространению учения ребе Нахмана. Сейчас же эта ненависть вспыхнула с особенной яростью. Последовавшие за тем события, к сожалению, не принадлежат к числу самых достойных в еврейской истории. Противники реб Носона донесли русским властям, что он является "лжепророком" и что его "изменническая" деятельность якобы направлена против царского престола. Реб Носон был арестован, сослан в Немиров, его родной город, и посажен под домашний арест.

За неделю до Рош-а-Шана 1835 года реб Носон тайно, посреди ночи, покинул Немиров и отправился в Умань. Он надеялся, что хотя бы сейчас, перед "десятью днями покаяния" ("Десять дней покаяния " – дни между Рош-а-Шана и Йом Киппуром), его враги оставят его в покое. Однако они вновь донесли на него властям, и ночью перед Рош-а-Шана вооруженные жандармы пришли арестовывать его. Благодаря вмешательству руководителей уманских маскилим (Маскилим – сторонники Гаскалы, светского просвещения), которые пользовались авторитетом в глазах властей и с которыми реб Носон всегда поддерживал хорошие отношения, ему все же было разрешено провести праздник в городе. Позднее, когда реб Носон рассказывал о тех трудностях, которые ему пришлось тогда преодолеть, он говорил, что это был самый значительный и важный Рош-а-Шана в его жизни.

Учение ребе Нахмана продолжало распространяться все шире и шире, из все более и более отдаленных мест собирались на новогодний "киббуц" евреи. К началу 1900-х годов люди приезжали, несмотря на все трудности дальних путешествий в "дотехнологическую" эру, из Польши и даже из Эрец-Исраэль, где начала формироваться брацлавская община. Однако после 1917 года границы России оказались закрыты. Тогда хасиды стали собираться на Рош-а-Шана в польском городе Люблине и в Иерусалиме. В 1940 годах рабби Авраам Штернгарц, внук реб Носона, прибывший в Эрец-Исраэль незадолго до начала войны, организовал ежегодный "киббуц" в Мероне, на могиле рабби Шимона бар Йохая, автора книги "Зогар".

В условиях жестоких преследований еврейской религии в Советском Союзе встречи на Рош-а-Шана в Умани приходилось проводить тайно. Однако даже после войны немногие оставшиеся в живых и на свободе брацлавские хасиды продолжали, несмотря на риск ареста, тайно поддерживать в Умани миньян на Рош-а-Шана. Тем временем, в связи с перемещением центра брацлавского хасидизма в Израиль и в США, наибольшее значение получили ежегодные собрания в Израиле.

В 70-х и 80-х годах существовали "киббуцы" в Мероне и Иерусалиме, привлекавшие по нескольку тысяч человек каждый, а также менее крупные – в Нью-Йорке и (позже) в Манчестере.

Собрания в Мероне и Иерусалиме являлись подлинным событием. Много усилий прилагалось к тому, чтобы разместить всех прибывших, организовать питание и т.д. Два дня интенсивных, напряженных молитв, совместных трапез, изучения Торы, хасидских песен и танцев создавали уникальную атмосферу, которая оставляла неизгладимое впечатление у многих из тех, кто никогда в жизни не был в Умани и даже не мечтал, что когда-нибудь сможет отправиться туда. Иногда во время танца несколько человек начинали петь традиционный брацлавский напев; "Умань, Умань, Рош-а-Шоно..." Но если бы кто-нибудь сказал им, что вскоре они действительно отправятся в Умань на Рош-а-Шана, они рассмеялись бы, как смеялись когда-то Авраам и Сара, услышав, что в столь позднем возрасте у них родится сын.

Но он действительно родился! И брацлавские хасиды вернулись в Умань – несмотря на железный занавес. Притягательная сила "цийуна" ребе Нахмана никогда не ослабевала для его последователей. Но в начале 80-х годов все большее число евреев приезжало в Умань из США, Британии и даже Израиля. Советские власти отклоняли все просьбы об организации поездок именно на Рош-а-Шана – даже оставаться в городе на ночь по-прежнему было запрещено. Но хасиды продолжали настаивать... и продолжали молиться.

И, наконец, в 1988 году этот день настал. После долгих переговоров Советы отступили" и 250 человек получили разрешение провести Рош-а-Шана в Умани. Однако даже после этого власти несколько раз меняли свое решение, создавая бесчисленные препятствия для осуществления соглашения. Но, в конце концов, буквально чудом, поездка все-таки состоялась. Единственная в Умани гостиница – старое, неказистое, запущенное здание, похожее скорее на армейские казармы, оказалось заполнено хасидами, которые пели, танцевали и изливали свое сердце в молитвах, заставляя пораженных местных жителей взирать на происходящее в полном недоумении.

На следующий год приехало уже более тысячи человек. В десяти минутах ходьбы от места погребения было снято пустующее здание фабрики. Цеха были быстро превращены в синагогу, обеденные помещения и общежития. Еду доставили из Израиля. Откуда-то стали появляться и присоединяться к празднеству пожилые евреи, всю свою жизнь прожившие в Умани. Вид сотен их свободных собратьев, буквально танцующих на улицах, в конце концов, убедил их, что можно расстаться с вечным страхом, который за долгие годы сталинских, нацистских и пост-сталинских преследований стал их второй натурой. На Рош-а-Шана 1990 года количество прибывших удвоилось и достигло двух тысяч. Еще более вместительная фабрика была снята в двух минутах ходьбы от места погребения. Как сказал однажды ребе Нахман: "Каждый год люди жалуются, что предыдущие годы были лучше и что время сейчас не такое хорошее, как было раньше. Но на самом деле верно обратное. Сейчас Б-г направляет мир лучше, чем прежде" (Сихот а-ран, 307).

 (Окончание следует)

[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования