Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

А.Кузнецов. Церковные корни февральского греха. [История Церкви]


Часть I

Создание Архиерейским Собором РосПЦ Комиссии по вопросу о церковных отступлениях, имевших место в феврале-марте 1917 г, и мерах по их устранению, обязывает всех членов Российской Православной Церкви принять посильное участие  в решении вопросов, поставленных перед Комиссией. Найти духовный, а затем и канонический выход из того тупика, в которую Русскую Церковь завел Февраль, возможно, с нашей точки зрения, только соборно, совокупными усилиями всех православных христиан, болеющих душой за Церковь и Отечество и желающих вновь видеть их под скипетром Православного Царя. Сложность стоящей перед нами проблемы исключает возможность отыскать её решение силами одиночек, какими бы духовными дарованиями и разносторонними знаниями они не обладали. Осознавая всё это, автор попытался рассмотреть в свете учения Святой Православной Церкви известные ему исторические и документальные материалы, чтобы внести свой вклад в решение февральской проблемы. Свои размышления и выводы он предлагает на суд взыскательного читателя, который также приглашается к дальнейшей углубленной и ответственной работе по поиску духовно верного и нравственно безупречного решения проблемы Февральского греха.

1. Событиям февраля-марта 1917 г, связанным с Февральской революцией и свержением Самодержавной Царской власти, а также участию членов и учреждений Российской Православной Церкви в этих событиях невозможно дать правильную историческую и духовную оценку в отрыве от учения  Святой Церкви о Православном Самодержавии, Симфонии Церкви и Царства и месте Православного Императора в Церкви.

2. Учение о Православном Самодержавии является неотъемлемой частью церковного Предания, и само понятие Самодержавия относится не к области политических доктрин, а к области церковного вероучения. Православная Церковь учит, что Православный Царь получает свои полномочия непосредственно от самого Бога; источником Царской власти является благая и человеколюбивая воля Божия, промыслительно избирающая Царя и поставляющая его на царство. "Бог, по образу Своего небесного единоначалия, утвердил на земле Царя; по образу Своего небесного вседержительства устроил на земле Царя самодержавного; по образу Своего царства непреходящего... поставил на зе­мле Царя наследственного", - пишет свт. Филарет (Дроздов), митрополит Московский [1]. "Наш Царь есть представитель воли Божией. Его воля священна для нас, как воля Помазан­ника Божия; мы любим его потому, что любим Бога", - говорит оптинский старец св. Варсонофий [2].

Получая свои властные полномочия от Бога, православный Царь и ответственность за свои действия несет только и исключительно перед Богом. Он ни с кем не разделяет ни своей власти, ни своей ответственности за царское служение. В этой независимости источника власти от кого бы то ни было кроме Бога, нераздельности этой власти ни с кем, и её неподсудности кому бы то ни было кроме как единому Богу и состоит Самодержавие православного Государя. Как получивший власть от Бога Царь не может по своей собственной воле сложить с себя свое звание или отказаться от своих обязанностей.

В силу богоустановленности царской власти подданные православного Царя обязаны оказывать ему послушание, исходя из того, что противление власти Царя есть противление самому Богу. "Нет греха большего на земле, чем противление воле Помазанника Божьего", - утверждает св. Анатолий (Потапов) Оптинский[3].

Православная Церковь учит далее, что власть православного Царя есть власть теократическая. Царская власть "по существу есть теократия; — богоуправление, при котором Сам Бог является управляющим через помазанного Им Царя"[4], — объясняет свщмч. еп. Андроник (Никольский). Царь получает свою власть не как светский правитель, целью которого является достижение общественного блага, а как служитель Божий, призванный утверждать христианские начала в земной жизни, направлять жизнь своих подданных к богоугодным целям и содействовать их спасению в вечности. Свою деятельность Царь подчиняет не временным земным задачам, а вечным божественным ценностям. Такое служение Православного Царя невозможно без точного знания этих ценностей, которые раскрываются в хранимом святой Церковью учении, хотя в исключительных случаях Царь может быть просвещаем от Бога и непосредственно - "сердце Царево в руце Божией" (Притч. 21:1). Поэтому Православный Царь в своей деятельности не может не быть верным сыном Церкви, оказывающим ей полное послушание и исповедующим Православие во всей его чистоте. Св. Симеон Солунский разъясняет, что, вступая на Престол, Царь "обязуется благоустроять и умиротворять Церковь и всех располагать к подчинению Ей и покорности, потому что и сам он свидетельствует Ей послушание и верность, приступая к страшным таинствам с главою непокровенною … в знак того, что он будет идти по пути Божию, правому и неуклонному, ведущему в Царство Небесное"[5].

Для прохождения своего служения Царь получает от Церкви специальное посвящение, принимая в таинстве миропомазания на Царство особые благодатные дары и становясь Помазанником Божиим и Священной Особой. Никакая другая государственная власть не признается Церковью богоустановленной, кроме как Царская власть Помазанника Божия. "Если нет веры в то, что благодать для соборного творчества подается народу Божию только через Богопомазанника и что Господь, управляющий через него, не ошибается, то, в таком случае, не следует считать себя правоверным. Прогнать Царя можно только вместе с Господом, на нем благодатно пребывающим", - так объясняет учение Церкви св. прав. Иоанн Кронштадтский. "Помазанник, который управляет нами при особенном содействии от Духа Святого, есть помазанник, чрез которого управляет нами Сам Бог", - добавляет Макарий, Митрополит Московский[6].

 Если Царь уклонится от Православия и отпадет от Церкви, то он тем самым теряет священный характер своей власти как ставший противником Богу и лишается Церковью благодати своего Помазанничества как осквернивший это таинство. В этом единственном только случае, когда Царь изменил Божественному закону и перестал быть Помазанником, его подданные освобождаются от всяких церковных обязательств по отношению к нему. Священное Писание говорит, что когда Царь Саул преступил повеление Господне, пророк Самуил, как представитель ветхозаветной Церкви, по указанию Божию помазал Царя Давида "и почивал Дух Господень на Давиде с того дня и после … а от Саула отступил Дух Господень" (1 Цар 16:13-14). Законным Царем стал Давид, а Саул потерял божественное право царствовать над израильским народом. "Невозможно христианам иметь Церковь, но не иметь Царя", - пишет Антоний IV, патриарх Константинопольский, - "Оных только царей отвергают христиане - еретиков, неистовствовавших против Церкви и вводивших извращенные догматы"[7].

Всю совокупность учения о Православном Самодержавии Церковь кратко выражает в 11-ом анафематизме, провозглашаемом Ею ежегодно в неделю Торжества Православия: "Помышляющим, яко православнии Государи возводятся на престолы не по особливому о них Божию благоволению и при помазании на царство дарования Духа Святаго к прохождению великаго сего звания на них не изливаются: и тако дерзающим противу них на бунт и измену, Анафема!"

3. Православный Царь не является единственным, кто наделен Богом властью вести своих подданных через земную жизнь к вечному спасению. Такое же назначение в Церкви Христовой имеет и церковная иерархия. Царь и иерархия служат одной цели, но достигают её разными путями: церковная иерархия через внутреннее преображение человека, православный Царь через утверждение его внешней жизни на христианских началах. Различие методов Царя и иерархии вытекает из различия природ Царства и Церкви: первое есть установление земное и ограниченное рамками этого мiра, оно будет заменено на Царство Небесное после Второго Пришествия Христова; вторая же есть установление небесное, выходящее за временные и пространственные границы мiра сего. Если православное Царство есть лишь земной образ Царства небесного, то Церковь Христова есть Царство Божие на земле.

Ввиду общности задач Царства и Церкви между ними не может не возникнуть теснейшего единения, которое, однако, не переходит в слияние из-за различия их природ. Церковь и Царство призваны сосуществовать неслиянно и нераздельно по образу соединения божеского и человеческого естеств в Господе Иисусе Христе. В идеальном случае, когда все подданные государства являются членами Церкви, а все члены Церкви - подданными православного Царя, интересы Церкви и Царской власти становится невозможно различить. Такое совпадение видимых границ Церкви и Царства приводит к появлению особого духовно-государственного образования, называемого Христианской Империей.  В условиях Империи Царь зримо олицетворяет собою соединение церковного и государственного иерархических порядков, обладая достоинствами как главы государства, так и главы земной Церкви. Власть христианского Императора на земле это отображение власти Господа Иисуса Христа на небе, Который есть Великий Архиерей по чину Мелхиседекову, являющийся одновременно Царем царствующих и главой Церкви. Свт. Димитрий Ростовский говорит об этом так: "Лицо и сан Царя христианского на земле есть живой образ и подобие Христа Царя, живущего на небесах"[8].

 В падшем мiре осуществление идеала Империи является почти неразрешимой задачей. Случай Мелхисидека является уникальным, состоявшимся по особому промыслу Божию в неразрывной связи  с грядущим пришествием Христовым, которое он прообразовал.  В исторической практике совмещения одним человеком званий Царя и Первосвященника достигнуть не удавалось. В реальности приходится иметь дело с двумя видами властей: властью государственной, представленной православным Царём и его слугами, и властью церковной в лице представителей церковной иерархии. Совокупность принципов, на которых осуществляется взаимодействие этих властей, получила в  церковном учении именование Симфонии Церкви и Царства. 

При Симфонии Царская власть всю свою деятельность подчиняет одной цели - всеми государственными средствами содействовать Церкви в деле приведения народа в вечное Царство Христово. В свою очередь Церковь спасение своих членов ставит в неразрывную связь с верным служением Царской власти, содействует ей в решении государственных задач и стремится освятить и христианизовать все стороны государственной и общественной жизни.

Взаимоотношения двух иерархических властей в пределах сохранения симфонических отношений могут быть самыми разнообразными, но не должны нарушать следующие основополагающие принципы:

а) Независимость происхождения власти Царской и власти священства. Хотя Царь и приемлет освящение от Церкви в таинстве Помазания на Царство, но саму власть он получает не от Церкви, а от Бога. Ни Церковь сама по себе, ни тем более церковная иерархия не являются источником Царской власти. Равным образом, церковные иерархи свою священническую власть получают не от Царя, а от самого Господа Иисуса Христа через преемство рукоположений, восходящих к Апостолам.

б) Неравнозначность положений Царя и Первосвященника. В то время как Царь является единоличным носителем верховной власти в государстве, олицетворяющим собой всё Царство, никто из церковной иерархии, включая Первосвященника, не может обладать аналогичным статусом верховной церковной власти, олицетворяющей собой всю Церковь. Таковая власть в Церкви принадлежит исключительно Господу Иисусу Христу. С этой точки зрения Царская власть и власть священства принципиально неравнозначны, и в Симфонии Царства и Церкви Царь является ключевой и центральной фигурой, а Первосвященник - вспомогательной.

в) Царь не является носителем священнической благодати и совершителем таинств.

г) Хотя Церковь и имеет свою собственную структуру и органы управления, однако сам принцип Самодержавия, требующий единовластия, исключает возможность существования в одной монархии нескольких независимых властей, создающих ситуацию "государства в государстве". Поэтому церковное управление не может быть полностью самостоятельным и независимым от государственного. Такая свобода и самостоятельность в управлении могут быть предоставлены церковной иерархии только до определенного предела. Церковное управление не должно подменять государственного, а государственное церковного, однако верховная власть в государстве может быть только одна, и это власть православного Царя.

4. Существуют две исторически сложившиеся формы искажения Симфонии, называемые папоцезаризмом (папизмом) и цезарепапизмом.

Папизм представляет собой доктрину, где Царская власть признается подчиненной власти священства. Для папизма характерно стремление отождествить Церковь с Её иерархией (ересь клерикализма), а среди самой иерархии наделить Первосвященника (первого епископа) особыми божественными полномочиями, позволяющими ему единолично управлять Церковью, как епископ управляет своей епархией. В соответствии с такой установкой папизм усвояет Первосвященнику не только высшую церковную, но и высшую политическую власть, которую он временно передоверяет Царю для управления государством (теория "двух мечей"). В более мягких формах папизма место Первосвященника занимает церковная иерархия, но в любом случае в папизме Царь получает свою власть не от Бога, а от священства и ответственен перед последним за пользование этой властью. Папизм неизбежно приводит к возникновению параллельной государству независимой управленческой структуры, своего рода "государства в государстве", которое вступает в  борьбу с Царской администрацией за первенство власти. Опыт показывает, что  результатом такой борьбы является разрушение симфонических отношений и отделение Церкви от государства, что имеет гибельные последствия как для первой, так и для второго.

Другой формой искажения Симфонии является цезарепапизм. Для цезарепапизма характерна самодостаточность Царской власти, которая в своих действиях ни в чем не подчинена Церкви и рассматривает последнюю только как часть государства, занимающего определенную территорию. При цезарепапизме Царская власть свои цели не согласует с целями Церкви и Её вероучением, а наоборот требует такого согласования от Церкви, подчиняя Её в этом отношении государству. Носитель Царской власти при цезарепапизме теряет свое сакральное значение Помазанника Божия и становится светским владыкой. Он не нуждается в благословении Церкви на свое служение, не имеет перед Ней никаких обязанностей и даже вообще может не принадлежать к Ней. В конечном итоге цезарепапизм приводит к превращению Церкви в составную часть светского государства, где Она не играет никакой самостоятельной роли.

Исторический опыт показывает, что наиболее разрушительные для Православной Церкви последствия несет с собой папизм.

Цезарепапизм может по настоящему развиться только на почве протестантизма, отрицающего благодать священства и божественное происхождение церковной иерархии, а не в Православии, где никакой Царь не может вторгнуться в сакральную жизнь Церкви, не отрекшись сначала от своего Православия. Неправедный Царь может причинить Церкви внешнее насилие, но не может повредить Ея божественную природу, как не имеющий в Церкви никакой священнической власти и не обладающий вероучительным авторитетом только в силу своего Царского сана. Поэтому цезарепапизма, как догматически и идеологически обоснованной системы, в Православии никогда не существовало и не могло существовать. На практике цезарепапизм был безсилен повредить природу Церкви, а лишь причинял Ей внешние стеснения. 

Напротив, папизм  приводит к внутреннему перерождению Церкви, превращая Её из благодатного Дома Божия в человеческую организацию, в которой власть основана не на благодатном посвящении, а на особом иерархическом положении возглавителя организации. Последний для поддержания своей власти и единства организации вынужден обратиться к мерам принуждения, для чего либо подчиняет себе государственный аппарат насилия, либо создает свой собственный, внутрицерковный. В обоих случаях природа Церкви совершенно извращается, Она становится земной организацией, стремящейся подменить собою государство. Папизм принципиально несовместим с идеей Царской власти как самостоятельной силы, почему неизбежно вступает с ней в разрушительную борьбу, открывающую дорогу к власти как над Церковью, так и над государством антихристовым силам. Поэтому папистские настроения церковной иерархии представляют собой гораздо большую опасность для Церкви, чем стремление Царей к расширению своих церковных полномочий.

5. Основополагающим вопросом для правильного понимания Симфонии, а также истории Церкви в константиновскую эпоху является вопрос о месте Царя в Церкви. В отличие от папизма, причисляющего Царя к мiрянам и тем самым лишающего его, как и прочих мiрян, каких-либо церковных полномочий, Православная Церковь рассматривает Царское служение как разновидность священно-церковного, а самого Царя как особый церковный чин. "Всякий законный царь имеет священнический чин", - говорит св. Ириней Лионский [9]. Собор 448 г. в Константинополе приветствовал Феодосия II, как первосвященника и императора [10]. Отцы III Вселенского Собора признали в св. Маркиане священника и императора, победителя в войне и учителя веры. По общепризнанному церковному воззрению Царь является епископом внешних дел Церкви, который обладает всеми полномочиями епископов за исключением священнодействий. "За исключением священнодействий, Император совмещает в себе все остальные привилегии епископов, на основании которых его церковные распоряжения получают каноническую важность", - писал архиеп. Константину Кавасиле в XIII веке Болгарский архиеп. Димитрий Хоматин.[11]

В свой церковный чин Царь возводится через особое церковное таинство венчания на Царство, совершаемое за Божественной Литургией, которое включает исповедание Царем Православной веры, коронование Царя, помазание его святым мvром и причащение в алтаре по священническому чину. Находясь в достоинстве епископа внешних дел Церкви, Царь и в дальнейшем причащается наравне со священнослужителями только в алтаре. Особое положение Царя в Церкви подчеркивает и тот факт, что разрешение причащаться в алтаре распространяется и на особ женского пола, занимающих Царский престол, тогда как супруга Царя такой чести не удостаивается.

Венчанный на Царство Помазанник Божий соединяет в своем лице Церковь и Царство, приобретая сакральные черты священства и не утрачивая при этом функций главы государства. Св. Симеон Солунский, разъясняя, почему после мvропомазания Царь входит в алтарь и занимает место между священниками, говорит, что эта честь "дается Императору как помазаннику Господню и предызбранному Богом Царю христоименитого народа. Как благочестивейший, он и причисляется к освященным лицам в Церкви"[12].

Исторически церковные полномочия Царей не было строго обозначены и, за отдельными исключениями, канонически закреплены. В зависимости от обстоятельств они то расширялись до права издавать догматические и канонические определения и исправлять богослужебный порядок (св. Константин Великий, св. Феодосий Великий, св. Юстиниан), то сужались лишь до обязанности блюсти внешнюю безопасность и материальное благополучие Церкви, но никогда не оспаривались Церковью в принципе. "Царь занимает высокое место в Церкви", - пишет Антоний IV, патр. Константинопольский, - "он не то, что другие поместные князья и государи. Цари упрочили и утвердили благочестие во всей вселенной; Цари собирали Вселенские соборы; они же подтвердили своими законами священные каноны о благоустройстве христианской жизни, и много подвизались против ересей; наконец, Цари вместе с соборами определили порядок архиерейских кафедр и установили границы митрополичьих округов и епархий".[13]

Наглядное представление о месте Царя в Церкви дает расположение частиц на дискосе при совершении Проскомидии, которое символически изображает всю Церковь Христову. Частица, вынимаемая за Царя, уступает по размерам только богородичной частице и располагается  выше частиц, вынимаемых за патриархов. Поэтому знаменитый канонист патриарх Феодор Вальсамон утверждал, что "сила и деятельность Императора простирается и на душу и на тело подданных, тогда как Патриарх есть только духовный пастырь"[14], а архиеп. Болгарский Димитрий Хоматин писал, что "Император стоит выше соборных определений и сообщает им силу и действие. Он есть вождь церковной иерархии и законодатель по отношению к жизни и поведению священников; он имеет право решать споры между митрополитами, епископами и клириками и избирать на вакантные епископские кафедры ... Его постановления имеют силу канонов"[15].

Православное богословие в целом отвергает западную точку зрения на Симфонию Церкви и Царства как на публично-правовой союз двух независимых субъектов, регулирующих свои отношения посредством разного рода договорных соглашений. В Православии Симфония это не союз двух правовых единиц, а единый церковно-государственный организм, в котором нет различия между Церковью и Царством, а есть лишь распределение полномочий и обязанностей между духовной и государственной властями. Этот организм должен охватывать весь христианский мiр, а в идеале и всё человечество. При таком понимании Симфонии Царская власть не есть некая внешняя для Церкви сила, полномочия и область действия которой начинаются за  оградою Церкви, а сила, действующая изнутри самой ограды. Церковь и Царство соединены настолько тесно, что всё, осуждаемое Церковью, не имеет права на существование и в государстве, а враги государства признаются врагами Христа, а стало быть, и Церкви. При таком взгляде на Симфонию не остается никаких предпосылок для возникновения ни папизма, ни цезарепапизма, которые возможны лишь там, где Церковь и Царство понимаются как самодостаточные образования, связанные друг с другом не внутренними, а внешними связями.

6. События февраля-марта 1917 г нельзя рассматривать в отрыве от истории симфонических отношений Церкви и Царства в предыдущие столетия и того факта, что Русское Царство самодержавных Царей всегда осознавало себя духовным и историческим преемником христианской Византийской Империи в контексте концепции "Москва - Третий Рим". Это преемство идеалов Империи как всемiрного христианского Царства и православного Императора как  защитника и покровителя Вселенской Церкви красной нитью проходит через всю русскую историю, начиная с XV века, и даже XVIII век с его секулярными идеями не смог перечеркнуть эти идеалы, с новой силой проявившие себя в ХIX столетии.  Поэтому характер и основные проблемы церковно-государственных отношений Византии были унаследованы Россией, хотя в последней они и имели свои особенности.

При изучении истории этих взаимоотношений, как в Византии, так и в России, православный христианин обязан учитывать то обстоятельство, что подавляющее большинство исторических изысканий на эту тему написано во второй половине ХIX - первой половине ХХ века, т.е. в период широкого распространения антимонархического правосознания, массового разрыва с церковным Преданием и господства либерально-масонских исторических концепций. Общепринятый в современной исторической науке и церковной публицистике взгляд на отношения Церкви и Царства в Византии, при которых  Император стоял во главе Церкви, как на "цезарепапизм" сформировался в результате повсеместного усвоения (часто неосознанного) указанного модернистского, либерально-масонского, узкопартийного псевдо-церковного мiровоззрения.

7. Основой византийской системы церковно-государственных отношений, заложенной ещё св. Константином Великим, являлся взгляд на Царство и священство как на два различных вида служения, имеющих единый Источник и преследующих одну и ту же цель - Царствие Божие. Этот взгляд был развит св. Императором Феодосием Великим, официально закреплен в новеллах св. Императора Юстиниана и принят Церковью. Византийская Империя (Второй Рим) была наследницей языческой Римской Империи, от которой переняла её теократическую традицию соединения верховной политической власти Императора с его религиозной властью в качестве pontifex maximus. С обращением св. Императора Константина в христианство эта традиция получила христианское переосмысление. Если для язычников Империя являлась религиозной ценностью сама по себе, то для христиан ценность земной Империи состояла в её связи с Царством Божиим, когда земное царство является средством приуготовления к вхождению в Царство Небесное. Византия понималась как священная земная Империя, сохраняющая соотношение иконы и первообраза — Царства Небесного, и благочестивый ее Император представлял Бога перед людьми и людей перед Богом. Хотя в Христианской Империи Царь лишился своего божественного статуса, но сохранил сакральное, божественное значение своей власти, высшей целью которой стало служение Богу. Император перестал быть богом, но оставался носителем образа Божия на земле, сделался главой всего христианского мiра и отвечал перед Богом за спасение своих подданных. Поэтому, когда место языческого культа заняла Христианская Церковь, то Император сохранил в отношении Неё свое прежнее главенствующее положение и свои полномочия за исключением возможности священнодействовать и вероучительной непогрешимости.

 В языческой Империи божественный статус Императора делал его высшим законодателем и судией, неподчиненным никаким другим законам и судам. В христианской Империи высшим Законодателем и Судией являлся Господь Иисус Христос, а Император, хотя и продолжавший стоять выше человеческого суда и закона, сделался подвластным Закону Христову. В своем объяснении 18-го псалма св. Амвросий Медиоланский утверждает, что Императоры не должны подчиняться закону, однако, комментируя слова Пс. 51:4, тот же святитель говорит: "…хотя законы и находятся во власти Императора, и он может нарушать их без наказания, он все же должен подчиняться Богу"[16].  Положение Императора было в этом отношении настолько исключительным, что под анафему Церкви мог попасть любой церковный чин: папы, патриархи, величайшие богословы (Ориген), учителя-подвижники (авва Евагрий) и т.д., и только Императоры никогда не были официально осуждены Церковью, даже те из них, которые держались ереси.

Таким образом, в Византийской Империи Царь понимался как наместник Бога на земле, который утверждает Его Закон, он являлся единственным законодателем, при условии, что его законы согласуются с Законом Божиим. Император издавал законы по всем вопросам, включая и церковные, и эти законы принимались Церковью как обязательные правила, если, конечно, они не противоречили уже имеющимся канонам. Так, например, именно св. Император Юстиниан своими новеллами определил возраста, ранее которых невозможно рукоположение в епископский, пресвитерский и диаконский сан, и эти правила действовали в Церкви задолго до того как Она закрепила их в канонах. Церковь, хотя и могла управляться по своим правилам, но они не были узаконены, пока Император не утвердит их. Сборники церковных законов в Византийской Империи носили характерное название Номоканонов, от слов nomos - закон (императорский) и kanon - правило (соборов или Отцов).

 Только Император мог придать решениям церковных соборов силу закона. Даже такие чрезвычайные церковные органы как Вселенские Соборы созывались исключительно по желанию Императоров, а зачастую и по их инициативе для общецерковного обсуждения тех или других вопросов. Император назначал время и место для составления таких Соборов, нередко председательствовал на них и закрывал их по разрешению тех задач, для которых они созывались, а равным образом принимал меры к поддержанию порядка на соборах.

Императорская власть являлась центром не только государственного, но и церковного единства. Сама Церковь, как кафолическая и всеобщая, видимые границы которой совпадают с пределами Римской Империи, не могла обойтись без общепризнанной центральной власти, которая бы олицетворяла единство Церкви, решала бы важнейшие церковные дела, и издавала бы важнейшие церковные распоряжения. Такой властью не могли быть высшие епископы (патриархи, папы) потому, что власть каждого из них в отдельности простиралась лишь на определенный территориальный округ. Не могли быть таковой властью и Вселенские соборы, потому что это был институт чрезвычайный, а не постоянный, решавший к тому же вопросы веры и отчасти церковного законодательства, а не вопросы управления.  Поэтому в Византийской Империи центром постоянной общецерковной власти, пекущейся о всей Церкви, издающей законы и распоряжения, обязательные для всех церковных инстанций, естественным образом стала императорская власть. Свт. Лев, папа Римский, в письме к  Императору Льву I-му так определяет полномочия Царя: "Царская власть сообщена тебе не только для управления мiром, но особенно для охранения Церкви, чтобы ты, обуздав некоторые дерзости, и добрые постановления защитил и истинный мир восстановил там, где было возмущение"[17]. Император стоял во главе как государственного, так и церковного порядка, и в отношении к нему епископы были такими же помощниками в области духовного управления, какими были высшие царедворцы в области светского. За первым епископом (папой, патриархом) признавался нравственный и духовный, но не юридический авторитет.

Когда внутри Церкви возникали серьезные разногласия по различным вопросам, в обязанность Императора входило созвать собор и, председательствуя на нем, решить вопрос, придав ему силу закона. Эта система не была идеальна, как не может быть ничего идеального в падшем мiре, но она была оптимальна как с теоретической, так и с практической точек зрения. Все епископы имели равную власть по благодати, и поэтому ни один из них не мог претендовать на главенство. Главенствующее положение самим ходом событий приобрел Император — Государь всей христианской Вселенной. Церковь должна быть единой в вероучении, а государство являлось опорой этого единства. Поэтому естественно и логично, чтобы во главе государственного и церковного порядка стоял один человек - православный Император. Возражения против такого положения вещей и проповедь о превосходстве священства над Царством раздавались или из рядов преследуемых Царской властью еретиков (Донат, Несторий, монофизиты) или только тогда, когда, как в иконоборческие времена, Императорская власть в силу разных причин оказывалась не на стороне Православия.  В остальное же время в отношении статуса Императорской власти господствовало единодушное согласие в том, что св. Григорий Палама выразил словами: "Ты судил им царствовать над жребием твоим и над земной Церковью Твоею. Ты поставил их защитниками Церкви, покровителями Твоего наследия, хранителями нашей веры в Тебя"[18]. Исключительное положение Императора отразилось и в иконографической традиции: вплоть до XIX века на иконах Вселенских Соборов Император изображался во главе и выше всех иерархов, причем даже тогда, когда он исторически на Соборе не присутствовал.

8. Противоположные принципы церковно-государственного устройства Империи пытался утверждать на Западе Римский первосвященник - Папа. Римские первосвященники в силу ряда исторических причин, а также принятого ими догмата о первенстве апостола Петра над другими апостолами и о преемстве Римского епископа в правах апостола Петра встали на ту точку зрения, что общепризнанным центром церковной власти, обеспечивающим единство Церкви, должен быть не Император, а Римский епископ.

Мысли о превосходстве духа над материей, души над телом, небесного над земным, священства над царством, высказывавшиеся как на Востоке, так и на Западе, в разное время разными лицами по разным поводам, были возведены Западным богословием в целую систему, при этом государство и Царская власть достаточно произвольно отождествлялись исключительно с земным, а Церковь и священство исключительно с небесным. Если на Востоке тезис о превосходстве священства над царством понимался только в духовном смысле, в контексте протеста против вмешательства императорской власти в вероучительные и догматические споры, то в Риме он стал пониматься как главенство Римского престола и в политической области. В представлениях западного христианства земное государство есть явление греховное по своей сути и останется таковым всегда, если не поставит себя на службу государству небесному, т.е. Церкви.  Это понимание Церкви именно как государства, как единой монархии, в которой все духовное господствует над всем светским, является отличительной особенностью Римского богословия. Церковь при таком понимании есть общество неравное: клир в этом монархически устроенном обществе есть высшее сословие, наделенное особыми чрезвычайными дарами Божией благодати и имеющее исключительную способность и исключительное право учить, освящать и управлять, тогда как мiряне суть низшее сословие, повинующееся клиру. Главой этой духовной монархии является Римский папа, которому предоставляется вся полнота власти. В совокупности с воззрением на Императорскую власть как на чисто светскую власть, за которой не только отрицается всякий духовный и священный характер, но и самостоятельное назначение - быть органом божественного мiроправления, такой подход к проблеме церковно-государственных отношений привел Римских епископов к следующим выводам:

а) Императоры и короли являются мiрянами, а значит, они не могут иметь какой-либо правительственной власти в Церкви. Императорская власть должна была устранена от участия в замещении епископских кафедр, издании церковных законов и созыве церковных соборов. Соборы должны созываться только папами, и санкцию соборным постановлениям должны давать тоже только папы. Императорская власть не может привлекать клир к светскому суду, и вообще каким бы то ни было образом вмешиваться в духовные дела, при этом граница между духовными и недуховными делами определяется исключительно усмотрением духовной власти.

б) В делах государственных Император должен руководствоваться законами, учением и указаниями Церкви, или, что то же самое, представляющего Церковь священства, без послушания которому никто не может спастись. Иными словами, воля Божия, которую должен исполнять Император, есть воля Церкви, а воля Церкви есть воля священства, которую в совокупности олицетворяет и выражает Римский первосвященник. В руках его находятся те два меча, духовный и светский, о которых говорится в Евангелии (Лук. XXII, 34 и сл.) и которые якобы были переданы Спасителем св. апостолу Петру. Но непосредственно Первосвященником осуществляется только власть духовного меча, а светский меч Христос повелевает Первосвященнику вложить в ножны и передать его Императору, который должен действовать им как защитник Церкви, но руководствоваться при этом не своим разумением, а следуя указаниям Первосвященника.

в) Симфония Церкви и Царства, выражающаяся в единстве государственного и церковного порядков, возможна только в том случае, если во главе того и другого порядка встанет Римский епископ. Политическая власть Императора не имеет самостоятельного источника, она проистекает из власти Римского Первосвященника. Только в силу церковного помазания и коронования императорской короной, возлагаемой Папой на Императора, последний получает свою императорскую власть. Образно говоря, светская власть светит не собственным светом, а заимствованным, подобно тому, как из двух поставленных Богом небесных светил,  солнца и луны, последняя заимствует свой свет от первого.

г) Законы, издаваемые Императорской  властью в противоречие церковным требованиям, могут быть отвергнуты Папой, как недействительные. В случае неисполнения требований Церкви (т.е. Папы) Императорской властью последняя может быть, по усмотрению Папы, передана другому лицу. Император или король, уклонившиеся от правого пути, могут быть лишены своей должности, а подданные их могут быть освобождены от присяги на верность в отношении к ним.

Для обоснования данных положений Римские первосвященники привлекли не только извращенно толкуемые места Писания, но и целый ряд исторических фальшивок, вроде подложного "Константинова дара" или "Лжеисидоровых декреталий", в которых доказывалось превосходство власти Пап над Царской властью. Но, несмотря на значительную теоретическую проработку, все эти положения не могли быть осуществлены, пока власть византийского Императора распространялась и на западные области Империи, а Церковь оставалась единой. Только с захватом западных провинций Империи германскими племенами франков и появлением там новых государств, что совпало по времени и с расцветом иконоборчества в Константинополе, Римские епископы получили возможность для практического претворения в жизнь своих идей.  После коронации Папой вождя франков Карла Великого Императором Западной Империи и политического, а затем и церковного разрыва с Византией, на Западе началось созидание всемiрной иерократической Империи на указанных выше принципах.  Эта попытка построения Симфонии на изначально порочных основаниях закончилась исторической катастрофой: борьбой за власть Пап и Императоров, следствием которой явилось сначала господство на Западе идей цезарепапизма, как своего рода реакции на папизм, а затем, как логичное развитие идей цезарепапизма, - и совершенное разрушение церковно-государственного единства. Последовало  отделение Церкви от государства, с превращением последнего из христианского в масонско-демократическое, и полное вытеснение религии из публичной сферы в частную жизнь граждан. Судьба Западной церкви и западных монархий убедительно показывает, что никакой альтернативы Симфонии в том виде, в каком она сложилась в ранне-византийский период Империи, ни исторически, ни практически не существует.

9. Главными проблемы Симфонии в Византийской Империи являлись переоценка Императорами своих церковных полномочий и сильные папистские настроения Константинопольских патриархов, занявших господствующее положение в церковной иерархии после захвата восточных Патриархатов арабами и политического разрыва Рима с Константинополем.

Император не мог не заботиться о единстве Церкви и о поддержании в Ней порядка: церковные разделения означали и разделения в Империи. Религиозное сознание Империи не знало самого понятия "внутренних" дел Церкви, в реальности они не могли быть отделены от "внешних" дел государства. Не византийский "деспотизм" и не стремление к "цезарепапизму" заставляли Императоров часто и решительно вмешиваться в церковные дела, а печальная необходимость. Сплошь и рядом при возникновении тех или иных споров епископы не могли договориться между собой, разделяясь на несколько враждующих группировок. Раз за разом Императоры должны были вмешиваться, чтобы примирить их или сделать выбор между ними, при этом зачастую сами епископы просили или даже требовали от Императора такого вмешательства. Но среди ожесточенного столкновения религиозных партий Императоры нередко оказывались на стороне неправомыслящей партии, которую они считали православной, и обращали карательный аппарат Империи против православных, которых ошибочно принимали за еретиков. В других случаях, в основном перед лицом внешней угрозы, требующей церковно-государственного единства, Императоры сознательно стремились своими указами в принудительном порядке примирить религиозные взгляды партий и прекратить споры. Такая политика неизбежно приводила к конфликту и преследованию  защитников Православия, не желавших поступиться истиной ради единства. Наиболее известны случаи св. Афанасия Великого, св. Максима Исповедника и св. Феодора Студита.

Но, несмотря на  этот недостаток Имперской системы, никакой реальной альтернативы ей не существовало, если не считать "альтернативой" Римский папизм. Имперская система, созданная свв. Феодосием Великим и Юстинианом, предоставляла Вселенской Церкви единственно  возможный механизм соборного принятия решений по важнейшим догматическим и вероисповедным вопросам и обеспечивала единство Церкви. Это осознавалось всеми, и те же самые лица, кого возмущали преследования православных со стороны Императора и его "вмешательство" в церковные дела, охотно прибегали к помощи императорской власти и требовали "вмешательства", когда нужно было принять административные меры против еретиков, ибо без помощи государственной власти очистить Церковь от ересей и пресечь еретическую проповедь было просто невозможно.  Гарантией же от цезарепапизма Императоров служила их принадлежность к Церкви, на Писание, Предание, каноны, соборы и таинства  Которой Императоры не считали себя вправе посягать, страшась лишиться как царского венца, так и вечного спасения. Императоры, хотя и осознавали себя ставленниками Божиими, но ни сами себя не считали непогрешимыми, ни никто другой их таковыми не считал.

10. Вторая опасность для Симфонии исходила от некоторых Константинопольских патриархов, которых соблазнял пример Римских епископов, сосредоточивших в своих руках высшую церковную власть и подчинивших себе западных государей. Эти патриархи не желали удовлетворяться теми широкими полномочиями государственного характера, которыми они были наделены в византийском церковно-государственном организме, а претендовали на равное положение с  Императором или даже стремились возвыситься над ним. Аргументация в пользу духовного и политического превосходства Константинопольских патриархов над Царями опиралась  примерно на те же доводы, что и у римских папистов, и на те же исторические фальшивки ("Константинов дар" и пр.), что и на Западе. Особенную опасность византийский папизм приобрел в последний период существования Империи, когда после отпадения Рима и потери территорий трех восточных патриархатов столичный Патриарх оказался фактически первым епископом Империи.

В ряде документов этого времени наблюдается постепенное переосмысление отношений Церкви и Царства, и в Симфонии Царя и Церкви место последней начинает занимать Патриарх. Фигура Патриарха у византийских папистов приобретает исключительное значение. Он признается, ни много ни мало, земным олицетворением Спасителя, ему принадлежит исключительное право суда и управления всей Церковью, а также право толкования церковных постановлений и правил Вселенских Соборов. Император, как лицо якобы светское, не имеет в Церкви никаких прав, у него есть лишь политическая власть, а духовная принадлежит Патриарху. В ведении Царя находятся только тела граждан, в ведении же Патриарха их души. Поскольку превосходство души над телом было аксиомой, не подлежавшей никаким сомнениям, то отсюда византийские паписты делали вывод о превосходстве священства над царством, Патриарха над Царем и даже о признании Патриарха источником политической власти. Восточные "папы" точно также как и Римский епископ претендовали на единоличное управление всей Церковью и безусловное признание своего высшего вероучительного авторитета, а по отношению к государству по примеру Папы  требовали от Царской власти подчинения себе и вступили с ней в борьбу. В пылу этой борьбы константинопольский папизм совершенно не отдавал себе отчета в том, что его противоборство с Царской властью подрывает силы последней и тем самым ставит под угрозу существование самой Империи, крушение которой в первую очередь ударит именно по Церкви, ибо оставит Её беззащитной перед лицом воинствующего ислама.

Окончательного торжества папизма и разрушения Симфонии на Востоке не произошло только потому, что восточные кандидаты в "папы" почти всегда встречали мощное противодействие в лице благочестивых Императоров. В этом отношении Императоры, хорошо осознававшие божественное происхождение своей власти и обязанность быть блюстителями Церкви, играли роль Удерживающих не только внешние силы зла, но и силы внутрицерковного отступления в лице честолюбивых архиереев, желавших быть "викариями Христа".

Хотя восточный папизм и был мягче западного, однако, его несостоятельность  в качестве альтернативы традиционной Имперской системе и его разрушительный не только для государства, но и для Церкви характер не подлежат никакому сомнению. Это особенно стало ясно после падения Византийской Империи.  В этот период восточный папизм, уже не сдерживаемый императорской властью, получил возможность воплотить свои мечты в жизнь. Под властью турок Константинопольский патриарх, сохранив свой титул "вселенского патриарха" и власть над остальными поместными Церквами, приобрел и статус гражданского правителя всех православных христиан Османской империи. К удивлению самих теоретиков папизма практическим результатом этого стало духовно-нравственное разложение Церкви: открытая и всеобщая симония (продажа церковных должностей, включая и патриарший престол), частая смена Патриархов (только в XVIII веке за 73 года в Константинополе сменилось 48 патриархов), денежные поборы с населения в пользу епископов и т.п. 

Таким образом, борьба Римского папы и Константинопольского "вселенского патриарха" с Императорским престолом за ложно понимаемую "независимость" Церкви явилась одним из решающих факторов крушения Византийской Империи — Второго Рима. Если Римский папизм разрушал Византию внешне, организовав на Западе собственный вариант Империи и навязав её государям извращенную систему церковно-государственных отношений, то Византийский папизм своей борьбой за "права Церкви" убивал остатки Империи изнутри. "Свобода" и "независимость" от Императорской власти дали восточным "папам" не свободную Церковь, а церковно-гражданское гетто, находящееся под игом иноверцев. "Свободная" Восточная церковь смогла выжить в последующие века исключительно благодаря заступничеству, покровительству и помощи Самодержавной власти Русских православных Царей и Императоров.

Часть II

11. После падения Византийской Империи во всем мiре осталось только одно православное государство - Московская Русь. К Русскому Царству как единственному оплоту Православия обращаются взоры всех православных христиан, и русский Государь самой силою событий выдвигается на роль защитника и покровителя Вселенской Церкви. Выражая общую мысль, константинопольский патриарх Иеремия писал Царю Феодору Иоанновичу: "По истине в тебе, благочестивом Царе, пребывает Дух Святый, и ты один под небесами именуешься христианским Царем во всей вселенной у всех христиан".

Русская религиозная мысль, ещё до того как за московскими князьями официально утвердился титул Царей, уже сформировала представление о Москве, как о Третьем Риме, получившим историческую миссию быть единым христианским царством во всей Вселенной и духовным наследником обоих ветхих Римов. К тому моменту, когда Иоанн IV Грозный первым из русских Государей принял титул Царя и венчался на Царство по чину венчания византийских Императоров, это духовно-историческое преемство с Византией стало общепризнанным.

Из взгляда на московского Царя, как на преемника византийских Императоров, само собой вытекало, что и для русской Церкви наступил период существования с самодержавной властью православного Государя на византийских основах. Симфония Церкви и Царства в Русском исполнении практически целиком воспроизводила основные принципы Симфонии византийской. Как и в Византии, Царская власть простиралась вообще на все стороны церковной жизни, так что нельзя указать какую-либо область, или какой-либо род церковных дел, которые были бы принципиально изъяты из компетенции Царской власти.

Постановления стоглавого собора 1551 года ясно показывают, что вопросы церковных обрядов, канонизации святых, установления праздников, церковной дисциплины, монастырского благочиния, церковно-юридического законодательства, созыва соборов, замещения епископских кафедр и многие другие входили в круг попечения Царской власти. В тех случаях, когда открывалась какая-нибудь ересь, московский Государь действовал против нее по образцу византийских Императоров, собирая вместе всех "сущих под его областию" (т. е. властью) епископов для осуждения ереси на соборе, точно также как осуждались ереси на древних Вселенских Соборах. Единственное серьезное различие состояло в том, что в Византии, где догматическое учение Церкви ещё только вырабатывалось, Император не считал возможным оставаться в стороне от процесса формулирования церковных догматов, и не только созывал соборы епископов, но и издавал свои собственные религиозные эдикты. Для московского же Царя (как и для его епископов) существовали лишь право и обязанность хранить Православие в том виде, в каком оно было получено Русской Церковью из Византии.

В делах церковного управления Государь действовал вместе с представителями высшей духовной иерархии: с московским митрополитом (затем патриархом) и собором епископов. Учреждение патриаршества произошло по инициативе Царской власти и логически выводилось из того, что в Симфонии Церкви и Царства на место византийского Императора заступил московский Царь, соответственно он должен иметь при себе и Патриарха, который был в византийской Имперской системе.

Таким образом, в древней Москве главную роль во всей церковной жизни играл Государь, без воли и согласия которого не могло осуществиться ни одно серьезное мероприятие, в частности не мог состояться ни один церковный собор, а равно и соборные постановления без его одобрения не могли получить силы закона. В Москве XV-XVI веков господствовало представление о Царе как о  лице, которому принадлежит всецелое попечение не только о делах государственных, но в равной мере и о делах церковных. Царь есть единственный источник всякого закона, как гражданского, так и церковного, так как он есть наместник Бога на земле и его Господь, как Своего наместника, обязал заботиться не только о государстве, но и о Церкви. Преп. Иосиф Волоцкий это древне-московское понимание роли Царя выражает так: "бози бо есте (цари) и сынове Вышняго... Царь убо естествомъ подобенъ есть всемъ человекомъ, властію же подобенъ есть вышнему Богу... Господь Богъ устроилъ царя въ свое место, и посадилъ на царскомъ престоле, судъ и милость предалъ ему, и церковное и монастырское, и всего православнаго государства и всея рускія земли власть и попеченіе вручилъ ему"[19]. Собор 1660 года о Царе говорит так: "ему же (царю) свою Церковь Господь преда, и закону ея поучатися день и нощь научи на устроеніе и возгражденіе сущимъ подъ рукою людемъ... Царь Боговенчанный, паче же благочестивый, православный и христолюбивый, есть благочинный раздаватель чина; ему, яко благочинному чина раздателю, о благочиніи церковномъ, о боголепномъ православныя церкве апостольскія благостроеніи же опасно пещися и тщатися всегда подобаетъ..." [20].

Поэтому московские Государи в сознании лежащей на них ответственности за Церковь считали себя призванными и обязанными иметь постоянный верховный надзор над всей церковно-религиозной жизнью народа, руководить всеми действиями высших церковных властей и наблюдать, чтобы эти действия всегда были согласованы с божественным законом, охранителями и исполнителями которого являются Цари. Именно исходя из высокого византийского представления о Царях как о наместниках Бога на земле и защитниках Вселенской Церкви за московскими Государями закрепилось право, минуя все церковные власти и учреждения, предпринимать свои собственные меры к упорядочению, исправлению и улучшению церковной жизни.

12.  Организация в России церковно-государственной жизни на византийских основах принесла с собой и все основные проблемы Симфонии, существовавшие в Византии. Но если проблема силового вмешательства Царей в догматические и вероучительные споры не могла иметь на Руси большого значения, поскольку русские Цари сами не считали себя вправе на такое вмешательство, то проблема папизма просто не могла не возникнуть.

Изначально московский Царь не имел за собою того исторического прошлого, которого имели римские и византийские Императоры. Последние могли опираться на свой исторический статус pontifex maximus, из которого вытекала традиция теократического соединения императорской власти с верховной церковной властью. Эту традицию не оспаривала и сама церковная иерархия. Церковные же права московского Государя опирались лишь на сознание своего долга служить Богу и Церкви всеми государственными средствами, находящимися в его распоряжении, ибо за неисполнение этого долга самому Царю грозил гнев Божий. Благочестивые русские Цари управляли Церковью, исходя не из принципа власти, а из чувства нравственного долга и обязанности, о которых напоминала ему церковная иерархия и перед нравственным авторитетом которой они склонялись.

Кроме того, в период удельно-вечевой раздробленности и особенно в монгольский период Церковь фактически была единственной силой, объединяющей Русь, тогда как государственная власть Великих Князей была подчас настолько слабой, что держалась почти исключительно на авторитете Церкви.  Церковь оказала неоценимую услугу Русскому государству в деле его становления, поэтому власть и авторитет архиереев Русской Церкви были долгое время чрезвычайно высокими. Само возникновение русской православной монархической государственности в значительной мере стало возможным лишь благодаря целенаправленной деятельности Церкви в лице выдающихся представителей Ея иерархии и таких Ея учреждений как монастыри.

Однако когда эти усилия увенчались успехом, и Русское государство стало единой самодержавной монархией, Церкви пришлось волей-неволей признать власть и верховенство Московского Государя, за Самодержавие которого Она сама и боролась. Пришло время, когда церковная иерархия должна была поступиться своей былой властью и занять по примеру Византии положение, соответствующее Симфоническим отношениям. "Когда Россия была погружена в невежество, раздиралась междоусобиями, угнеталась игом татар, — пишет святитель Игнатий Брянчанинов, — естественно, что Духовенство занимало в ней самое важное место, связывало между собою отдельные части, входило в дела государственные: Духовенство было пестуном и воспитателем младенчествовавшей России. Столько же естественно, что оно по учреждении единодержавия постепенно устранялось от вмешательства в государственные дела, ограничиваясь заведыванием дел, собственно духовных".

Естественно, что среди части русской иерархии, привыкшей по традиции считать себя значительной политической силой, не могло не возникнуть оппозиции такому положению дел. Но в новых условиях церковно-государственных отношений эти притязания иерархов на былую самостоятельность и реальную политическую власть не могли породить ничего кроме папизма со всеми его разрушительными последствиями. Чем больше укреплялась на Руси византийская церковно-государственная система и власть Самодержавного Государя, тем сильнее звучали голоса о превосходстве священнической власти над Царской, пока, наконец, в царствование Алексея Михайловича, Патриарх Никон открыто не бросил вызов Царской власти, предложив свою собственную концепцию церковно-государственных отношений.

13. Патриарх Никон был первым в русской церковной истории папистом, открыто провозгласившим принцип верховенства власти Первосвященника над властью Царя. Имевший самые смутные представления о византийских принципах Симфонии, плохо представлявший, в чем же заключаются действительные интересы Церкви в Самодержавном монархическом государстве, Патриарх Никон вступил в священную, как ему казалось, борьбу с Царем во имя преобладания Церкви, как Царства Небесного, над государством, как Царством земным.

Ошибочно принимая власть Помазанника Божия за власть светскую, Патриарх Никон отверг государственной идеал теократии, которым до сих пор жили Византия и Москва, и выдвинул взамен принцип иерократии, не осознавая, что вступает на проторенный западными папистами путь, в конце которого - разрушение Симфонии, гибель государства и порабощение Церкви Ея врагами.

Полемизируя с Царем, Патриарх Никон воспроизвел буквально все классические аргументы папистского богословия вплоть до теории "двух мечей" и подложных "лжеисидоровых декреталий". Совершенно в латинском духе Никон отрицал за Царской властью какое-либо самостоятельное духовное значение, и доказывал самодостаточность священства, которое "царства преболе есть".  Не от Царства священство начало приемлет, а от священства на царство Цари помазуются, утверждал Никон. Священство есть власть первоначальная, Царство - власть производная. Царь пред помазанием должен произнести исповедание веры, а Первосвященник, выслушав это исповедание, судит о том, право ли верует Царь, и достоин ли получить Престол. В полном соответствии с доктриной "двух светил" Римского папы Иннокентия III (1198–1216), Никон учил, что Царская власть - это луна, заимствующая свой свет от солнца, а архиерейская власть - солнце, благодаря которому и Царь становится светилом. Вслед за западными папистами Патриарх Никон считал Царя мiрянином, который не имеет никакой власти в Церкви, а только обязан действовать своим мечом против врагов православной веры, когда того потребуют архиерейство и все духовенство. Причисление Царя  к мiрянам привело Никона к мысли сократить число просфор, на которых служится Божественная Литургия, с семи до пяти, исключив в том числе отдельную просфору, из которой вынималась частица за Царя, и повелев вынимать эту частицу из общей просфоры для живых.

Сам Патриарх Никон не скрывал источника, из которого он почерпнул свои рассуждения: "Папу за доброе отчего не почитать?" ответил он на обвинения одного из своих судей на Соборе 1667 г. Никон свято верил в подлинность доказанных исторических подделок, таких как "Вено Константиново" (где Константину Великому ложно приписываются слова о превосходстве священнической власти над царской и рассказываются басни о том, как святой Император добровольно стал конюшенным у Римского папы) и повелел включить "Вено" в состав печатной Кормчей.

Папизм как учение имеет свою четкую внутреннюю логику, которой не смог избежать и Патриарх Никон. Эта логика закономерно привела его к идее византийских папистов о Патриархе как земном образе Христа, и епископах - как образах апостолов, откуда он сделал вывод, что Патриарх и епископы суть разные степени священства, до чего не договаривались ни константинопольские "папы", ни сами католики. Началось постепенное свертывание соборного начала в Церкви и установление в Ней патриаршего всевластья. Никон единолично, без соборного обсуждения, назначал, низлагал, запрещал и судил архиереев и архимандритов.

Следуя той же неумолимой логике папизма, Никон для укрепления верховной власти Патриарха начал отстраивать свою собственную, параллельную государственной и независимую от неё, структуру церковно-гражданского управления, создавая тем самым гибельное для страны двоевластие. Никон настаивал на том, что жизнь Церкви не подлежит никакому надзору и контролю со стороны Царя, а патриарший чин не подлежит царскому суду.  В этом отношении Никон настолько увлекся, что фактически стал отрицать за Царем право судить своих подданных, если они принадлежат к церковному клиру. "Откуда ты принял такое дерзновение, - писал он Царю, - сыскивать о нас и судить нас? Какие законы Божии тебе велят обладать нами, рабами Божиими? Не довольно ли тебе судить людей царствия мiра сего?"

Утверждаемый Патриархом Никоном параллелизм властей подрывал сам принцип Самодержавия, как единоличного и единоначального правления, и однозначно вел к разрушению Симфонии и распаду государства, повторяя в этом отношении судьбу всех папизмов. Никон требовал для Церкви статуса государства в государстве, а для Патриарха - власти неограниченной, самодержавной. При этом характерным было стремление Никона и сочувствовавших ему архиереев выйти из подчинения Царской власти, но при этом сохранить за собой все полученные от неё мiрские права, привилегии, и другие преимущества.

Патриарх Никон в истории Русской Церкви занимает исключительное положение. Именно ему принадлежит авторство русского варианта папистской доктрины, которая, не подвергаясь существенному пересмотру, с тех пор владела умами и сердцами наиболее честолюбивых русских архиереев вплоть до революции 1917 г. Все последующие эпигоны "православного папизма" в России неизменно вдохновлялись идеями Никона и свои теоретические построения, так или иначе, выводили из доктрины Никона, развивая её в частностях, но ничего не меняя в её основах. Наиболее емко основные положения этой доктрины в области церковно-государственных отношений можно сформулировать следующим образом:

а) Церковь есть установление Божественное, вечное и святое, а государство – установление человеческое, временное и греховное. Обращение Императора Константина Великого в христианство ничего в природе государства  не изменило. Христианская империя остается тем же царством мiра сего, как и нехристианская, а христианский Царь по отношению к Церкви является всего лишь светской властью.

б) Если Царство признает себя христианским, то оно обязано предоставить церковной иерархии самые широкие права и материальную основу для полной самостоятельности. Церковная иерархия должна иметь статус экстерриториальности, и за ее деятельностью не может быть никакого контроля и надзора со стороны государственной власти. Как лицо светское Царь не имеет право вмешиваться в дела Церкви.

в) В делах государственных Цари, как верные сыны Церкви, должны следовать тому, чему учит Церковь. Голосом же последней является Первосвященник и вообще иерархия. Царь есть мiрянин, и как всякий мiрянин, желающий спастись, он должен  во всем, не исключая и дел государственных, оказывать послушание  иерархам, которым сам Господь дал божественное право "вязать и решать".

14. Для умиротворения поднятой Патриархом Никоном смуты Царь Алексей Михайлович вынужден был созвать специальный Собор и пригласить на него восточных патриархов, поскольку Патриарх Никон власти русских архиереев над собой не признавал, а считал, что судить его может только Вселенский Собор. Государь, справедливо полагая, что у него не может быть подданных, ему не подвластных, и что в самодержавном государстве не может и не должно быть двух начал, попросил Собор сформулировать основные принципы Симфонии, которые бы обеспечили гармоничное существование Церкви и государства и устранили в будущем возможность конфликтов, подобных никоновскому.

Однако вопреки ожиданиям Царя Собор, осудив самого Никона и его претензии на главенство в государстве, фактически взял под защиту порочную никоновскую идею о двух параллельных и равноправных властях в государстве: царской и патриаршей. "Да будет признано, что Царь имеет преимущество в делах государственных, а Патриарх - церковных", - решил Собор. Папистские идеи Патриарха Никона явились для русских архиереев чрезвычайным соблазном, а богословского противоядия латинской отраве, подаваемой  в православной оболочке, на тот момент ещё не было. Незнание типичных для Симфонии искушений (из-за детского возраста последней в России) и богословское невежество большинства русских иерархов не позволили им разглядеть огромную опасность, таящуюся в никоновских идеях. Русский епископат встал на защиту "заветов" Патриарха Никона и гордился его "завоеваниями", в ослеплении не видя, что эти "заветы" не несут ничего кроме разрушения церковно-государственного единства и в будущем обязательно должны вызвать ответную реакцию со стороны государства.

Принятая соборная формула имела самые губительные последствия. Выработанное веками традиционное понимание Симфонии как неслиянного и нераздельного единства Церкви и Царства в одном церковно-государственном организме, возглавляемом Царем - Помазанником Божиим, она подменила идеей двух независимых начал - церковного и "светского", которые ради общего блага должны заключить между собой  союз с разграничением сфер влияния каждого начала. Византийская идея вселенского единства Царства и Церкви уступала место западной концепции разделения на государственную и церковную организации со своими полномочиями и компетенциями. Этой чисто западной идее союза двух организаций для полноты не хватало лишь её юридического оформления в виде договоров и соглашений, в которых бы четко были расписаны права каждой из сторон и их взаимные обязательства друг перед другом. Лишь по причине того, что в России в то время юридическая наука и государственное право были совершенно не развиты, Собор и не смог указать никаких четких правовых формул для такого союза, ограничившись самой общей и двусмысленной фразой о преимуществе одной из сторон в делах церковных, а другой - в делах государственных, которую можно было толковать как угодно. 

В отдаленной перспективе плоды ошибочного соборного решения должны были быть катастрофическими. Вслед за разделением компетенций царской и церковной властей неизбежно должно было рано или поздно последовать и взаимное отделение целей государства от целей Церкви. Завершиться этот процесс должен был, как и на Западе, полным крушением Симфонии, отделением Церкви от Царства с превращением первой в "религиозную организацию", а второго - в светское государство, исповедующее принцип "свободы совести".

Преемники Патриарха Никона Патриархи Иоаким (1674-1690) и Андриан (1690-1700) совершенно не чувствовали грядущей опасности, напротив, с усердием продолжали дело Никона, не переставая повторять речи о превосходстве  власти священства над властью Царства.

Патриарх Иоаким всю свою энергию направил на выполнение намеченной Никоном программы создания "государства в государстве" со своей независимой администрацией, своим законодательством, чиновниками, судом, финансами, земельным фондом, крепостными крестьянами и налогообложением.  До "идеала", осуществленного на Западе Римскими папами, не хватало только своей монеты, своего войска и своих послов в заграничных странах. При этом в полном противоречии с основополагающими принципами Симфонии, но зато в полном соответствии с новым принципом "разделения властей", деятельность Патриарха Иоакима протекала не в русле сотрудничества с царской властью, а в русле противоборства с нею, в постоянной борьбе с царской администрацией за "права Церкви".

Патриарх Андриан продолжал по примеру своих предшественников проповедовать папистскую формулу взаимоотношений Церкви и Царства. В своем "Увещании к пастве", написанном вскоре после вступления на патриарший престол, он слово в слово повторяет латинскую теорию "Двух мечей" с господством меча церковного над мечом светским. "Два начальства устроил Бог на земле, священство, глаголю, и царство", - пишет Андриан, - "Царство власть имать точию на земли, ... священство же власть имать и на земли и на небеси". Не Царь, а Патриарх есть глава всей христианской Вселенной. Патриарх есть образ Христов, а все православные суть его духовные сыновья и послушники: цари, князи, вельможи, воины, "всякий возраст и чин правоверных". А потому, "слушаяй бо меня, Христа слушает, а отметаяйся меня и не приемляй глагол моих, рекше Христа Бога отмещет и не слушает, яко сам Христос рече".

Таким образом, к тому моменту как Царь Петр Алексеевич стал в 1696 г. единоличным правителем Русского государства, церковно-государственные отношения находились в состоянии, близком к катастрофическому. Идеи "православного папизма" не только прочно овладели умами и сердцами большинства русских архиереев, но и начали активно воплощаться ими в жизнь, подтачивая здание Симфонии изнутри и грозя обрушить его в самом ближайшем будущем. Положение осложнялось ещё и тем, что  сами проводники папистских идей не осознавали их разрушительной силы, а были уверены, что творят благое и святое дело защиты и укрепления Церкви Христовой.

15. Ни одно из государственных мероприятий Императора Петра I не подвергалось такому  невежественному истолкованию и злонамеренному оболганию, как подготовленная и проведенная им реформа высшего церковного управления. Глубоко и всесторонне продуманная, богословски обоснованная, благодетельная как для государства, так и для Церкви, и сумевшая отсрочить назревавшее крушение Симфонии на целых два столетия реформа была усилиями сторонников русского папизма и церковных историков либерально-масонского образа мыслей представлена как нечестивое деяние, торжество идей цезарепапизма, дикий антиканонический произвол и порабощение Церкви государством.

Для объяснения проведенной Императором реформы историки и публицисты этого лагеря строили самые фантастические и нелепые схемы вплоть до обвинений Петра I в тайной симпатии к лютеранству и желании устроить в России светское, нехристианское государство западного типа. В биографии Императора тщательно выискивались факты его непристойного поведения,  нецерковности, неуважения к русской старине, симпатии его к западным формам жизни, и в совокупности  этих разрозненных фактов пытались отыскать причины, побудившие Царя на реформу, сводя в конечном итоге всё к личности самого Петра. Но нет ничего более абсурдного, чем объяснять личными причинами действия человека, который сам о себе сказал: "А о Петре ведайте, что жизнь ему недорога, лишь бы жила Россия, благочестие, слава и благосостояние её".

В действительности всё, что Император Петр позаимствовал с Запада, это идею о том, что государство может иметь свои собственные, отличные от церковных, цели в процессе обустройства земной жизни своих подданных. Если  до Петра господствовало убеждение, что высшей и единственной целью государства (как и Церкви) может быть лишь служение Богу, то Петр впервые допустил возможность для государства преследовать и свою особую цель  - достижения общего блага в земной жизни. При этом, если на Западе идея общего блага полностью вытеснила из государственной жизни идею служения Богу, и государство там действительно стало светским, то в России идея общего блага и общей пользы была выдвинута Императором Петром не взамен, а в дополнение к старой идее служения Богу, от которой Петр никогда и не мыслил отрекаться. Русское государство и после Петра оставалось государством теократическим, а не светским.

Традиционное русское мiровоззрение, не допускавшее для государства никакой другой цели, кроме служения Богу и Церкви, было слишком консервативным, чтобы принять новаторскую идею Петра. Но именно петровский прорыв этого мiровоззрения и признание за государством своих особых целей позволили Русскому государству создать свою науку, промышленность, юриспруденцию, высшую школу и регулярную армию (вещи с точки зрения традиционного мiровоззрения совершенно ненужные, т.к. не ведут напрямую ко спасению души), без которых оно не смогло бы устоять под натиском Запада и погибло бы, а с гибелью Русского государства погибло бы и всё остальное, включая и Церковь, и веру в Бога. Царь Петр I воистину по праву принял звание Императора, ибо он, как никто другой из его современников, понимал древне-византийскую идею Империи с её принципом неразрывной связи Церкви и Царства, когда не только мощь и благоденствие Царства зависят от благоустроения и силы Церкви, но и расцвет самой Церкви возможен только в едином сильном самодержавном государстве, могущим оградить Церковь от всех угроз как извне, так и изнутри. Этого никак не хотело понять большинство русских иерархов, мыслящих узко-церковно, смотрящих на Церковь как на изолированный организм (если не как на свою вотчину), которая Государству ничем не обязана, напротив последнее всем обязано Церкви. Такие личности как Св. Митрофаний Воронежский, которые решительно поддерживали преобразования Петра, понимая их насущную необходимость, составляли скорее исключение, чем правило.

Таким образом, в самом начале своего единоличного царствования Государь Петр Алексеевич столкнулся в области церковно-государственных отношений с двумя фундаментальными трудностями, которые он обязан был разрешить, если не желал погибели Русского государства и Русской Церкви:

а) нежеланием подавляющего большинства русских иерархов понимать значение государства для Церкви и необходимости для Церкви государственного служения и

б) повальным их увлечением папистским вариантом Симфонии, при полной неспособности уразуметь гибельные последствия "православного папизма".

16. Для решения этих проблем Петру I понадобилось ровно два десятилетия. Столько времени у него ушло на всестороннее обдумывание способов и путей осуществления на русской почве древне-византийской идеи христианской Империи, в которой интересы Церкви и государства не только могут, но и должны сливаться друг с другом. По замыслу Императора Русская Церковь и Русское государство должны по примеру Византии составить единый церковно-государственный организм, в котором нет чисто церковных и чисто государственных задач, а есть общие программы и задачи, для решения которых государство служит Церкви, а Церковь - государству. Фигура Императора - Помазанника Божия приобретала в этом организме, как и в Византии, центральное и самодовлеющее значение, ибо только в его лице удавалось соединить, казалось бы, несоединимое - Небо и землю, вечное и временное, Крест и меч, Церковь и государство. Петр был убежден, что укрепляя свою монархическую власть, он служит не только государству, но опосредованно и самой Церкви, благоденствие которой напрямую связано с прочностью государственного порядка. Только христианская государственная власть Самодержавного монарха в состоянии сохранить и обеспечить свободу и процветание Церкви, и потому долг Церкви всемерно поддерживать и укреплять эту власть, служить ей не за страх, а за совесть.

В этом своем убеждении и имперском духе Петр следовал гораздо более древней традиции, чем традиция московской старины, за которую стояли русские архиереи и старообрядческие раскольники. Их узконациональному пониманию Третьего Рима как наследника правой веры и хранителя святоотеческого благочестия Петр противопоставил более глубокое понимание призвания Русского Царства - быть преемником Римской христианской Империи, призванной осуществить вселенскую миссию Православия. Идея православного Императора как Удерживающего мiровую апостасию являлась прямым следствием такого понимания идеи Третьего Рима.

К этой своей вселенской задаче Россия смогла приступить лишь с конца XVIII столетия, т.к. в первые десятилетия XVIII века все усилия Петра и его преемников были направлены главным образом на решение внутренних задач - сравняться в практическом плане с европейской цивилизацией, но само переосмысление государственной идеологии с национальной на вселенскую приходится именно на царствование Императора Петра I.

17. Воспринявший принципы византийской теократической традиции Император Петр I не мог рассматривать эпоху Патриарха Никона, шедшую в разрез с этой традицией, ни как положительную, ни тем более как идеальную. В своей борьбе с папистской угрозой, нависшей как над Церковью, так и над государством, Петр I следовал традиции византийских Императоров, которые при обнаружении папистских поползновений у константинопольских патриархов просто на время упраздняли патриаршество и оставляли патриаршую кафедру вдовствующей, пока не находили кандидатов в Патриархи, единомышленных Императору. Продержав 20 лет патриаршую кафедру вдовствующей и не обнаружив среди русских иерархов ни одного архиерея, способного понять глубину и размах проблем, вставших перед Русским государством и Русской Церковью, Петр I решился на кардинальную меру и упразднил в Русской Церкви патриаршество вообще. В этом отношении он довёл практику византийских Императоров до логического конца, выкорчевав самый корень папистских настроений церковной иерархии.

Исторический опыт, накопленный за последние три столетия Русской Церковью, показывает, что это решение Императора Петра было не только правильным, но и на тот момент единственно возможным. Наметившееся (пока только, главным образом, в умах) разделение Церкви и государства было предвестником церковно-государственной катастрофы, которая уже сотрясала Запад. Противостояние Католической церкви и западных монархий, явившееся прямым следствием церковно-государственного двоевластия, привело Запад к разрушению Симфонии, расцерковлению государства и антимонархическим революциям, которые были результатом этого расцерковления. В самой Католической церкви, добившейся осуществления никоновской мечты - статуса "государства в государстве", бесконтрольная монархическая власть Папы, за которым не было никакого надзора со стороны королей, привела к антииерархическому бунту и расколу на папистов и протестантов, которые вообще отрицали необходимость в церкви какого-либо иерархического начала.

Предотвратить эту катастрофу в России и повернуть вспять неправильное течение церковно-государственной мысли можно было только одним способом - открытым закреплением за монархом высших церковных полномочий и объединением политической и церковной власти в руках русского Самодержца. Однако никакого понимания необходимости такой меры Император Петр I со стороны русского духовенства не встречал, напротив, оно защищало церковно-государственное двоевластие, считая его не гибельным, а спасительным и богоугодным.

В виду такого положения дел Петру I не оставалось ничего иного, как только, не касаясь принципиальных основ церковного устройства, уничтожить оказавшееся опасным для государства и Церкви патриаршее правление и заменить его соборным, обязав каждого члена учреждаемого собора верноподданнической присягой. Это было не нападение на Церковь со стороны государства, как об этом потом писали апологеты русского папизма, а самозащита государства, предпринятая не против Церкви, а против разрушителей государства, прикрывавших свои далеко не благовидные цели именем и благом Церкви. Это преобразование ввиду его исторической новизны не могло быть совершено без ошибок, некоторых частных неправд и личных трагедий отдельных лиц, но никакой другой исторической альтернативы этому преобразованию не существовало.

18. Одним из излюбленных обвинений Императора Петра I со стороны защитников русского папизма и либеральных церковных историков является утверждение о том, что Петр I в своей церковной реформе якобы руководствовался протестантскими идеями и теориями, а сама замена патриаршества Святейшим Правительствующим Синодом будто бы явилась торжеством цезарепапизма в России. Повторенное безчисленное число раз это обвинение перешло в разряд "истин", которые имеют право не оспариваться ввиду их "общепризнанности". В настоящее время большинство церковных людей искренно верит этому ложному обвинению, не стараясь даже вникнуть в его сущность и содержание.

Протестантизм в области церковно-государственных отношений руководствуется основанной на естественном праве так называемой "территориальной теорией". Согласно этой теории, люди, соединяясь для гражданского общежития, соединяются вместе и для религиозного общения и, перенося свои естественные права на одно лицо, переносят на него и религиозные права. Поэтому глава государства есть одновременно и глава церкви, а церковное правительство есть только часть правительства государственного. На данной территории Государю подчинено всё - как люди, так и организованные ими по различным принципам союзы, к числу которых относится и церковь. Церковь в отличие от, например, сапожной артели, организованной по профессиональному признаку, есть союз, организованный по религиозному признаку. Таких союзов (церквей), организованных по религиозному признаку, на территории данного государства может быть много. Сам Государь может принадлежать к одному из этих союзов (и тогда он называется "господствующей церковью"), а может и не принадлежать ни к одному из них. Государь управляет всеми этими церквами не потому, что он есть лицо священное, и даже не в силу своей принадлежности к одной из них, а как светский владыка, которому подчинено всё, находящееся на его государственной территории, по принципу: "cujus est regio, ejus est religio" ("чья власть, того и вера"). Поэтому Государь не имеет нужды в особых органах церковного управления, а может вести это управление через государственные учреждения. Отличительной чертой всей этой теории, вытекающей из глубинных антитеократических установок протестантизма, является взгляд на Церковь как на человеческий союз, а на Государя как на светского правителя, получившего власть в силу естественных причин.

Только поверхностные люди, не понимающие религиозно-мистического характера Русского Самодержавия, могут усмотреть сходство между этой, в сущности безбожной, теорией и принципами церковно-государственной Симфонии, которым до конца остался верен Император Петр I и его преемники вплоть до св. Императора Николая II.

Государь Петр I получил свою власть не в порядке "естественных причин", а в порядке клятвы Церковно-Земского Собора 1613 г., как законный престолонаследник из династии Романовых.

Он был не светским владыкой, а православным Царем, венчанным и миропомазанным на Царство по древнему православному чину законным патриархом Иоакимом. Он был Помазанником Божиим - понятие, которого вообще не знает протестантизм, - и как сам себя воспринимал, так и всеми своими подданными воспринимался только в таком качестве.

Он не только лично не мыслил свою власть неправославной, но и впервые на Руси законодательно закрепил положение, что обладающий царским престолом Император не может исповедовать никакой другой веры, кроме православной, и его обязанность - быть верховным защитником и хранителем догматов Православия, блюстителем правоверия и всякого благочиния в Святой Церкви.

За одобрением своей реформы он обратился сначала к русским архиереям, а затем к восточным Патриархам, что никак нельзя совместить с территориальной теорией, которая требует от Государя прямо противоположных действий и считает такого рода одобрения абсурдом.

Наконец, в Духовном регламенте Император Петр I ясно и недвусмысленно объяснил свои действия не западными церковными теориями, а необходимостью положить конец папистским устремлениям части русской иерархии, грозившим неисчислимыми бедствиями и Церкви и государству, положить предел церковно-государственному двоевластию: "Ибо простой народ не ведает, как разнствует власть духовная от самодержавной, но, великою высочайшаго пастыря честию и славою удивляемый, помышляет, что таковый правитель есть второй государь, самодержцу равносильный, или и больше его, и что духовный чин есть другое и лучшее государство, и се сам собою народ тако умствовати обыкл. Что же егда еще и плевельныя властолюбивых духовных разговоры приложатся, и сухому хврастию огнь подложат? Тако простыя сердца мнением сим развращаются, что не так на самодержца своего, яко на верховнаго пастыря в коем-либо деле смотрят ... Что ж когда еще и сам Пастырь, таковым о себе надмен мнением, спать не похощет? Изрещи трудно, коликое отсюду бедствие будет", и далее прямо проводит параллель между настроениями некоторых русских архиереев и доктриной папской власти: "И не вымыслы то, дал бы Бог, чтоб о сем домышлятися только мощно было, но самою вещию не единожды во многих государствах сие показалось, вникнуть только в историю Константинопольскую с иустиниановых времен, и много того покажется. Да и папа не иным способом толико превозмог, не точию государство Римское (т.е. Второй Рим - Византию) полма пресече и себе великую часть похити, но и иныя государства едва не до крайнего разорения не единожды потрясе.  Да не вспомянутся подобные и у нас бывшие замахи".

Таким образом, Государь Император Петр I, реформируя управление Церковью, руководствовался не протестантскими идеями, а древними византийскими традициями взаимоотношения Церкви и Царства. Он нигде не вышел за церковно-исторические рамки, которые были определены его далекими предшественниками - византийскими Императорами и принимались Вселенской Церковью, а также за пределы той верховной власти Помазанника Божия, которую даровал ему Господь. Свою церковную власть он обосновывал не тем, что он, как глава государства, имеет власть над Церковью, находящейся в пределах его государственной территории, а тем, что он лично принадлежит и не может не принадлежать к православной Церкви, и что, в качестве христианского Государя - Помазанника Божия, он есть Ея верховный защитник, хранитель Ея догматов и блюститель правоверия и церковного благочиния. Император Петр I стремился заимствовать с древнего и нового Запада необходимые формы и заполнять их русским, православным содержанием, и никогда не стремился действовать наоборот - вливать чуждое неправославное содержание в русские исторические формы. Его попытки в этом отношении  не всегда были удачными, но изначальная цель всех его заимствований была только такой.

Поэтому, ни о каком торжестве западноевропейского цезарепапизма в Имперский период русской истории не может идти и речи. Более того, только за счет соединения по византийскому образцу высшей политической и церковной власти в руках Православного Императора, с одной стороны, и законодательного, ясного и четкого, закрепления обязанностей монарха перед Церковью, с другой, в Российской Империи стали невозможны ни папизм, не цезарепапизм.

19. Необходимо также опровергнуть другое распространенное заблуждение, будто осуществленная Императором Петром I замена патриаршего управления синодальным грубо нарушила церковные каноны, а сам Святейший Синод явился учреждением неканоническим.

Прежде всего, безспорной является истина, что древние каноны можно понимать очень различно, почему они всегда имели нужду в толкователях, которые разъясняли их применительно к требованиям современной жизни. Почти сплошь и рядом как древние, так и новые канонисты расходятся между собою в понимании и истолковании различных канонов, особенно в решении того, что нужно и можно по канонам, а что нет. Вследствие этого рассматривать церковные каноны как некие незыблемые начала, подобные догматам, совершенно невозможно. Не Церковь для канонов, а каноны для Церкви.  Все каноны формулировались в известное время и в виду известных обстоятельств, поэтому они суть не отвлеченные формулы и мертвые схемы, лишенные реального исторического содержания, а требующие творческого применения правила церковной жизни. В конечно счете, канонично то, что служит созиданию Церкви, а не Ея разорению.

Далее, церковные каноны абсолютно ничего не говорят о таком институте как Московский Патриарх. Каноны знают только пять исторических Патриархатов, усваивая им различие по чести но не по власти. Такого понятия как Патриарх всей Империи, Первоиерарх Вселенской Церкви в церковных канонах нет вообще. В Византийской Империи первого епископа не было. На эту роль претендовал Римский епископ, но Церковь эти притязания отвергла. Поэтому, если рассматривать Российскую Империю как следующую после Византии преемницу вселенской Христианской Империи, то ликвидация русского патриаршества выглядит более канонично и логично, чем его учреждение.

Наконец, следует вспомнить, как в Москве исторически было устроено Патриаршество. Произошло это не по канонам (ибо таких канонов не было), а единственно по желанию Московского Государя. Мысль об учреждении  патриаршества в первый раз была высказана Царем, который, посоветовавшись с царицею и боярской думой, обратился с этой идеей к приехавшему в Москву в 1588 году за милостынею константинопольскому Патриарху Иеремии. После того как Патриарх Иеремия изъявил согласие, Царь собрал церковный Собор, которому объяснил ход всего дела и предложил митрополиту Иову и отцам Собора утвердить свое решение об учреждении патриаршества. После совещания архиереи заявили, что "они полагаются на волю благочестивейшаго Государя", и таким образом патриаршество было учреждено. Никакие каноны при этом не упоминались, а все решали воля Царя и согласие Константинопольского Патриарха.

Точно таким же образом патриаршество было и упразднено. Произошло это по решению Царя после совещания с Сенатом с письменного согласия 87 духовных лиц (6 митрополитов, 1 архиепископа, 12 епископов, 48 архимандритов, 15 игуменов, 5 иеромонахов), со стороны которых не последовало никаких возражений, и при одобрении восточными Патриархами, признавшими Синод своим братом с правами, равными патриаршим. Как и при учреждении патриаршества всё, в конечном итоге, решили воля Царя и согласие Константинопольского Патриарха.

Все обвинения церковной реформы Императора Петра I в "неканоничности" являются либо плодом невежества, либо злонамеренным искажением истины. Упразднение патриаршества происходило точно на таких же канонических основаниях и точно таким же каноническим порядком, как и его учреждение. Поэтому упразднение патриаршества неканонично ровно в такой же мере, в какой неканонично и его учреждение.

20. Ещё одним из обвинений, незаслуженно возводимых русскими папистами на церковную реформу Императора Петра I, является утверждение о том, будто после этих реформ в Русской Церкви было упразднено соборное начало. Прекратился созыв Соборов, реальное управление Церковью якобы взял в свои руки Обер-прокурор Святейшего Синода, а все архиереи и всё духовенство превратились в чиновников духовного ведомства.

Обвинение это имеет столь же мало общего с истиной, как и все предыдущие. Если когда и отсутствовало в Русской Церкви соборное начало, то скорее в эпоху Патриарха Никона, который правил диктаторски-единолично, и дьяконов которого, вроде знаменитого Ивана Кокошилова, духовенство трепетало так, как не трепетало опричников Иоанна Грозного. Уже история Византии ясно показала, что действительная угроза соборности Церкви может исходить только от людей, одержимых идеями папизма, тогда как власть православных Государей не только не несет такой угрозы, но является важнейшей силой, могущей обеспечить подлинную церковную соборность.

Московская Русь ХVI и XVII веков знала три вида церковных соборов:  соборы избирательные, соборы неполные и соборы полные или истинные.

Избирательные соборы созывались Царем с одной единственной целью - избрания нового Патриарха взамен почившего. В связи с упразднением патриаршества необходимость в таких соборах отпала сама собой.

Соборы неполные составлялись из так называемых "прилучившихся" архиереев (т. е. тех которые в данное время оказались в Москве) для рассмотрения и решения текущих вопросов церковной жизни. Эти архиереи являлись в Москву по особому вызову или разрешению Царя и Патриарха, и, окончив свои дела, с их согласия возвращались в свою епархию. Во время своего пребывания в Москве (иногда продолжавшегося до года) они и привлекались к участию в заседаниях неполных соборов. Во второй половине XVII века "прилучившиеся" архиереи получают название "чередных" или очередных, они вызываются в Москву уже в порядке очереди на полгода или на год.  После упразднения патриаршества вызов и отпуск архиереев стал осуществляться только Царем, а решение текущих дел преемственно перешло от неполных соборов к Синоду, который стал согласно Духовному регламенту "постоянным собором" с правами и функциями прежних неполных соборов.  В этом отношении никакого умаления соборного начала после церковной реформы не произошло.

Полные или истинные соборы созывались Царем для решения важнейших вопросов веры и благочестия. Они составлялись из самого Царя, который почти всегда лично присутствовал на этих соборах, всех архиереев, представителей монашества, белого духовенства и нередко мірян (в основном членов боярской думы). Такие соборы после церковной реформы Императора Петра I действительно больше не собирались, однако видеть в этом умаление соборного начала в Церкви едва ли возможно. Центральной фигурой всех подобных соборов XVI и XVII столетий был Царь. Он был инициатором созыва соборов, и без его согласия они не могли состояться. Царь определял время и место проведения собора, состав и количество лиц, принимающих участие в соборе, он открывал соборные заседания, утверждал состоявшиеся соборные постановления, придавая им силу закона, и заботился о проведении их в жизнь с помощью своих царских указов и распоряжений. То есть ещё до всякой церковной реформы созыв таких соборов был исключительной прерогативой Государя; ни Патриарх, ни епископат правом созыва таких соборов никогда не обладали и не могли обладать. Церковный собор XVI и XVII века это - орган, при посредстве которого Царь осуществлял свою верховную церковную власть и заботу о благоденствии Церкви. Если Государь считал возможным обойтись без этого органа, то он и до Петра I мог не созывать такие соборы сколь угодно долго. Поэтому, в нежелании русских Царей после Петра I собирать поместные соборы, ничего противозаконного и нарушающего древние установления нет.

Не являлась чем-то принципиально новым для Русской Церкви и должность Обер-прокурора, который призван был осуществлять надзор за правильным течением дел в Синоде. Обер-прокурор не являлся самостоятельной фигурой, а лишь проводником воли Царя, "оком государевым". Ввиду невозможности для Государя постоянно бывать в Синоде, Обер-прокурор формально замещал там Царя, действуя его именем и по его поручению. В старой Москве Государь, будучи председателем собора, также не всегда сам присутствовал на соборных заседаниях. В этих случаях он посылал на собор своих доверенных лиц - бояр, думных дворян и дьяков, которые передавали собору указания и распоряжения Царя и докладывали Государю о всех решениях и заключениях собора по тому или другому вопросу. Посылаемые Царем доверенные лица не просто присутствовали на соборных заседаниях, но и принимали в них деятельное участие. Зачастую они играли на соборах очень влиятельную роль, поскольку, будучи уполномоченными Царя, предварительно имели близкое знакомство с предметами соборных заседаний, какого не могли иметь многие внезапно вызванные в Москву на собор провинциальные архиереи. Замена случайных доверенных лиц постоянным Обер-прокурором, занимающимся церковными вопросами не время от времени, а регулярно, лишь усовершенствовала существующий порядок, и уж во всяком случае, явилась не выпадением из московской и византийской традиции соборности, а прямым продолжением её.

Что же касается соборности как одного из важнейших устоев жизни Православной Церкви, то она никем и никогда не может быть "упразднена", будучи неотъемлемой составляющей церковного организма, воздухом, которым он дышит. Упразднить эту соборность можно только "упразднив" саму Православную Церковь, изгнав из Неё Дух Святый и превратив Её в антицерковную структуру наподобие нынешней Московской патриархии. Соборы - это только один и притом вовсе не самый главный вид проявления церковной соборности, поэтому подлинная соборность пребывала в Русской Церкви от самого первого дня Ея основания и будет сохраняться в ней до самого конца Ея земной истории независимо от частоты созыва Соборов.

Совершенно несостоятельны и утверждения о том, что церковная реформа Императора Петра I якобы превратила православных архиереев в чиновников "духовного ведомства". Одной из исторических заслуг Императора Петра явилось введение в русскую жизнь принципов римского государственного права, что позволило организовать эту жизнь не на произволе отдельных лиц и учреждений, а на четких правовых основаниях и строго упорядочить её посредством общеобязательных юридических законов, исключающих подобный произвол. Петр I и в этом отношении следовал древней традиции Второго Рима, который имел развитое церковно-государственное законодательство, основанное на римском праве. Церковные власти в России, как и ранее в Византии, действовали не в "безвоздушном пространстве", а в правовом поле, они были наделены определенными юридическими обязанностями и полномочиями, обеспеченными государственным законодательством, общеобязательным для всех, включая и самого Царя. Выйти из этого правового поля не мог никто, и в этом смысле русские архиереи, конечно, составляли часть государственного механизма, были чинами "духовного ведомства", но это никак не влияло на их благодатное служение Церкви как духовного организма.

21. Государь Император Петр I, реформируя все стороны русской жизни зачастую очень крутыми мерами, вместе с тем понимал, что одни эти меры не принесут успеха, если одновременно не будет показана духовная несостоятельность упраздняемого реформами жизненного уклада. Поэтому и в области церковного управления преобразования Петра не могли совершиться без идейного и богословского опровержения того искаженного понимания Симфонии, за которое упорно продолжали держаться иерархи Русской Церкви. Такую работу по ниспровержению господствующего со времен Патриарха Никона папистского  мiровоззрения провел по поручению Императора Петра архиепископ Феофан Прокопович, заслуживший за это дружную ненависть всех апологетов русского папизма. Представители этой группы неизменно изображали архиеп. Феофана тайным протестантом, аморальной личностью и чуть ли не безбожником.

Феофан Прокопович сумел вскрыть главный корень заблуждений русских папистов, рассматривавших Царскую власть как власть для Церкви внешнюю, почти постороннюю, "светскую", а самого Царя причислявших к категории мiрян. В противовес этой ложной концепции Феофан выдвинул понятие христианского Государя - Помазанника Божия, единственного Хозяина земли Русской, пекущегося о всех своих подданных и обязанного дать Богу отчет в своем управлении христианским народом. Государь Император - особа священная, он подсуден одному только Богу, который испытает дела его на Страшном Суде, но не подлежит человеческому суду, хотя бы и в лице иерархии. Такое понимание Царской власти, несомненно, гораздо ближе к мiровоззрению Царя Иоанна Грозного, чем к протестантским теориям, в увлечении которыми упрекали архиеп. Феофана. Значительно позднее, уже в ХХ столетии ту же самую мысль выскажет св. прав. Иоанн Кронштадтский: "Если мы православные, то мы обязаны веровать в то, что Царь, не идущий против своей облагодатствованной совести, не погрешает".

Архиеп. Феофан показал, что из понимания власти Царской как "светской", действующей не изнутри Церкви, а извне Ея, родилось и ложное мнение о том, будто "не вси людие повиновением царской власти обязаны суть, но некии выключаются", а именно священство и монашество. Эта логика, говорит архиеп. Феофан, имеет своим первоисточником идеологию папизма: "се жало зміино есть, папежскій се дух", ибо священство есть лишь "иной чин в народе, а не иное государство". Этот священнический чин также подлежит надзору и заботам Государя, ибо последний есть не светский владыка, а Государь христианский, в таинстве священного коронования давший обет Богу блюсти в правоверии и благочестии вверенный ему Богом христианский народ. В манифесте об учреждении духовной коллегии эта мысль архиеп. Феофана выражена так: "по долгу богоданныя нам власти попечения о исправлении народа нашего … , посмотря на духовный чин, и видя в нем много нестроения и великую в делах его скудость, не суетный на совести нашей возъимели мы страх, да не явимся неблагодарни Вышнему, аще толикая от Него получив благопоспешества во исправлении как воинского, так и гражданского чина, пренебрежем и исправление чина духовного".

Архиеп. Феофан совершенно правильно понимал и убедительно показал, что воззрение на Церковь, как на особое государство с её особою правительственною властью, имеет своим источником западно-католический "папежскій дух". Паписты смешивали идущую от Бога власть священства, как совершителя таинств, с его административно-распорядительной властью, которая не от Бога, а от людей. Божественное установление первой они переносили на вторую, и все попытки ограничения последней рассматривали как святотатство. Эта схема, уже показавшая свой разрушительный характер на Западе, теперь нашла своих приверженцев и на русской почве, где многие стали думать, что первый епископ - Патриарх есть "вторый государь, самодержцу равносильный или и больше его", и что духовный чин есть "другое и лучшее государство". 

Итак, власть православного монарха есть власть не светская, а теократическая, вследствие этого богопомазанный Император не только может, но и обязан заниматься делами Церкви. Это есть власть самодержавная, т.е. верховная, единоличная и нераздельная, она дает силу и санкцию действиям всех других властей, включая и церковные. Никто не может противопоставить этой власти какую-то другую, параллельную или альтернативную, власть, а обязан склониться пред ней как перед властью самого Бога. В делах земных эта власть является абсолютной, и Церковь, как находящаяся на земле организация, также обязана повиноваться ей не за страх, а за совесть. В земной жизни самодержавный Монарх есть глава Церкви, он есть крайний судия носящих священный сан своих подданных, которые должны засвидетельствовать свою верность присягой и торжественно обещать в делах церковных полагать "всем мыслям и словам и действиям своим, яко вину конечную, славу Божию и спасение душ человеческих и всей Церкви созидание" (Присяга членов Синода), а не власть мірскую.

На этих принципах, вытекающих из древне-византийского понимания Симфонии, Православная Российская Церковь благополучно просуществовала почти 200 лет вплоть до Февраля 1917 г.

Часть III

22.  Вопреки расхожим утверждениям русских папистов, изо всех сил очернявших имперскую систему церковно-государственных отношений, так называемый Синодальный период Русской Церкви явился периодом наибольшего расцвета всех сторон церковной жизни. После 1917 года это могли отрицать только люди с сожженной совестью, и даже такой видный представитель либерально-масонской мысли, церковный историк и министр исповеданий Временного правительства А.В. Карташев под конец жизни вынужден был признать Синодальный период Русской Церкви  "наиболее ценным, самым блестящим и славным периодом России", "периодом Ея восхождения на значительно большую высоту почти по всем сторонам Её жизни в сравнении с Ея древним периодом". 

То, что борцам за "свободу" Церкви от "цезарепапизма" стало понятно лишь после десятилетий существования на "свободном" Западе, куда их выбросила революция, лучшим представителям Русской Церкви и Ея святым было известно всегда. Они понимали, что благоденствие Церкви напрямую связано с прочностью Самодержавия, что только христианская государственная власть православного Монарха в состоянии сохранить и обеспечить свободу и независимость земной Церкви. Все великие подвижники Церкви Синодального периода от св. Митрофания Воронежского и св. Иннокентия Иркутского  до св. прав. о. Иоанна Кронштадтского и сонма оптинских старцев учили о необходимости беречь и любить Государя, охранять прерогативы Царской власти, ибо воля Царя выражает на земле волю Божию. От них невозможно было услышать ни критики Синодальной системы, ни нареканий на институт Обер-прокуратуры, ни обвинений в "цезарепапизме", ни протестов против секуляризации церковных земель, ни жалоб на отсутствие созыва Соборов, ни требований восстановить патриаршество, ни тем более откровенной лжи о "гнете" и "порабощении" Церкви Императорской властью. Все подобное могло исходить только от врагов Престола или от церковных честолюбцев, пекущихся о мiрской власти и о своих личных или сословных привилегиях под видом заботы о благе Церкви. Все же действительно церковные люди мыслили и жили словами преп. Серафима Саровского: "После Православия Цари суть первый долг наш русский и главное основание истинного христианского благочестия".

Выдающиеся иерархи Русской Церкви митр. Платон (Левшин), митр. Филарет Московский, свт. Игнатий (Брянчанинов), свт. Феофан Затворник и другие, прекрасно осведомленные о недостатках современной им церковной жизни, источник этих недостатков видели вовсе не в имперской системе церковно-государственных отношений или главенстве Царя в церковных делах, и устранение этих недостатков связывали не со "свободой" Церкви, а с духовно-нравственным оздоровлением пастырей и паствы в русле святоотеческой традиции. Они понимали, что церковные прерогативы Самодержавной власти не только не могут препятствовать такому оздоровлению и самому делу спасения души, но, напротив, без ктиторства Царя над Церковью последняя не способна решить ни одной серьезной задачи своей внутрицерковной жизни.

Имперский период во всех отношениях явился временем поступательного восходящего развития единого церковно-государственного организма России. Это было следствием соединения высшей церковной и государственной власти в руках православного Самодержца, которое устранило церковно-государственное двоевластие, бывшее источником постоянных конфликтов в Русском Царстве, и обеспечило возможность все силы государства поставить на служение Церкви, а все силы Церкви - на служение государству. Без этого соединения государства и Церкви в лице Государя Императора - Помазанника Божия ни Церковь, ни государство не смогли бы нормально развиваться, а Российская Империя никогда бы не смогла выполнить свою всемiрно-историческую миссию быть защитником мiрового Православия и оплотом христианской цивилизации. Сама идея России как Третьего Рима смогла получить практическое воплощение только после того, как церковно-государственные отношения были возвращены к древне-византийской схеме главенства Императора в государственных и церковных делах.

Та схема церковно-государственных отношений, которую отстаивали Патриарх Никон и его преемники, в историческом плане была тупиковой. Это подтвердила история западноевропейских католических монархий, следовавших этой схеме. Россию в этом случае ожидала судьба своей соседки Польши, которая в начале XVII века находилась на вершине своего могущества, а в конце XVIII века исчезла как государство. Старообрядцы, объявившие Русское Царство  царством антихриста, и подавно не могли предложить никакой положительной программы в области церковно-государственных отношений. Они проповедовали скорый конец света, уклонение от всех государственных повинностей, массовые самоубийства, бегство заграницу.

Только в условиях Империи Русская Церковь сумела по-настоящему раскрыть свои духовные и творческие силы. Освобожденная от всех несвойственных Ей судебно-административных и хозяйственно-экономических функций, взятых самодержавной властью на себя, обеспеченная правовой и военно-полицейской защитой со стороны этой власти, Церковь получила возможность полностью отдаться своему главному назначению - спасению человеческих душ.

За Имперский период число православных в России  выросло почти в 10 раз. Это не было простым следствием биологического прироста населения. Империя расширялась, а с нею расширялась и миссионерская деятельность Церкви - Православие шагнуло в Финляндию и Прибалтику, в Среднюю Азию и на Кавказ, в Персию и Монголию, Китай и Японию, на Аляску и в Калифорнию. Состоялось возвращение в Православие отторгнутых в свое время от Русской Церкви униатов в количестве 3 000 000 душ, и это сделалось возможным лишь благодаря возросшей военной и политической силы Российской Империи.

Созданная Петром I Российская Императорская Армия, сочетавшая новейшие принципы европейского военного искусства с традициями русского христолюбивого воинства, в течение столетия сломила мощь Османской Империи и освободила православных Балкан от ига неверных. Последней целью всех военных кампаний России на Востоке вплоть до Великой войны 1914-1918 годов неизменно было освобождение Константинополя - Царьграда от турецкого владычества и возвращение креста на Святую Софию.

Лишь в Имперский период Русская Церковь сумела создать свою собственную оригинальную богословскую школу, отсутствие которой было просто бичом допетровской России, где архиереи при возникновении серьезных богословских вопросов всякий раз обнаруживали свою полную безпомощность и вынуждены были для их решения призывать богословов с Запада или греческих монахов.

Имперский период стал и периодом расцвета русского монашества, пришедшего в сильнейший упадок в результате Смутного времени. В Указе Императора Петра I об упорядочении монашеской жизни перед нами предстает картина глубочайшего разложения монашества в начале XVIII столетия. "Ленивые монахи, - пишет Петр, - которые, желая питаться от чужих трудов, сами в праздности пребывая, защищали свою леность искажением слова Христова, но "благочестие" их обличено было вскоре настоящими монахами … Когда греческие императоры, позабыв свои обязанности, ханжить начали, тогда некоторые плуты к ним приблизились, и монастыри не в пустынях уже, но в самих городах и около строить начали, и денежной помощи требовали для сей мнимой святыни, и трудами других даром питаться захотели. На одном только канале из Черного моря до Царя-града, который не более 30 верст протягивается, до 300 монастырей. И поэтому как от прочего безвластия, так и от этого в такую беду впали, что при осаде Царьграда 6000 человек на войну не нашлось, — эта гангрена и у нас очень начала распространяться. Современная жизнь монахов есть одна видимость и осуждена всяким законом, потому что большинство являются тунеядцами. Они почти все у нас из сельских. Чего они лишились — ясно на деле, не только не отреклись, но приреклись к удобной и обеспеченной жизни, потому что дома был троедальником, то есть содержал свой дом, государство и поместье, а монах на всем готовом. Соответствует ли это смыслу божественного Писания и учения? Совершенно нет. А что говорят — молятся: то ведь все молятся".

Этот Указ Императора пресекал попытки порочных людей использовать постриг для уклонения от военной и государевой службы, из-за чего монашеская среда наполнялась праздношатающимися бездельниками и разлагалась изнутри, и предписывал всем монашествующим, кроме уединенных пустынников и ученых иноков, готовящихся к архиерейству, обязательный труд, деятельное милосердие и благотворение. Именно императорская власть стала силой, давшей первый толчок к оздоровлению монашества, и плоды этого оздоровления не заставили себя долго ждать. Имена таких не просто подвижников, но отцов монашества Имперского периода как прп. Паисий Величковсий, прп. Серафим Саровский, прп. Герман Аляскинский,  а также оптинских старцев говорят сами за себя. Наибольшее число монастырей за всю историю Русской Церкви было построено в XIX веке — 241 монастырь.

Строительство Империи не могло идти без материальных и нравственных издержек, и требовало известных жертв,  в том числе и от Церкви, но эти издержки и жертвы были окуплены сторицею, а любой другой исторический путь в условиях быстрого роста военного и экономического могущества Запада был бы сопряжен с несравненно большими потрясениями и нравственными издержками.

23. Вместе с тем Имперский период русской истории открыл собой и новый период  в истории европейской цивилизации и всемiрной истории в целом. Умозрительные рассуждения средневековых русских книжников о Третьем Риме стали реальностью - его место заступила Российская Империя - последняя христианская Самодержавная Монархия, от судьбы которой стала зависеть судьба всего земного человечества.  По промыслу Божию и силою исторических обстоятельств Российская Империя выдвинулась в центр мiровой истории, на авансцену борьбы христианских и антихристианских сил, а Русский Царь приобрел функции Удерживающего наступление мiровой апостасии.

Это становление Императорской России как Третьего Рима происходило в то время, когда разложение старой христианской Европы, начатое папизмом, углубленное протестантизмом и закрепленное еврейским капитализмом, вступило уже в завершающую стадию. В Европе зародилась и быстро развивалась новая мощная сила - международное масонство, поставившее программой и конечной целью своей деятельности уничтожение христианской религии и монархических форм государственности во всем мiре. Масонство быстро сблизилось и нашло общий язык с другой древнейшей антихристианской силой - еврейством. Иудео-масонский союз свою задачу видел в разрушении христианской цивилизации и культуры, уничтожении христианских государств и создании на их месте мiровой антихристианской Империи, возглавляемой сыном погибели - Антихристом.

Первым крупным успехом масонства стало образование в конце XVIII века на американском континенте чисто масонского демократического государства - Северо-Американских Соединенных Штатов (САСШ), ставших со временем цитаделью богопротивной демократии и всемiрным иудео-масонским штабом. Вскоре после этого масоны добились ещё более впечатляющего успеха. В Европе им удалось подготовить и совершить так называемую Великую французскую революцию, сопровождавшуюся цареубийством, неслыханными богохульствами и вылившуюся в конечном итоге в первую попытку создания антихристианской Империи Наполеона I Бонапарта. Однако наполеоновские планы мiрового иудео-масонства сорвались на Русском Царстве. Российская Империя стала той силой, которая физически сломила мощь Наполеона и спасла европейскую христианскую цивилизацию от гибели. Русский Царь впервые явил себя в качестве Удерживающего мiровую апостасию и пришествие Антихриста в мiр.

В руководящих иудео-масонских кругах стали понимать, что без нейтрализации тем или иным способом Российской Империи все их грандиозные замыслы об уничтожении христианства  и порабощении христианских народов не могут осуществиться. Однако, первые попытки масонства действовать в этом направлении закончились неудачей: в 1822 году последовал запрет всех масонских лож в России, а открытое вооруженное выступление так называемых "декабристов" в 1825 году была беспощадно подавлено Государем Николаем Павловичем. В царствование этого благочестивейшего Императора масонство в России не смело поднять голову, а в 1848 году во время второй волны масонских революций в Европе Русский Царь вновь явил себя защитником христианской цивилизации, вооруженной силой усмирив антимонархическую богоборческую революцию в Австро-Венгрии.  С этого момента ненависть иудео-масонов к Российской Империи стала беспредельной, а её уничтожение сделалось их приоритетной задачей. Для мiрового иудео-масонства стало совершено очевидным, что только через сокрушение Третьего Рима оно сможет добиться своей главной цели - уничтожения христианства и создания всемiрной империи Антихриста. Один из величайших ненавистников Христа и Церкви Ф. Энгельс открыто писал, что пока существует Русское государство, никакая антихристианская революция в Европе просто невозможна. Сокрушить и уничтожить русскую Самодержавную Монархию - таков стал ключевой пункт иудео-масонской программы завоевания мiра, для осуществления которого были мобилизованы все сатанинские силы, как на земле, так и в преисподней.

24. Планомерное наступление иудео-масонства на Российскую Империю началось после поражения России в Восточной войне 1853-56 годов, в эпоху великих реформ Императора Александра II.  Освобождение крестьян, появление независимой общественности, начало перестройки экономики России на капиталистический лад - всё это открывало широкие возможности для тайной и явной масонской пропаганды, распространения в народе социалистических и демократических лжеучений и насаждения среди ведущего слоя Российской Империи либерально-масонского мiровоззрения, убеждений и "идеалов".

Однако вся эта полуподпольная работа была явно недостаточной, пока ей не была охвачена Православная Церковь, продолжавшая быть главной опорой православного Самодержавия и в свою очередь всецело опиравшаяся на него. Заложенное Императором Петром I церковно-государственное единство, при котором Царская власть не могла мыслить себя неправославной, а Церковь рассматривала Самодержавие как часть церковного вероучения, было залогом прочности Российской Империи и главным препятствием на пути осуществления масонских планов. Разрушить это единство, разорвать традиционную Симфонию, превратив русскую монархию в светское государство, а Церковь сделав самостоятельной и независимой от монархии - таковой стала ближайшая задача иудео-масонства в России. Как показал опыт, приобретенный масонами на Западе, после такого разделения Церкви и монархии дальнейшее их разложение и уничтожение "по частям" было уже делом техники.

Начиная свою антимонархическую пропаганду в Церкви иудео-масоны учитывали, что далеко не все среди иерархов и духовенства Русской Церкви прониклись важностью церковных преобразований Императора Петра I и осознали их благодетельность для Церкви. Наиболее властолюбивые и узко-сословно мыслящие русские архиереи внутренне так и не примирились с этими реформами, считая их "нечестивыми", и втайне мечтали о возвращении "блаженных" с их точки зрения времен своего всевластия как церковных "удельных князьков". Это обстоятельство было учтено иудео-масонством, которое упор в своей разлагающей пропаганде сделало именно на этом недовольстве.

Руководящим лозунгом масонских пропагандистов и агентов влияния стала знаменитая формула итальянского масона Кавура "свободная Церковь - в свободном государстве", которая уже была с успехом обкатана на Западе.  Отравление церковной среды ядом масонских лжеучений в псевдоправославной оболочке началось по классической схеме - со школы, т.е. с семинарий и духовных академий, где подготавливались будущие пастыри и архипастыри Церкви. C середины 70-х годов XIX столетия среди учащихся и преподавателей духовно-учебных заведений начали активно вестись разговоры о необходимости восстановления некоего "канонического церковного строя", а в академической печати началась открытая критика синодальной системы, вылившаяся, в конце концов, в полемику о принципах взаимоотношения Церкви и государства.

Группа либерально-мыслящих профессоров (И.С. Бердников, Ф.А. Курганов, И.И. Соколов, Т.В. Барсов и др.) в своих работах подвергла пересмотру традиционное учение Церкви о Царской власти, считая последнюю властью светской, и переосмысливала традиционные принципы симфонических отношений Церкви и Царства в духе масонских установок. С университетских и академических кафедр широко полилась проповедь о дуализме церковной и "светской" (т.е Царской) власти как якобы основополагающем принципе Симфонии, при котором ни одна из властей не вмешивается в дела другой. Учащимся настойчиво внушалась мысль о "неканоничности" подчинения Церкви Императору и необходимости восстановить "канонический церковный строй", при котором Царю к церковным делам доступ будет закрыт.

  Злодейское убийство Императора Александра II в марте 1881 года, приведшее русское общество к некоторому отрезвлению, на время приостановило активность либерально-масонских "канонистов". Утвержденный Императором Александром III новый Обер-прокурор Синода К.П. Победоносцев как выдающийся государственный деятель и глубоко церковный человек прекрасно понимал вредоносность  распространяемых теорий и их масонский первоисточник. Во многом благодаря его стараниям в 1880-1890-е годы русская богословско-каноническая мысль вернулась в традиционное православное русло. В трудах крупнейших русских специалистов в области церковного права проф. Н.С. Суворова, проф. П.А. Лашкарева, проф. Н.А. Заозерского и др. была убедительно показана несостоятельность всех построений, отрицавших власть Православного Императора в Церкви, а также неисторичность и неправославность теорий о двух независимых властях как идеале церковно-государственных отношений.

Однако, полностью истребить посеянные плевелы вредных лжеучений не удалось. Они укоренились на церковной почве, прежде всего в профессорских кругах, а также среди слушателей духовных академий и семинаристов, и постепенно разрастаясь, принесли свои плоды в начале XX века, в царствование Императора Николая Александровича.

25. Последний Русский Самодержец Государь Император Николай II, будучи личностью глубоко религиозной, мистически воспринимал свое царское служение как разновидность священнослужения; осознавал себя не светским правителем, а именно Помазанником Божиим, который печется не просто о земном благополучии своих подданных, но и о спасении их душ. Значительно превосходивший в духовном и нравственном отношении большинство своих современников, Царь-мученик и на Престоле оставался, прежде всего, христианином, воспринимал окружающих людей лучше и чище, чем они были на самом деле, был чужд подозрительности и властолюбия и стремился разрешать все государственные вопросы в духе христианской любви. Эти особенности характера Государя были учтены руководителями иудео-масонской закулисы, делавшими ставку на подлость и безчестие и боявшимися только силы, но не христианских добродетелей. Поэтому царствование Николая II эти люди сочли наиболее благоприятным временем для решительного штурма и окончательного сокрушения Российской Империи.

К началу ХХ столетия антихристианские силы располагали уже прочными позициями в правящем слое Российского государства. Помимо революционно настроенной городской и сельской интеллигенции значительная часть дворянства, офицерства и государственных чиновников также целиком находилась во власти либерально-масонского мiровоззрения, имела формальное понимание Православия и Царской власти. Процесс духовного омасонивания начал постепенно захватывать и Церковь, всё большее число представителей которой стало попадать под влияние враждебной Самодержавию пропаганды.  Противные духу истинного Православия идеи, бывшие в 70-х годах XIX столетия достоянием кучки  профессоров-либералов, в начале ХХ столетия распространились среди широких церковных масс. Известная часть духовенства уже полностью прониклась иудео-масонским мiровосприятием, а кое-кто из священнослужителей сделался и прямым агентом мiровой закулисы.

В первые годы ХХ века в церковной периодике, а также светских изданиях как по команде начали появляться статьи, открыто проповедовавшие необходимость слома существующей системы церковно-государственных отношений. Особенно усердствовали профессора духовных академий: Московской, Казанской и Санкт-Петербургской и журналисты ведущих столичных газет, пишущие на церковные темы.  Все эти публикации явно отдавали масонским душком и строились примерно по одинаковой схеме. Сначала констатировалось бедственное современное состояние  Российской Церкви, которое намеренно рисовалось только черными красками. Причину столь печального положения дел авторы статей выводили из отсутствия в Церкви свободы, понимая под этим зависимость Церкви от Императорской власти, которая якобы сковывает творческие силы Церкви и мешает Ей устранить недостатки церковной жизни. Подменив, таким образом, понятие свободы во Христе, которую Церковь никто и никогда лишить не в состоянии, понятием политической свободы, авторы приходили к заключению о необходимости разрыва церковно-государственного единства и освобождения Церкви от государственной зависимости. Последняя  мера подавалась ими как единственное средство оздоровления церковной жизни. В большинстве  публикаций откровенно революционные призывы были прикрыты обтекаемыми формулами о "восстановлении канонического церковного строя", "возвращении к соборному началу" и т.п. В качестве ближайших задач на пути восстановления "каноничности" обычно указывались: созыв Поместного Собора, возобновление Патриаршества и ликвидация Обер-прокуратуры.

Появление в печати подобных писаний свидетельствовало не только об успехах масонской пропаганды в церковной среде, но и о потере самими авторами этих работ вкуса истинного Православия, что и сделало их столь восприимчивыми к чуждому мiровоззрению и отзывчивыми на очевидно антицерковные идеи.  Авторы указанных сочинений усвоили ложную, совершенно нехристианскую философию эпохи масонского "просвещения", согласно которой человек по своей природе добр, и всё, что ему не хватает для осуществления идеалов добра, это свободы. Христианство же всегда учило о пораженности человеческой природы первородным грехом, для избавления от которого требуется не внешнее освобождение, а внутренняя свобода во Христе. Не принесет пользы внешняя свобода тому, кто внутри сделался рабом страстей и пленником всевозможных лжеучений. Поэтому глубоко был прав К.П. Победоносцев и поддерживающая его малочисленная группа церковных публицистов, которые указывали, что для исправления недостатков церковной жизни нужны не внешние, скороспелые и поспешные, реформы, а внутреннее обновление церковной жизни в Духе Святом, который из Церкви никуда не уходил, и дарами Которого надо только хотеть и уметь воспользоваться.  Пример такого духоносного обновления и подлинной свободы во Христе давал современник господ реформаторов св. прав. отец Иоанн Кронштадтский.

Однако, в целом отдельные личности, такие как К.П. Победоносцев и о. Иоанн Кронштадтский, не могли вернуть апостасийное церковное сознание в православное русло. Накануне революции 1905 года благодаря целенаправленной работе профессоров духовных академий и систематической обработке массового сознания через прессу, в церковной среде стало господствовать убеждение, что существующая система церковно-государственных отношений является внутренне порочной, "неканоничной" и главной причиной церковных нестроений, почему и должна быть реформирована. Предполагаемые реформы представлялись в виде чисто внешних мероприятий, направленных на освобождение Церкви от государственной зависимости.

26. Особенно опасным было то, что подобные плохо замаскированные революционные инициативы начали находить поддержку среди архиереев. Первенствующий член Синода митр. Антоний (Вадковский), не скрывавший своих либерально-масонских убеждений, неизменно брал под свое покровительство все выступления церковных реформаторов и даже дерзал представлять их писания Государю, которому старался внушить мысль, что развиваемые в этих публикациях идеи носят не разрушительный, а якобы охранительный характер, и их осуществление послужит лишь на пользу как Церкви, так и государству.

Противоцерковная деятельность митр. Антония (Вадковского) не ограничивалась покровительством газетным провокациям. Под его опекой находились будущий возглавитель "Живой Церкви" еп. Антонин (Грановский), печально знаменитые о. Георгий Гапон и о. Григорий Петров, другие революционеры в рясах. Он был постоянным притеснителем и гонителем о. Иоанна Кронштадтского, которого ненавидел за ярко монархические убеждения.

В ноябре 1901 года в Петербурге с благословения митр. Антония открылись так называемые "религиозно-философские собрания" с совместным участием представителей околоцерковной интеллигенции и священнослужителей. Председательствовал на этих собраниях будущий организатор сергианского раскола и первый советский лже-патриарх, а тогда ректор С.-Петербургской духовной академии еп. Сергий (Страгородский), а его заместителем был архим. Сергий (Тихомиров) — ректор столичной семинарии, получивший скандальную известность в революцию 1905 года, когда он отслужил публичную панихиду с пением "вечной памяти" по казненному революционеру лейтенанту Шмидту.  Начавшиеся под благовидным предлогом поиска путей взаимопонимания Церкви и общества собрания постепенно превратились в церковно-политический клуб, где откровенно проповедовалась необходимость провозглашения в Российской Империи свободы совести и отделения Церкви от государства. В 1903 году Победоносцев настоял на закрытии этих собраний, превратившихся в рупор масонской пропаганды и трибуну для крамольников.

При активном участии митр. Антония (Вадковского), как первенствующего члена Синода, произошло и антимонархическое изменение текста ставленнической архиерейской присяги. До 1901 года при наречении во епископы все будущие архиереи приносили обязательную присягу, включавшую в себя помимо прочего почти дословное повторение всенародной присяги на верность Императору. Синод под председательством митр. Антония на своем заседании 7 февраля 1901 года постановил исправить чинопоследование наречения во епископы "применительно к условиям прохождения архипастырского служения в настоящее время". Под прикрытием этой туманной формулы из "Чина исповедания и обещания архиерейского" пространный текст всенародной присяги со всеми его клятвами был полностью изъят и заменен чисто формальным обещанием "быть верным, добрым и послушным подданным Его Императорского Величества". От будущего архиерея уже не требовалось ни "верно и нелицемерно служить и во всем повиноваться, не щадя живота своего до последней капли крови" своему Государю, ни "благовременно объявлять, и всякими мерами отвращать и не допущать тщатися ущерба его Величества интереса, вреда и убытка", ни вообще поступать так, чтобы "пред Богом и судом Его страшным всегда дать ответ". Исчезли из присяги и слова о целовании креста и Евангелия. Первым ставленником, чье наречение во епископы прошло по новому чинопоследованию с сокращенной архиерейской присягой, был всё тот же Сергий Страгородский.

Таким образом, в начале ХХ столетия в Русской Церкви имелось достаточно вольнодумцев и смутьянов от мiрян до архиереев включительно, недовольных существующим положением Церкви и стремившихся разрушить существующий церковно-государственный порядок. Вся эта масса революционеров в рясах только и ждала удобного повода, чтобы открыто заявить свое недовольство. Такой повод представился достаточно скоро. Неудачная для России война с Японией, вызвавшая революцию в государстве, пробудила активность и церковных реформаторов.

Часть IV

27. Революция 1905-07 годов в России явилась не только следствием объективных причин, но и результатом хорошо скоординированных действий мiровой иудео-масонской закулисы, стремившейся к уничтожению Российской Империи, как главного препятствия на пути  к установлению власти Антихриста. Поэтому действующие силы революции можно достаточно четко разделить на две группы: людей, руководимых своими личными страстями и честолюбием, и сознательных агентов разрушения, выполнявших указания мiровой закулисы. Последняя категория революционеров могла, конечно, иметь и личные интересы, но они не были определяющими.

Революция носила ярко выраженный антимонархический характер. Поскольку Русская Церковь составляла с русским Самодержавием единое целое, то рано или поздно революция должна была приобрести и характер антицерковный, богоборческий. Для предотвращения такого исхода у Церкви имелось две возможные линии поведения:

а) стать на защиту Царской власти, понимая, что крушение монархии станет и началом крушения Церкви;

б) предоставить монархию собственной участи и, влившись в революцию, воспользоваться революционной обстановкой для достижения своих собственных целей.

Естественно, что для людей действительно церковных единственно приемлемым был только первый путь.  Им было понятно, что у Церкви не может быть каких-то своих "собственных" целей,  которых Она может достигнуть вне и помимо Самодержавия, а тем более за счет его. Для таких людей Самодержавие являлось не политическим принципом, а частью церковного вероучения, и они осознавали, что отказаться от защиты Царя можно только через прямой или косвенный отказ от Христа. И к чести Русской Церкви революция 1905-07 годов дала целый ряд замечательных примеров церковного монархизма в лице таких светильников веры как св. прав. о. Иоанн Кронштадтский, архим. Виталий (Максименко), архим. Макарий (Гневушев), о. Иоанн Восторгов и др. Именно в эти годы прозвучали известные слова  митр. Владимира (Богоявленского) о том, что "Священник не монархист не достоин стоять у Свя­того Престола, священник республиканец - всегда мало­вер".

Но вместе с тем революция обнаружила, насколько глубоко масонские идеи проникли в церковную толщу и получили признание в церковной среде. Размах вероотступничества священнослужителей, явившегося прямым следствием усвоения этих идей и всевозможных лжеучений, оказался очень значительным. Известная часть архиереев и священников, утеряв понимание сущности Симфонии, защищала Самодержавие уже только как политический принцип, другая же, весьма значительная, часть вообще увидела в революции долгожданную возможность осуществить свои планы о "свободной Церкви в свободном государстве". Эта последняя группа священнослужителей включала как церковных реформаторов, стремящихся воспользоваться трудным положением Самодержавия, вызванным революцией, и заставить его пойти на освобождение Церкви от государственной зависимости, так и церковных революционеров, считавших, что вопрос следует решить радикально - путем ликвидации Самодержавия и замены его на опереточную конституционную монархию или республику, когда "свобода" и "независимость" Церкви будут обеспечены автоматически. 

Существовавшая неразрывная связь Церкви и Царства естественно толкала все без исключения церковные группы искать союза с соответствующими политическими силами.  Церковные реформаторы налаживали контакты с масонской интеллигенцией и либеральными сановниками, церковные революционеры - с представителями революционного подполья - социал-демократами и эсерами, а сторонники монархической церковности не могли не сблизиться с русским черносотенным движением.

28. Участие священника Георгия Гапона в провокационном шествии к Зимнему дворцу 9 января 1905 года, закончившимся кровавыми беспорядками, показало, что церковно-государственные отношения в Российской Империи находятся в глубоком кризисе. Впервые представитель духовного сословия выступил как явный агент революционного подполья. Из опоры Самодержавия русское духовенство начинало превращаться в силу, Самодержавию враждебную. На архиерейском уровне шел аналогичный процесс. Первый либерал среди русских архиереев митр. Антоний (Вадковский) нашел общий язык с первым либералом среди царских сановников графом С.Ю. Витте, который на тот момент был председателем Комитета министров - совещания, учрежденного Государем с целью  разработки предложений по усовершенствованию  государственного строя. Сам Витте под словом "усовершенствование" понимал разрушение традиционных форм русской государственности с заменой их искусственными конструкциями западного типа. У митр. Антония было аналогичное понимание "усовершенствования" форм церковной жизни. Поэтому неудивительно, что в деле разрушения традиционной Симфонии Церкви и Царства митр. Антоний и граф Витте сговорились действовать сообща.

В феврале 1905 года профессора столичной духовной академии подготовили для Витте записку "О современном положении Православной Церкви" со стандартными предложениями о реформировании церковно-государственных отношений в масонском духе. Со своей стороны митр. Антоний также направил в Комитет министров записку, в которой говорил о необходимости освобождения Церкви от контроля Царской власти. На основании этих двух документов Витте изготовил свою собственную "Справку к вопросам о желательных преобразованиях в постановке у нас Православной Церкви", которая на основании тенденциозно подобранного материала говорила о церковных преобразованиях как о деле, давно решенном в церковном сознании. Синодальная система характеризовалась "Справкой" как безнадежно устаревшая и для Церкви вредная. В качестве первоочередных мер по реформированию Церкви "Справка" предлагала уже набивший оскомину список из созыва Собора, восстановления Патриаршества, ликвидации Обер-прокуратуры и других действий, направленных на разрушение Симфонии. У человека, плохо представлявшего сложность поднимаемой проблемы, "Справка" создавала впечатление, что все предлагаемые меры послужит на благо как Церкви, так и государства, и их необходимо осуществить. Именно на такой отзыв рассчитывал Витте, рассылая "Справку" членам Комитета министров.

Затея Витте встретила решительное сопротивление только со стороны Обер-прокурора К.П. Победоносцева. Последний раскритиковал "Справку" Витте и добился от Государя, чтобы вопрос о церковных преобразованиях был передан из рук малокомпетентных в церковных делах сановников Комитета министров непосредственно в Синод. Однако в Синоде Победоносцев оказался в полном одиночестве, т.к. иерархи во главе митр. Антонием (Вадковским) встали на сторону Витте и в специальном обращении на имя Императора ходатайствовали об утверждении проекта церковных реформ. Обращение восхваляло соборное начало, "теперь не действующее (?!)", и патриаршее управление Церковью. Оставшийся в одиночестве Обер-прокурор также обратился к Государю и писал ему, что готовятся не реформы, а церковный переворот, задуманный безответственными и близорукими людьми, которые преследуют вовсе не церковные, а свои групповые интересы в ущерб церковным и государственным. Победоносцев справедливо указывал, что исходным посылом реформы, который её инициаторы изо всех сил стараются скрыть за туманными фразами о "соборном начале" и "каноническом строе", было и является желание обособить Церковь от государства, разрушить Симфонию Церкви и Царства, что самым вредным образом скажется на судьбе как первой, так и второго. Обер-прокурор охарактеризовал столичного архиерея как политического авантюриста, стремящегося к Патриаршеству и прикрывающего свои личные цели разговорами о благе Церкви. "Зло готовится великое и великая в духовенстве смута", - резюмировал Победоносцев.

29. Государь Император Николай II оказался в сложном положении. Идея созыва Собора была близка его сердцу, несочувственно он относился и ко многим преобразованиям Императора Петра I, испытывая симпатии к допетровским формам русской жизни. Однако он понимал, что Император Петр, упраздняя эти формы жизни, руководствовался не капризом или прихотью, а суровой государственной необходимостью. Исторический опыт показал Петру, что в условиях Самодержавия независимое Патриаршество постоянно таит в себе угрозу церковно-государственной смуты из-за возникающего двоевластия. При  наличии Патриаршества Симфония оказывалась зависящей от достаточно  случайного фактора - хороших личных отношений Царя и Патриарха. Если эти отношения по каким-либо причинам портились, то возникала катастрофа, подобная никоновской. Понимая, что благоденствие Церкви и государства не может покоиться на таком шатком основании как личности Царя и Патриарха, а требует более прочного, юридического фундамента, Император Петр I и пошел на упразднение Патриаршества с заменой его Синодом. Император Николай II осознавал, что возврат к Патриаршеству вновь породит проблему непрочности Симфонии и её зависимости от личных отношений Царя и Патриарха. Добиться безконфликтности этих отношений можно было, по мнению Государя, лишь единственным способом: через оставление им престола в пользу наследника Алексея Николаевича и принятия на себя монашества и патриаршего сана. В этом случае в России установились бы гармонические симфонические отношения Церкви и Царства, подобные тем, что были в XVII веке, когда царствовал Государь Михаил Федорович Романов, а Церковью управлял его отец, патриарх Филарет.

Однако синодальные архиереи, к которым Государь обратился со своим предложением, ответили ему гробовым молчанием, означавшим жесткий и категорический отказ.  Государю стало ясно, насколько был прав Победоносцев, утверждавший, что за идеей Патриаршества  не стоит ничего, кроме непомерных архиерейских честолюбий, и что вся шумиха вокруг Патриаршества поднята людьми, ищущими только своих собственных выгод, а вовсе не блага Церкви и России.  Для Государя, который сам никогда ничего не искал лично для себя, а всегда только блага своих подданных, было особенно больно встретить такое отношение со стороны архипастырей. Он начинал постепенно понимать, что доверить таким людям самостоятельное управление Церковью, означает погубить всё дело. Поэтому Государь принял решение воздержаться от немедленного созыва Собора. Вместо этого он поручил Обер-прокурору Синода Победоносцеву затребовать от всех архиереев письменные предложения о желательных преобразованиях в Церкви, и повелел созвать предсоборное Присутствие, задачей которого было предварительное обсуждение намеченных к соборному рассмотрению вопросов.

Однако подробное ознакомление с присланными епархиальными архиереями отзывами, а затем и с материалами предсоборного Присутствия окончательно убедило Государя, что идея Созыва Собора и церковной реформы является не просто несвоевременной, но явно вредной и разрушительной как для Империи, так и для Церкви.

Отзывы епархиальных архиереев ясно показывали, насколько разный смысл в церковные реформы вкладывали Государь и подавляющее большинство иерархов. Если русский Царь мыслил эти преобразования в неразрывной связи с интересами православного государства, как средство укрепления церковно-государственных отношений, то иерархи рассуждали исходя из узко-церковных соображений, рассматривали Церковь не как часть Империи, а как сословную корпорацию, своего рода частную лавочку, интересы которой требуют не укрепления, а ослабления связи с православным государством.

Государь Николай II, следуя древней традиции Византии и России, видел идеал православной Империи в единстве государства и Церкви, при котором Император является центром и средоточием этого единства. Проблему Симфонии он рассматривал не с узко-практической точки зрения, а в рамках всемiрного исторического призвания Российской Империи как Третьего Рима.

Архиереи в своих отзывах следовали новой европейской традиции  разделения духовного и светского начал и полагали идеал церковно-государственных отношений в  самостоятельности и независимости Церкви от государства. Измельчавшая архиерейская мысль крутилась вокруг совершенно приземленных вопросов о правах Церкви и привилегиях духовенства и даже не пыталась возвыситься до историософского осмысления идеи Симфонии и исторического предназначения России.

Центральным пунктом почти всех архиерейских отзывов была мысль о необходимости  восстановления Патриаршества. Только три епископа - туркестанский Паисий (Виноградов), Подольский Парфений (Левицкий) и Тульский Лаврентий (Некрасов) считали, что в институте Патриаршества нет ни нужды, ни пользы; для остальных же иерархов вопрос о Патриаршестве сделался своего рода навязчивой идеей. При этом, говоря о Патриаршестве, архиереи явно имели в виду не тот институт, что существовал ранее в Византии и Москве, где патриархи играли роль "первых епископов" при Царях и Императорах, укрепляя этим церковно-государственную Симфонию. Встав на принципиальную точку зрения о независимости церковной власти от государственной, русские архиереи сознательно или неосознанно намечали создать в лице патриаршества институт разрушения Симфонии. В их схеме церковно-государственных отношений Патриарх фактически мыслился как неподконтрольное императорской власти лицо, которое находится не при Царе, а напротив Царя, и задача которого не помогать Царю, а противостоять ему, защищая интересы Церкви от посягательств государственной власти.  Полностью извращался сам идеал Симфонии, принцип сотрудничества Церкви и Царства заменялся принципом противостояния церковной и государственной властей, оспаривающих друг перед другом свои права и раздирающих хитон церковно-государственного единства православной Империи.

В существующей Имперской системе церковно-государственных отношений Царь как фактически, так и по закону являлся защитником Церкви, причем защитником не только от угроз извне, но и от угроз изнутри в виде всевозможных расколов или архиерейского папизма. Эта была классическая древне-византийская схема Симфонии. Теперь же, по мысли архиереев, защитником Церкви становился Патриарх, при этом "защищать" Церковь он должен был в первую очередь от "незаконных" притязаний императорской власти, которая должна была обеспечивать внешнюю защиту Церкви и не вмешиваться в её "внутренние" дела. Фактические иерархи выдвигали в качестве образца папистский вариант Симфонии с той незначительной разницей, что место непогрешимого Папы занимал подотчетный Собору Патриарх. По существу, Собор и должен был играть в этой схеме роль "коллективного папы", не подчиненного Царской власти.

Политическая подоплека Патриаршества была такова, что в лице Патриарха создавался независимый от Царской власти институт, который легко мог стать центром оппозиционно настроенных Престолу, а то и явно антимонархических сил. При неподсудности патриарха Императору и при отсутствии контроля над выборами патриархов со стороны императорской власти весьма вероятной становилась ситуация, когда на патриарший пост могла быть выдвинута откровенно революционная фигура, которая при первой возможности устроила бы церковно-политическую смуту на почве разногласий с Царем и тем самым вызвала бы революцию. Собственно, сама идея патриаршества была вброшена и активно пропагандировалась в церковной среде именно с целью превратить  Церковь в орудие борьбы с Самодержавием.  Выдвинутый "прогрессивной" общественностью и поддержанный "свободной" прессой Патриарх, независимый от Царя, но зато полностью зависимый (в том числе финансово) от закулисных иудео-масонских сил, в руках которых он являлся бы инструментом борьбы с монархией, - вот во что грозило вылиться восстановление Патриаршества в политических реалиях начала XX века. Исходя из этих реалий, а не из прекраснодушных мечтаний и отвлеченных теорий, которые владели сердцами и умами русских архиереев, Государь Император Николай II и вынужден был окончательно отказаться от мысли о восстановлении в Русской Церкви Патриаршества.

30. Ещё большее разочарование, как Государю, так и всем людям с крепким церковно-монархическим мiровоззрением доставили итоговые материалы предсоборного Присутствия, заседавшего с перерывами почти весь 1906 год.

К участию в работе Присутствия были привлечены не только архиереи, но также священники и мiряне (профессора духовных академий и светские ученые), составлявшие там большинство. Всё это привело Присутствие к ещё более радикальным предложениям и проектам, чем выдвигавшиеся иерархами в их отзывах. Хотя Присутствие состояло из семи отделов, но больше половины его участников (26 из 49) записалось для работы в первом отделе, который занимался вопросом о созыве Собора и реформе высшего церковного управления. Этот вопрос об управлении, очевидно, считался у собравшихся "важнейшим", хотя при понимании Церкви  как духовного организма, а не как управленческой структуры, он должен был почитаться  едва ли ни ничтожнейшим.

Присутствие изначально встало на точку зрения о порочности имперской системы церковно-государственных отношений, при которых православный Император - Помазанник Божий соединяет в своем лице  высшую церковную и государственную власть, являясь зримым выражением этого единения. Эта исходная антиимперская установка заранее предопределила все последующие выводы и заключения Присутствия.

В качестве альтернативы имперской системе Присутствие выдвинуло схему независимого существования Церкви и государства как двух самостоятельных правовых субъектов, полностью автономных в делах внутреннего управления. Духовное убожество этой схемы, которая могла быть по настоящему осуществлена лишь при отделении Церкви от государства и превращении последнего из религиозного в светское, для православного монархического сознания было очевидно. Придти к этой схеме можно было только полностью разорвав с церковно-государственной традицией Русской Церкви, предав забвению Ея учение о Царской власти и полуторатысячелетний церковный опыт Константиновской эпохи, а также утратив всякое понимание смысла Симфонии и исторического призвания Российской Империи как Третьего Рима.  Выдвигая такую схему, члены Присутствия, на словах заявлявшие себя радетелями Церкви, фактически унижали Ея достоинство, низводя Её до уровня какой-то зарегистрированной в государстве публичной корпорации с сугубо частными целями и задачами.

Руководить "независимой" Церковью вместо оставленного не у дел Царя должен был,  по мнению Присутствия, Патриарх, которого избирал Поместный Собор. Решение о восстановлении Патриаршества было принято 33 голосами членов Присутствия против 9, при этом в своем желании иметь Патриарха собравшиеся настолько увлеклись, что забыли об отсутствии у них полномочий решать этот вопрос. С правовой точки зрения упраздненное Императором патриаршество и восстановлено могло быть только Императором и никакими иными лицами или учреждениями.

Патриарх наделялся огромными, почти всеобъемлющими полномочиями. К нему переходили все прежние права Обер-прокурора (Обер-прокуратура упразднялась) и все церковные прерогативы Царской власти, он получал право верховного надзора над всеми церковными учреждениями и право созыва Соборов. Патриарх оказывался фактически неподсудной фигурой: его ответственность перед Собором была чисто номинальной, т.к. сами созывы соборов находились в ведении Патриарха, а ответственность перед Царем отсутствовала вообще. В целом объем патриарших прав позволял говорить о свертывании соборного начала в Церкви и повороте к православному папизму. Последнее было вполне логичным следствием отказа от древневизантийского варианта Симфонии с Царем во главе.

Вообще сам институт патриаршества рассматривался как всеисцеляющее средство от любых церковных бед и болезней, в его спасительность и чудодейственность члены Присутствия уверовали едва ли не сильнее, чем во Второе Пришествие Христово. Общие радужные ожидания от патриаршества выразил архиепископ Антоний (Храповицкий), обратившийся к собранию с такими словами: "Приближается конец печальному вдовству нашей Церкви, лишенной своей главы с кончиной патриарха Андриана. Как лишение Церкви Ея главы положило начало отступлению от благочестия, так и восстановление главы Ея положит возвращению общественной жизни к истинно христианским началам. И да будет это возвращение еще более славно, чем в Древней Руси!".  Помимо совершенно неправославного учения о патриархе как главе Церкви это высказывание архиеп. Антония удивляет крайне упрощенным объяснением упадка церковного благочестия и странной верой в целительную силу чисто организационных мероприятий.  Если таковы были представления одного из лучших русских иерархов, то состав всего Присутствия и подавно не оставлял никаких надежд на то, что оно окажется способным решить важнейшие вопросы церковной жизни. Деятельность Присутствия подтвердила самые худшие опасения Победоносцева, предупреждавшего, что только духоносные мужи могут принести Церкви пользу, а реформы людей самообольщенных, пропитанных различными лжеучениями, принесут ей смертельный вред.

Независимо от субъективных намерений реформаторов последовательное осуществление намеченной Присутствием программы преобразований могло привести только к отделению Церкви от государства. Это неизбежно рано или поздно должно было случиться. При отказе от принципа слияния церковной и государственной властей в пользу принципа их разделения никакого другого исхода не оставалось ни для Церкви, ни для государства. Это очень хорошо понимали действовавшие за стенами Присутствия члены "Союза Церковного обновления", которые предлагали принцип разделения церковного и светского начал довести до логического конца - окончательно порвать с монархией и установить союз с демократией, политические принципы которой полностью соответствовали идеалу независимой от государства Церкви. В этом отношении члены Присутствия проявили явную непоследовательность и сконструировали совершенно фантастическую схему, при которой Церковь отказывалась подчиняться государству и складывала с себя все государственные обязанности, но при этом требовала, чтобы государство продолжало служить Церкви, оказывать Ей покровительство, финансировать Ея деятельность и сохранило за Ней все прежние льготы и привилегии. Эта схема не могла работать ни в условиях Симфонии, где права, которыми пользуется Церковь, находятся в неразрывной связи с обязанностями, которые Она имеет перед Царской властью, ни тем более в условиях светского государства, которое в принципе свободно от любых конфессиональных обязательств.

31. Красной нитью через все деяния Присутствия проходило стремление его участников максимально устранить православного Императора от участия в церковных делах. В предложенной схеме церковно-государственных отношений он рассматривался лишь как высшая государственная инстанция, с которой должны согласовываться некоторые решения высших церковных инстанций. По сути дела полностью игнорировался статус Императора как Помазанника Божия и "внешнего епископа" Церкви, он низводился до уровня простого мiрянина — светского главы государства. В этом своем качестве православный Император, несмотря на оставление за ним некоторых формальных прав, становился в Церкви чисто декоративной фигурой, легко заменяемой, например, на православного президента.

Именно в вопросе о месте Царя в Церкви с наибольшей резкостью  выяснилось, насколько глубоко апостасия захватила церковные круги, и насколько сильно русская богословская мысль поражена лжеучениями Запада. Члены Присутствия не только не дорожили Симфонией, в буквальном смысле слова выстраданной и вымоленной Церковью в первые три века Ея истории, и не просто выбрасывали её на свалку как ненужный для Церкви хлам.  Урезая почти до ноля церковные права Императора, они  обнаруживали полное непонимание самих принципов, на которых исторически зиждилась Симфония. Великий смысл Богопомазания православных Царей совершенно затмился в сознании церковных реформаторов. В таинстве венчания на Царство Император благословлялся Церковью не только как глава государства, но прежде всего как носитель теократической власти и церковного служения, как Помазанник Божий, "хранитель Святыя Твоея Кафолическия Церкви догматов". В молитвах таинства ясно говорилось, что мvропомазанный Император поставляется главой не над нацией, не над страной, не над государством, а над народом Божиим, то есть над земной Церковью. Духовное развенчание Царя и превращение его в мiрянина, совершенное членами Присутствия, должно было рано или поздно иметь своим последствием и фактическое лишение Царя императорской короны и превращение его в "гражданина Романова". Психологически церковная среда уже оказалась готова к свержению монархии, а отсюда был лишь один шаг до практического согласия на такое свержение. Царь продолжал оставаться нужным "церковной общественности" и большинству иерархов лишь как источник различных материальных благ, привилегий и сословных преимуществ, и внутренне они уже были готовы предпочесть  его власть любой другой власти, которая предоставит или пообещает Церкви больше прав, привилегий и перспектив, чем власть Царская.

Вполне естественно, что Государь Император Николай II, видевший идеал православной Империи в слиянии государства и Церкви, никак не мог согласиться на такое положение дел, при котором Императора - верховного защитника православной веры, устраняли от участия в делах Церкви и указывали ему место в церковном притворе. В отличие от членов предсоборного Присутствия Государю было понятно, что принцип разделения духовного и светского начал есть принцип неправославный, и осуществление его возможно лишь на путях отделения Церкви от государства, т.е. разрушения Симфонии. Согласиться на этот принцип означало сделать невозможным и безсмысленным дальнейшее существование Русского государства как государства теократического, отказаться от исторического призвания России быть Третьим Римом и признать никчемность самого идеала православной Империи, который Церковь отстаивала на протяжении полутора тысяч лет.

Государь не мог не видеть, что стремление иерархии через установление Патриаршества сделать Церковь своего рода отдельной и самостоятельной "духовной ветвью власти", независимой от Царя и практически неподконтрольной ему, будет иметь пагубные последствия, прежде всего, для самой Церкви, которая изнутри будет раздираться борьбой различных группировок за власть, а вовне будет вынуждена втянуться в мiрскую политическую борьбу для отстаивания и защиты своих прав и интересов.

Государю также было ясно, что настойчивые требования церковных реформ и "свободы" исходят вовсе не от церковного народа, а от зараженных масонскими лжеучениями околоцерковных "реформаторов", и что конечная цель всех этих мероприятий чисто политическая - уничтожить монархию и разрушить историческую русскую государственность. Государь хорошо осознавал, что закулисные силы домогаются созыва Поместного Собора с намерением превратить его в церковный вариант Государственной Думы, а проектируемое Патриаршество будет использовано этими силами как орудие борьбы с Самодержавием. Последующие события полностью подтвердили историческую правоту Государя - созванный в 1917 году уже после свержения монархии так называемый "Всероссийский поместный собор" явился типичным революционным учреждением и не только ничего не сделал для защиты арестованного Государя и монархических начал государственности, но напротив активно участвовал в уничтожении этих начал церковными средствами.

Материалы предсоборного Присутствия показывали Государю, что у членов Присутствия отсутствует само понимание сущности Симфонии, а в идею созыва Собора и избрания Патриарха они вкладывают прямо противоположный смысл, чем Государь. Знакомство с этими материалами окончательно убедило Государя в том, что в обстановке господства апостасийных настроений и полного извращения идеалов Симфонии готовящийся Собор будет представлять собой самое обыкновенное партийное собрание под церковной вывеской, и потому собраться такому Собору Государь не разрешил.

 В этом отказе созвать Собор следует видеть одну из главных заслуг Царя-мученика на поприще его служения Удерживающего внутрицерковную апостасию. Этим мужественным решением он отдалил готовящуюся церковную революцию, по меньшей мере, на десятилетие, позволив Церкви в течение этих 10 лет наслаждаться мирным и спокойным житием и с честью и достоинством исполнять свое служение Богу, Царю и Отечеству. Вплоть до Февральской революции основные начала Симфонии сохранялись в своей незыблемости, будучи закреплены соответствующими статьями Основных Государственных законов. Православная вера по-прежнему признавалась в Российской Империи первенствующей и господствующей (ст. 62-я), и Император Всероссийский не мог исповедывать никакой другой веры, кроме православной (ст. 63-я). Как  Христианский Государь, воспринявший "священное коронование и мvропомазание по чину Православной Греко-Российской Церкви" (ст. 57-я), он оставался верховным защитником и хранителем догматов православной веры, "блюстителем правоверия и всякого в Церкви святой благочиния" (ст. 64-я), действуя своей Самодержавной властью в управлении церковном "посредством Святейшего Правительствующего Синода, Ею учрежденного" (ст. 65-я).

32. Глубоко продуманное и исторически верное решение Царя не созывать Собор встретило в церковной среде, сильно охваченной революционными и реформаторскими настроениями, отрицательную реакцию. Спектр чувств простирался от огорчения и разочарования до возмущения и негодования. Лишь небольшая группа "черносотенного" духовенства и "реакционной" профессуры одобряла и поддерживала это решение своего Государя. Вся остальная масса - от архиереев до церковнослужителей - пребывала в брожении и затаила на Царя жгучую обиду. В церковной среде начало накапливаться недовольство Царем и самой формой самодержавного монархического правления, при котором Церковь "порабощена", а духовенство "стеснено" и не может творить всё, что ему заблагорассудится.  Это недовольство было использовано иудео-масонской закулисой, которая с этого момента начала активную вербовку своей агентуры в духовном сословии и  повела среди священнослужителей сильную антимонархическую агитацию, подготавливая этим почву для революции.

В результате всех этих процессов в массовом церковном сознании постепенно стало крепнуть убеждение, что раз монархия препятствует проведению долгожданных церковных реформ, то следует добиваться их осуществления на путях разрыва с монархией. Возможность проведения реформ, так или иначе, стала увязываться с отказом от монархии в пользу другой формы правления, которая обеспечит Церкви "свободу" и полную самостоятельность. В наиболее радикальных кругах прямо рассматривали падение или свержение монархии как  самый простой способ расчистить дорогу церковным реформам.

Подобный переворот в церковном сознании не мог обойтись без соответствующего идеологического обоснования и пересмотра ряда ключевых положений церковного вероучения. Идейный и духовный разрыв с монархией требовал отказа от традиционного учения Церкви о православном Самодержавии и Симфонии Церкви и Царства. Среди богословов и канонистов началась напряженная работа по пересмотру этого учения и подмене его человеческими мудрованиями, основанными на еретических лжеучениях Запада.

Одним из проявлений этого процесса стало появление внутрицерковного течения, поставившего перед собой задачу бороться с так называемым "цезарепапизмом", т.е. с исторически сложившимся в Византии и России верховенством Императора в церковных делах. Называя традиционную Симфонию Церкви и Царства "цезарепапизмом", представители данного течения стремились выдать за идеал Симфонии западно-католический папизм за вычетом папской непогрешимости. В духовно-академических изданиях, а также газетных публикациях начала проповедоваться католическая теория о том, что Церковь состоит из двух неравных частей — иерархии и мiрян. Иерархии принадлежит вся полнота внутрицерковной власти, а мiряне должны лишь беспрекословно повиноваться воле духовенства. Православный Царь в этой схеме, естественно, причислялся к мiрянам, из числа которых он мог быть выделен лишь постольку, поскольку само духовенство предоставит ему некоторые церковные полномочия.

В других статьях, зачастую повторявших тезисы светской масонской прессы, проводилась мысль о том, что монархия есть лишь один из возможных принципов организации государственной власти, которому Церковь совсем не обязана отдавать предпочтение. Даже такой вполне официальный орган как "Богословский вестник" открыто публиковал на своих страницах работы, утверждавшие, что Самодержавие есть принцип чисто политический, и связывать Православие с Самодержавием можно только по причине богословской малограмотности и "детства религиозного мышления". Наиболее радикальные публицисты, вроде будущего обновленца  еп. Антонина (Грановского), вообще доказывали, что Православие и Самодержавие не только не связаны между собой, но и взаимно исключают друг друга.

Одним из главных вдохновителей борьбы с "цезарепапизмом" был епископ Андрей (князь Ухтомский), рукоположенный в епископский сан в 1907 году и развернувший широкую деятельность после своего назначения на Уфимскую кафедру в 1913 г. Он жестко критиковал саму идею государственной церковности, на все лады издеваясь над "ведомством православного исповедания", и открыто утверждал антиканоничность синодальной системы. Исправить положение в рамках Самодержавия (которое и породило все эти "безобразия") было, по мнению еп. Андрея, невозможно, а потому лейтмотивом его проповеди стала ожесточенная критика самодержавного строя и призыв к полному отмежеванию от "политики", т.е. от церковной поддержки монархии. Ненависть к Самодержавию толкнула еп. Андрея искать союза с историческими врагами русской монархии - старообрядческими раскольниками, чью антигосударственную, полусектантскую идеологию он взял себе в образец.

Традиционному учению Церкви о Симфонии еп. Андрей противопоставил свое собственное еретическое лжеучение, разделявшее Церковь, государство и народ. Церковь, учил еп. Андрей, как божественное учреждение не может иметь ничего общего с государством и политикой. Она должна заниматься исключительно нравственным совершенствованием народа. Народ же волен участвовать в политической жизни страны и выбирать себе любую из понравившихся ему форм государственной власти. Эта самоизмышленная теория провозглашала отделение Церкви не только от государства, но и от народа, который, таким образом, отдавался на растерзание партийным агитаторам, иудео-масонским журналистам и прочим политическим "волкам в овечьей шкуре".  Другим богословским "открытием" еп. Андрея стало учение о том, что мvропомазание Царей при их венчании на Царство не является таинством. По мнению еп. Андрея это помазание ничем не отличается от помазания елеем на всенощном бдении. Данное лжеучение уфимского преосвященного граничило уже с откровенным богохульством.

Со временем борец с "цезарепапизмом" и "ревнитель веры православной" еп. Андрей со своими единомышленниками из духовного сословия оказался в одном лагере с революционерами, желавшими свергнуть в России Самодержавие. Его церковный путь явился ярким примером того, что разрыв с монархическим мiровоззрением неизбежно ведет к отпадению от Православия. Закономерным финалом всей цареборческой деятельности еп. Андрея стало его "воссоединение" со старообрядцами на условиях последних, что по существу означало отпадение уфимского архиерея в старообрядческий раскол.

Увлечение старообрядчеством было характерно не только для еп. Андрея. В период между двумя революциями заигрывание со старообрядцами приняло в Церкви чрезвычайно широкий размах. В духовной и светской прессе о старообрядчестве все чаще стали высказываться сочувственно, находить в этой псевдоправославной секте  положительные черты, "духовность", "благочестие" и даже присвоили раскольникам  наименование "православных старообрядцев". Как предмет особой зависти выставлялось правовое положение старообрядцев, церковная жизнь которых оставалась вне вмешательства государственной власти. В церковной печати открыто говорилось о необходимости скорейшего объединения со старообрядцами, при этом данный вопрос считался одним из важнейших наряду с вопросами созыва Собора и восстановления Патриаршества.

Вся эта суета вокруг раскольников также свидетельствовала о том, что в массовом церковном сознании произошел разрыв Православия и Самодержавия, и последнее перестало восприниматься как часть церковного вероучения.  Ведь корнем старообрядческого раскола был вовсе не вопрос об обрядах, а вопрос о Русском Царстве и его предназначении. Раскольники объявили, что Русское Царство перестало быть Третьим Римом и сделалось царством антихриста, а Русские Самодержцы - его предтечами. Этот противогосударственный, антимонархический, цареборческий импульс составлял сердцевину старообрядческого раскола, он ослабевал со временем, но никогда полностью не исчезал, а в наиболее мрачных старообрядческих сектах сохранялся во всей своей силе и в ХХ веке. Достаточно вспомнить кровавое восстание Пугачёва, которого "благословил на царство" старообрядческий "старец" Филарет, а Пугачёв в свою очередь обещал поставить Филарета на Москве "патриархом". Поэтому, пока неразрывность Церкви и монархии, Православия и Самодержавия была для русского православного человека самоочевидной, он не мог даже помыслить назвать старообрядцев "православными" и у него не могло быть с ними никаких точек соприкосновения. Когда же под влиянием либерально-масонских лжеучений и антимонархической пропаганды Самодержавие стало восприниматься как нечто внешнее для Церкви или даже чуждое и враждебное Ей, то и разрыв с раскольниками стал казаться каким-то историческим недоразумением, а сами они - братьями по вере.

33. Церковная жизнь в последнее десятилетие существования Российской Империи ознаменовалась ещё рядом знаковых событий и явлений, свидетельствовавших о господстве масонского мiровоззрения и цареборческих настроений в церковной среде.

Этот период характеризуется постепенным ослаблением черносотенного движения, которое в революцию 1905-07 годов буквально спасло русскую монархию. Черносотенное движение было потрясено многочисленными расколами, потеряло поддержку правительства П.А. Столыпина, которое отказалось от православно-монархической идеологии и сделало ставку на русский национализм, но всё же главный удар черносотенцы получили со стороны Церкви. В мае 1913 года Синод принял весьма странное постановление, запрещавшее лицам духовного звания принимать участие в политических движениях. Это решение вытекало из масонских представлений об "аполитичной"  Церкви, усвоенных к тому времени Синодом. Принимая такое постановление, Синод не мог не понимать, что коснется оно только черносотенного движения, т.к. подавляющее большинство священнослужителей, принадлежавших к различным партиям и движениям, работало именно в черносотенной среде. Это постановление как-то плохо вязалось и с февральским Посланием Синода по случаю 300-летия царствования Дома Романовых, где говорилось, что "только в неразрывном союзе Церкви с государством - сила и мощь Руси родной". Теперь же Синод фактически запрещал православному духовенству поддерживать черносотенное движение, бывшее одной из главных опор монархической государственности. Громогласные заявления Синода о союзе с монархией явно расходились с его делами - единственное православно-монархическое движение страны лишалось духовного руководства и обрекалось тем самым на разброд взглядов, шатание умов, идейное разложение и распад. Постановление Синода 1913 года о неучастии духовенства в политике было одной из главных причин, обезсиливших черносотенное движение к Февралю 1917 г.

Время между двумя революциями характеризуется и окончательным превращением духовных академий в рассадник либерально-масонских лжеучений и неправославных концепций о Церкви и монархии.  В авангарде этого процесса шла Санкт-Петербургская духовная академия, руководимая питомцами митр. Антония (Вадковского). Многолетний ректор этой академии архиеп. Сергий (Страгородский) ещё в 1905 году заявлял, что он не имеет никаких пристрастий относительно политического будущего страны. Главное, по его словам, чтобы вера в государстве стояла превыше всего и играла руководящую роль в жизни народа. "А это, — проповедовал Сергий, — возможно при всяком (??) государственном устройстве". Дальнейшая эволюция взглядов Сергия хорошо известна. Но и в других академиях дела обстояли не лучшим образом. Например, в Московской духовной академии строго церковно-монархических позиций придерживался лишь один профессор - известный богослов свящ. Павел Флоренский, которому покровительствовал другой монархист - ректор академии еп. Феодор (Поздеевский). Этими двумя именами и исчерпывался список московских духовных академиков, стоявших на традиционной точке зрения, что "Самодержавие Царя относится к числу понятий не правовых, а вероучительных, входит в область веры, а не выводится из внерелигиозных посылок" (Флоренский). Что касается богословских взглядов и мiровоззрения остальных представителей церковной профессуры, то ярче всего они обнаружились во время знаменитого процесса Бейлиса, проходившего осенью 1913 года в Киеве. Прибывшие на этот процесс профессора духовных академий приняли сторону не столько даже обвиняемого, сколько самой сатанинской иудейской религии, защищая её раввинов и всю хасидскую секту, к которой принадлежал Бейлис, от "кровавого навета".

Созванное Синодом в 1912 году предсоборное Совещание (председатель - Сергий Страгородский), пытавшееся реанимировать идею скорейшего созыва Собора, показало, что со времен предсоборного Присутствия направление архиерейской мысли нисколько не поменялось. Совещание развивало прежние идеи о самостоятельности Церкви, разделении церковного и государственного начал, "восстановлении канонического строя" и т. д. Все новые модели церковно-государственных отношений, обсуждавшиеся Совещанием, не предусматривали места для Императора как для Помазанника Божиего и противоречили, по меньшей мере, трем статьям (4-й, 64-й и 65-й) Основных государственных законов. Духовно развенчав Царя и фактически вычеркнув его из церковного устройства, реформаторы, однако, не могли согласиться в том, какой церковный порядок следует считать "каноническим" и установить взамен упраздняемой Симфонии. В этом отношении богословская мысль реформаторов, как в Совещании, так и за его стенами, разделилась на два основных направления: папистское и революционно-демократическое.

Представители первого направления полагали заместить Царя Патриархом, личность и полномочия которого раздувались до невероятных масштабов. Ему усваивалась даже особая благодать, превосходящая благодать обыкновенного архиерея. Патриарх  мыслился уже не только как центральная фигура церковного управления, но и как глава всего христианского народа, которая объединяет страну в духовном и в государственно-бытовом отношении. Иными словами, Патриарх должен был вытеснить Царя не только из церковной сферы, но и вообще из религиозного сознания русского народа и занять его традиционное, освященное вековыми традициями место Отца всех русских людей. В этой чисто папистской схеме Царь становился декоративной фигурой не только в Церкви, но и в государстве, где религиозные функции Царя брал на себя Патриарх. Само государство в этом случае спокойно могло быть преобразовано из монархического в республиканское. Папистское направление пользовалось наибольшей популярностью в архиерейских кругах.

Представители второго направления выдвигали как основополагающий принцип церковной жизни так называемое "соборное начало".  Под "соборностью" понималась организация церковного устройства на принципах демократии с выборностью всех церковных должностей снизу доверху, от прихода до всероссийского Собора, и широким участием клира и мiрян в церковном управлении. В условиях существовавшего в Российской Империи церковно-государственного единства такое преобразование церковной жизни не могло осуществиться без соответствующей перестройки на республиканско-демократических началах и всей государственной жизни. Поэтому представители данного направления прямо указывали на необходимость ликвидации Самодержавия и замены его народовластием, которое уничтожит зависимость Церкви от государства и откроет путь к церковным реформам. Республиканско-демократическое направление пользовалось наибольшей популярностью среди священно- и церковнослужителей, тогда как архиереи относились к нему с настороженностью. Однако, настороженность эта была вызвана не опасением за судьбу монархии, которую "соборяне" наметили свергнуть, а опасением за свою собственную архиерейскую власть, которая в "демократической" Церкви могла быть сильно урезана.

В целом же представители обоих направлений сходились на том, что в полной мере реализовать свои планы они смогут лишь при смене существующей государственной власти. Русский Царь как Удерживающий был главным препятствием на пути осуществления этих погибельных планов, почему недовольство его властью и существовавшей системой церковно-государственных отношений шло в церковной среде по нарастающей. Накануне свержения монархии практически весь епископат (за немногими исключениями) находился в оппозиции к Престолу, при этом авангард этой оппозиции составлял Синод, который всё чаще стал занимать откровенно враждебную Государю позицию. Эта враждебность зримо проявилась при переводе митр. Владимира (Богоявленского) в ноябре 1915 года с Петроградской кафедру на Киевскую, осуществленном по распоряжению Государя Николая II в связи с участием митр. Владимира в интригах вокруг фигуры Г.Е. Распутина.  Само участие митр. Владимира и других архиереев, имевших репутацию монархистов (архиеп. Антоний (Храповицкий), еп. Ермоген (Долганов) и др.), в устроенной масонами распутиниаде, ярко свидетельствовало об ущербности их монархизма, явном повреждении верноподданнического чувства и абсолютном непонимании личности своего Государя, духовно-нравственная высота которого оказалась им недоступна. 

Все попытки, которые предпринимал Государь с целью преодолеть свое отчуждение от архиереев, неизменно заканчивалась ничем. В феврале 1916 года Государь Николай II с целью приблизить к себе Первоприсутствующего Синода предоставил ему право личного доклада по важнейшим церковно-государственным делам. Такое право ранее принадлежало исключительно Обер-прокурору. Тем не менее, митр. Владимир (Богоявленский) демонстративно не пользовался предоставленным ему правом. Еще один шаг навстречу иерархам был сделан Царем в марте 1916 г. Все доклады ему по делам, касающимся внутрицерковной жизни, отныне должны были делаться Обер-прокурором в присутствии Первоприсутствующего члена Синода. Митр. Владимир проигнорировал и эту милость своего Царя.

Всё это свидетельствовало о том, что духовенство Русской Церкви даже в числе его лучших представителей не только перестало чтить своего Царя как Помазанника Божия, но и вообще не желает совместно работать с ним на благо Церкви и Империи. Дальнейший исторический путь Церкви духовенство больше не связывало с Царем и монархией, более того, видело в них главную причину всех церковных нестроений. Православный Император воспринимался как препятствие, преграждающее путь к свободе и процветанию Церкви. Надлежало устранить эту преграду и открыть дорогу к небывалому ещё расцвету всех сторон церковной жизни. 

Грех цареборчества был уже мысленно совершен в массовом церковном сознании. Оставалось только ждать случая, когда в соответствии с общим духовным законом этот грех из области мысли перейдет в область слов и поступков.

Часть V

34. Февральская революция явилась результатом хорошо подготовленного и тщательно спланированного заговора мiровых антихристианских сил, поставивших своей целью уничтожить Российскую Империю как всемiрный оплот христианской веры и государственности. В практическом плане этот заговор был направлен на свержение русской Самодержавной монархии и персонально Императора Николая II, как христианского Государя, Удерживающего развитие мiровой апостасии и "тайны беззакония".

Существовавшие в Российской Империи симфонические отношения Церкви и Царства неизбежно вовлекали  в эту революцию и Церковь. В силу основополагающего для христианской Империи принципа церковно-государственного единства заговор против монархии был и заговором против Церкви, уничтожение монархии влекло за собой кровавые гонения и разгром Церкви. Пока Русская Церковь хранила православное учение во всей его чистоте и неповрежденности, эта неразрывная связь Царства и Церкви была для Неё ясна, почему Она в революцию 1905-07 годов и употребила все имеющиеся в Её распоряжении богоданные средства для защиты Царской власти и подавления революции. Защищая Царя от революционеров, Церковь понимала, что защищает в первую очередь саму себя. Отдельные выступления "красных попов" и революционных семинаристов не могли получить развития, поскольку Синод и епископат, в общем и в целом, были на стороне Царя.

За прошедшее десятилетие внутрицерковная ситуация существенным образом изменилась. Настойчивая и целенаправленная работа иудео-масонской закулисы по разложению церковной среды антимонархическими идеями и неправославными лжеучениями принесла свои плоды: только единичные представители епископата и клира, не представлявшие с совокупности никакой организованной силы, по-прежнему были готовы защищать Царскую власть и противодействовать революции, понимая прямую зависимость  судьбы Церкви от судьбы монархии. Вся остальная масса, включая большинство членов Синода, считала существующее церковно-государственное единство насильно навязанным  Церкви и безусловно вредным для Неё. Подставлять из-за этого единства Церковь под удар грядущей антимонархической революции, эта церковная масса считала верхом абсурда. Напротив, в глазах этой массы революция давала уникальный и неповторимый шанс покончить с "рабской зависимостью" Церкви от государства. Следует предоставить монархию и Царя собственной участи, пусть они погибают, если хотят, Церковь же только выиграет от этой гибели, т.к. обретет, наконец, желанную свободу для творческого развития всех своих живых сил, которые до сих пор сковывала царская бюрократия, - такова была логика этих людей.

Руководимые этой идеей духовные слепцы не понимали, что отречься от Царя можно только путем прямого или косвенного отречения от Православия, и что для одержимых бесами революционеров Церковь является такой же целью как и монархия и точно также подлежит уничтожению. Вместе с Царем или без него, но Церковь была обречена пострадать от революции, т.к. всякая революция есть сатанинское дело и не может не быть направлена против Церкви, воинствующей против сатаны и слуг его. Вот только страдания вместе с Царем приобретали высший смысл христианского мученичества, тогда как страдания без Царя превращались в мучительное наказание, ниспосланное Богом за совершенный тяжкий грех предательства Помазанника Божия. Просветить эти мучения и возвысить их до мученичества могло только осознание тяжести этого греха, глубокое раскаяние в нем и желание искупить его ценой собственной жизни. Сумевшие это сделать, справедливо причисляются Святой Церковью к мученикам, несмотря на их бывшее отступничество от Царя. Нераскаявшиеся в содеянном не могут почитаться мучениками, хотя бы они и были умерщвлены самым жестоким образом антихристианской властью, пришедшей на смену богоустановленной власти преданного ими христианского Государя.

Последующие исторические события показали, что, несмотря на все ужасы революции и большевизма, вторая группа оказалась гораздо многочисленнее первой, и нераскаянность февральского греха сделалась общим достоянием практически всего русского народа. Представители этой второй группы, как оставшиеся в России, так и вырвавшиеся заграницу, все свои усилия направляли на то, чтобы, так или иначе, обелить как сам февральский грех, так и свою личную причастность к нему. В защиту совершенного отступничества они издали огромное количество литературы, в которой февральский грех или прямо отрицался или косвенно оправдывался и защищался. Всё написанное охотно принималось нераскаянными сердцами, усваивалось, приумножалось, усовершалось и разносилось из поколения в поколение, создавая всеобщую связанность неправдой и ложью. 

Поэтому для правильной оценки событий Февральской революции и участия Церкви в этих событиях следует опираться не на указанную литературу и устное предание февралистов, а только на учение Церкви о государственной власти и основополагающие религиозно-правовые акты, определявшие бытие Российской Империи. К таковым следует отнести:

а) Чин священного коронования и мvропомазания на Царство православных Царей и Императоров;

б) Чин анафемы Святой Церкви на умышляющих и восстающих против Царской власти, положенный в Неделю торжества Православия;

в) Клятва церковно-земского Собора 1613 года на верность Дому Романовых;

г) Всенародная верноподданническая присяга Государю Императору Николаю II;

д) Свод законов Российской Империи.

35. Ситуация, сложившаяся в церковных кругах накануне Февральской революции, делала практически невероятным такое развитие событий, при которых Церковь выступила бы в своей традиционной роли защитницы Самодержавия. Напротив, следовало ожидать активного участия духовного сословия в революции, свержении монархии и недопущении её реставрации.

Февральская революция началась 23 февраля ст. ст. забастовками на ряде столичных заводов. 25 февраля беспорядки приняли уже столь широкий размах, что Государь Император Николай II повелел своему правительству принять особые меры по ликвидации этих беспорядков, недопустимых в военное время. В исполнение этого повеления 26 февраля товарищ Обер-прокурора Н.Д. Жевахов, выступая на заседании Синода, предложил Первоприсутствующему  митр. Владимиру выпустить воззвание к населению в защиту монархии, подобное тем, что неоднократно выпускал Синод в 1905 г. По словам Жевахова, это должно было быть "вразумляющее, грозное предупреждение Церкви, влекущее, в случае ослушания, церковную кару". Митр. Владимир, имевший обиду на Государя Императора Николая II за "вмешательство" того в дела Церкви, а именно за свой перевод с Петроградской кафедры на Киевскую, отказался помочь падающей монархии. Отказ митр. Владимира носил характер сведения личных счетов с Царем в момент величайшей государственной опасности.

На следующий день 27 февраля с аналогичным предложением осудить революционное движение выступил в Синоде и сам Обер-прокурор Н.П. Раев. Он указал членам Синода, что руководители этого движения "состоят из изменников, начиная с членов Государственной Думы и кончая рабочими". Синод отклонил и это предложение, ответив Обер-прокурору, что еще неизвестно, откуда идет измена — снизу или сверху. Этот отказ Синода имел гораздо более серьезное значение, чем сделанный накануне. Согласно Духовному регламенту и законам Российской Империи Обер-прокурор на заседаниях Синода представлял лицо Государя Императора. Это прекрасно было известно членам Синода. Поэтому отказ Обер-прокурору в его просьбе являлся отказом самому Царю, а в сложившихся обстоятельствах этот отказ приобрел характер нарушения верноподданнической присяги Государю Императору и носил все признаки государственной измены. Поэтому день 27 февраля следует считать днем перехода членов Синода на сторону революции.

Нарушив присягу и отказавшись осудить мятежников, члены Синода поставили себя под анафему о восстающих на Царскую власть, которую они же сами и возглашали буквально за неделю до этого - 19 февраля, в первое воскресенье Великого Поста. Вступив на путь измены Царю, члены Синода закономерно вступили и на путь измены Православию, попав под свою собственную анафему. Из всех членов Синода непричастным к этой измене можно считать только митр. Петроградского Питирима (Окнова), арестованного 28 февраля революционерами.

Бездействие Синода оказало значительное влияние на последующие поступки Государя Императора Николая II. В изменнической деятельности Государственной Думы Царь-мученик давно уже не сомневался. Поэтому её отказ распуститься согласно Царскому указу и переход на сторону революции Государя не удивил. Гораздо тревожнее было для него молчание Синода.  В 1905 году на события 9 января Синод первый раз отреагировал уже 12 января, а на декабрьское вооруженное восстание в Москве - на четвертый день восстания. Исходя из опыта 1905 года можно было ожидать, что 26-27 февраля, самое позднее 28 февраля Синод издаст соответствующие акты против мятежников и бунтовщиков. Между тем, все эти дни, а также 1-го и 2-го марта Синод хранил полное молчание, несмотря на то, что в поддержку монархии его просил выступить полномочный представитель Царя в Синоде - Обер-прокурор.  Государю Николаю II стало ясно, что Синод изменил присяге и действует заодно с мятежниками. В этих условиях не только сильно усложнялась задача подавления революции, но и ставилась под сомнение сама необходимость борьбы за Престол, которую продолжал вести Государь. Синод был голосом Церкви, официальным выразителем Её соборного мнения, и молчание Синода воспринималось всеми  как отречение Церкви от  Царя. Но Царь, от которого отреклась Церковь, больше не может править как Помазанник Божий, из Самодержца он превращается в мiрского правителя, утверждающего свою власть или силой оружия или на народном волеизъявлении. Если Церковь, выразительница совести народной, больше не с Царем, то как Царь может дальше править православным народом? Поэтому для Государя Императора Николая II, глубоко мистически воспринимавшего свое царское служение, дальнейшая борьба становилась морально и психологически бесцельной. Бороться за власть ради личной власти он никогда не считал возможным, править дальше не как Царь и Самодержец милостью Божией, чьё служение освящено Церковью, а как конституционный монарх или диктатор он не желал. Поэтому можно прямо утверждать, что измена Синода была для Государя гораздо чувствительнее измены военачальников, и в гораздо большей степени ослабила его волю к сопротивлению. Фактически свержение с Престола Государя, совершенное генералами-изменниками и масонами-думцами, явилось лишь материальным воплощением духовно-нравственного "свержения", совершенного ранее Синодом.

36. Дальнейшая деятельность Синода подтвердила, что он сознательно вступил на революционный путь, а вовсе не случайно оказался вовлеченным в события разошедшейся революционной стихией.

2 марта синодальные архиереи возложили управление столичной епархией на епископа Гдовского Вениамина (Казанского), фактически признав законным арест революционерами своего собрата митр. Петроградского Питирима. Через 4 дня митр. Питирим был отправлен Синодом "на покой" якобы по его собственному прошению, т.е. в отношении митр. Питирима был разыгран тот же спектакль, что и в отношении "добровольного" отречения Государя Императора Николая II от Престола. В этот же день 2 марта члены Синода в нарушение царского Указа от 26 февраля о роспуске Государственной Думы вошли в сношение с Исполнительным комитетом Думы, признав его и созданное им накануне Временное правительство законной властью. Это уже был прямой акт государственной измены со стороны членов Синода, за который они подлежали уголовной ответственности по  суду в соответствии с законом.

3 марта, когда в столице стало известно о свержении с Престола Государя Императора Николая II, замаскированном под "отречение" в пользу его брата Михаила, Синод принял вступившего в должность нового синодального обер-прокурора В.Н.Львова, назначенного революционным Временным правительством. Этот день оказался в деятельности Синода весьма важным. В соответствии со статьей 65-ой Основных государственных законов Российской Империи Святейший Правительствующий Синод не имел самостоятельного статуса, а являлся учреждением Самодержавной власти, посредством которого она действовала в управлении церковном. Таким образом, после свержения Царя и перехода всей власти к революционному Временному правительству Синод должен был или анафематствовать это самозваное правительство или самораспуститься как учреждение уже не существующей Самодержавной власти. Никакого иного правового и канонического выхода у Синода не оставалось. Однако, вместо анафемы или самороспуска Синод продолжал, как ни в чем не бывало, заседать под присмотром уже революционного обер-прокурора. То, что революционное правительство не распустило Синод, а лишь назначило ему своего обер-прокурора, свидетельствовало о том, что  оно считает Синод не учреждением "старого режима", исполняющим волю Царя, а своим собственным учреждением. Так оно, в сущности, и было, если учесть, что Синод признал Временное правительство ещё в то время, когда Государь Император Николай II находился на Престоле.

Таким образом, с момента принятия революционного обер-прокурора существование Синода сделалось юридически и канонически незаконным, он выпал из правового поля и сделался участником и творцом революции. Формально сохраняя прежнее название "Святейшего Правительствующего Синода" он утратил законные основания для такого названия, потерял правовое преемство с прежним царским Синодом и стал учреждением самозваным, как и все революционные учреждения того времени. Все его дальнейшие распоряжения, как и распоряжения любой революционной инстанции, сделались незаконными и исполнению не подлежащими. Члены этого самозваного учреждения из законопослушных архиереев фактически превратились в революционеров в рясах.

4 марта состоялось первое после свержения монархии официально-торжественное заседание революционного Синода, на котором лично присутствовал обер-прокурор Временного правительства В.Н. Львов. Последний поздравил членов Синода с освобождением от гнета царской власти. С ответным словом к Львову обратились председательствующий митр. Владимир, а также архиепископы Черниговский Василий (Богоявленский) и Новгородский Арсений (Стадницкий). Митр. Владимир, в частности, отозвался о новом обер-прокуроре как о "преданном сыне православной Церкви", а архиеп. Арсений открыто восхвалял революцию, которая "дала нам (т.е. Церкви) свободу от цезарепапизма". Остальные члены Синода также выразили радость по поводу наступления "новой эры" в жизни Православной Церкви. По предложению обер-прокурора из зала заседаний Синода было торжественно вынесено царское кресло, - "символ цезарепапизма в Церкви Русской", при этом помогал Львову выносить кресло сам председательствующий митр. Владимир. Кресло было решено передать в музей.

5 марта революционный Синод распорядился, чтобы во всех церквах Петроградской епархии многолетие Царствующему дому "отныне не провозглашалось". Из других епархий в Синод в массовом порядке стали поступать запросы о порядке богослужебного поминовения властей.

6 марта председательствующий в Синоде митр. Владимир в ответ на эти запросы разослал во все епархии телеграмму о необходимости возносить за богослужениями моления за "Богохранимую Державу Российскую и Благоверное Временное Правительство ея", т.е. вместо молитв за Царя предписывалось молиться за масонов.

7 марта это распоряжение митр. Владимира было подтверждено Определением Синода № 1226 "Об изменениях в церковном богослужении в связи с прекращением поминовения царствовавшего дома", которое исключало из богослужебных молитвословий всякое упоминание о Царе. Особенно кощунственно стал звучать богородичен в начале утрени: "Предстательство страшное и непостыдное … Всепетая Богородице … спаси благоверное Временное Правительство наше, ему же повелела еси правити ... ", т.е. согласно Синоду масоны правят Россией по повелению самой Богородицы. Революционный Синод, по сути, приступил к ревизии церковного вероучения, выдвинув тезис о божественном происхождении власти Временного правительства, и новое еретическое учение о государственной власти, согласно которому всякая власть, а не только Православное Самодержавие, является властью "от Бога".

По странному совпадению именно в день выхода Определения Синода № 1226 Временное правительство постановило арестовать отрекшегося Императора Николая II и его супругу Императрицу Александру. Арест был произведен 8 марта мятежными депутатами бывшей Государственной Думы при участии ген. Алексеева и ген. Корнилова. Следует особенно подчеркнуть, что начиная с этого дня и вплоть до 4/17 июля 1918 года ни со стороны Синода, ни со стороны других органов церковной власти не было произнесено ни одного слова в защиту Государя и Его Семьи, не было предпринято ни одного действия в ограждение чести, свободы и самой жизни Царственных страдальцев, не было выражено никакого, пусть даже чисто формального протеста против их беззаконного ареста, заключения, ссылки и убийства. Вычеркнутые церковной властью из богослужений, они оказались духовно умерщвлены задолго до своей мученической смерти, и их физическое  убийство стало лишь  материальным завершением духовного убийства, совершенного революционным Синодом. В глазах революционной церковной власти Царственные мученики сделались мертвецами ещё 7/20 марта 1917 г, почему эта власть и перестала интересоваться их дальнейшей судьбой.

В тот же день 7 марта постановлением Синода № 1223 была создана синодальная Комиссия по исправлению богослужебных книг под председательством Сергия (Страгородского), которой поручалось "произвести изменения в богослужебных чинах и молитвословиях соответственно с происшедшей переменой в государственном управлении". Уже сама трактовка  падения Самодержавной монархии и крушения Третьего Рима  как простой "перемены в государственном управлении", показывала, что Самодержавный Государь в понимании членов Синода есть вовсе на Помазанник Божий, а только верховный правитель государства, ничем не отличающийся от какого-нибудь американского президента. Комиссия закончила работу 18 марта, полностью вычистив упоминание о Царе из всех молитвенных книг, вплоть до молитвословов, заменяя молитвы о царской власти молитвами о "Благоверном Временном правительстве" и "богохранимей державе Российстей". Своим определением № 1599 Синод утвердил предложенные комиссией Страгородского изменения в богослужебных и молитвенных книгах.

Все эти распоряжения Синода свидетельствовали о том, что в своем революционном задоре он опережал само Временное правительство. Последнее в марте месяце стояло на той точке зрения, что до Учредительного собрания вопрос о форме правления остается открытым. Согласно официальной революционной мифологии Государь Николай II "отрекся" от власти в пользу своего брата Михаила, а последний эту власть не принял, но переадресовал её Учредительному собранию, которое и должно решить, будет ли в России продолжать царствовать Императорский Дом или его сменит республика. Синодальные же архиереи, подписывая Определения № 1226 и  № 1599, провозглашавшие  Российский императорский дом "царствовавшим", "бывшим",  даже не предусматривали такой ситуации, что Учредительное собрание может высказаться в пользу монархии. Ведь если бы это произошло, то Синоду пришлось бы заново создавать комиссию и начинать обратное исправление и перепечатку книг, возвращая в богослужебный и молитвенный оборот Царское имя, а в зал заседаний Синода царское кресло. Даже не монархические убеждения, а самые элементарные технические и финансовые соображения должны были побудить Синод повременить с исправлением книг до Учредительного собрания, но цареборческие настроения  членов Синода возобладали над всем, в том числе и над здравым смыслом.

В своем революционно-богослужебном творчестве Синод, однако, не учел два обстоятельства. Во-первых, власть царствовавшего Дома Романовых основывалась не на историческом недоразумении, а на решении Церковно-земского Собора 1613 г, избравшего на Царство первого Романова и запечатлевшего верность ему и его наследникам особого рода клятвами перед крестом и Евангелием, нарушение которых влекло за собой отлучение от Церкви и лишение спасения в вечности. Объявляя Дом Романовых отцарствовавшим, "бывшим", члены Синода вместе с прочими революционерами поставляли себя под эти клятвы и обрекали свои души на вечную погибель. Во-вторых, богослужение Православной Церкви, которое с такой легкостью взялся переделывать революционер Страгородский и его коллеги из Синода, представляет собой неотъемлемую часть церковного Предания. Покушение на это Предание с целью его исказить является грехом догматического порядка и влечет за собой анафему церковную. Таким образом, изменение богослужебных текстов, сделанное Синодом по политическим соображениям, означало изменение Предания, т.е. введение вместо Православия какого-то иного еретического исповедания, а самих членов Синода превращало в еретиков и выводило за ограду церковную.

Новое еретическое исповедание, которое вводилось Определениями Синода, противоречило учению Церкви о государственной власти и православном Самодержавии. Самодержавная власть потому и поминается Церковью на богослужениях, что это единственная на земле богоустановленная власть, а её носитель - Православный Царь - является Помазанником Божиим. Никакая другая власть и никакое другое лицо (или группа лиц), являющееся её носителем, никогда Православной Церковью на общественных богослужениях не поминались, не поминаются, и не будут поминаться.

 Новое же учение Синода утверждало, что божественное происхождение имеет не только власть православного Государя. Царская власть и пришедшее ему на смену народовластие (демократия) признавались перед Богом равноправными и одинаково Ему угодными. Через замену богослужебных текстов власть Помазанника Божия в сакральном, мистическом смысле уравнивалась с властью самозванцев-революционеров, которая также нуждается в молитвах Церкви за неё, как и богоустановленная Царская власть. Соответственно и смена Царской власти на масонскую - революция  - признавалась Синодом происшедшей "от Бога", а не от дьявола. Ведь если государственный переворот создал столь же богоугодную власть (или даже более богоугодную), что была и до переворота, то, очевидно, что этот революционный переворот был, по меньшей мере, непреступен, а фактически благодетелен.

Этот логичный вывод нашел официальное отражение в последовавшем 9 марта Послании Синода "К верным чадам Православной Российской Церкви", в котором масонский переворот открыто был объявлен "свершившейся волей Божией", содержался призыв довериться и помогать Временному правительству, на антихристианские "труды и начинания" которого призывалось Божие благословение. То, чего не дождался от Синода Царь-Мученик Николай II, т.е. Послания с призывом поддержать Государя и придти к нему на помощь, получило свергнувшее его самозваное Временное правительство, состоявшее из масонов, политических проходимцев и государственных изменников.

Этим постановлением 9 марта завершился процесс перехода на сторону Временного правительства не только Синода, но и всей церковной иерархии. В настоящее время неизвестен ни один архиерей, который бы опротестовал это Послание и вернул его в Синод.  Это делает всех тогдашних иерархов виновными в попрании верноподданнической присяги Государю Императору наравне с членами революционного Синода. Помимо этого, упомянутые Определения Синода являлись открытой попыткой ревизии церковного Предания и богословским оправданием революции, которая объявлялась не богопротивным делом, а богоугодным.  Это обстоятельство делает всех тогдашних архиереев, принявших эти определения к исполнению, виновными также и в непротивлении распространению еретических лжеучений, искажающих православную веру, чистоту которой они обязаны были блюсти как епископы Православной Церкви.

37. Особое, если не решающее значение в углублении февральского греха и развитии "тайны беззакония" явилось вовлечение Синодом и архиереями всего православного русского народа в грех клятвопреступления. Священнослужители Русской Церкви несут основную вину за попрание клятвы 1613 года на верность Дому Романовых и верноподданнической присяги лично Государю Императору Николаю II и принятие народом России новой антимонархической государственной присяги самозваному Временному правительству.

7 марта 1917 года возникшее в результате клятвопреступного бунта Временное правительство изготовило свою форму присяги на "верность службы Российскому государству" с клятвенным обещанием повиноваться новой революционной власти. Клятвопреступники желали запечатлеть свое клятвопреступление особым актом и повязать этим актом в своем грехе весь народ.

9 марта революционный Синод, получив от правительства текст присяги, постановил (Определение № 1277) объявить эту присягу по духовному ведомству "для исполнения", о чем по всем епархиям были разосланы соответствующие указы. Первыми во всех епархиях присягали самозванцам правящие архиереи, которые затем приводили к присяге остальное духовенство. При этом лица, принимавшие присягу, в обязательном порядке подписывали так называемые присяжные листы, которые затем направлялись в духовные консистории. Месяц спустя комиссия Сергия (Страгородского) услужливо изменила и тексты присяг перед посвящением в стихарь псаломщика и перед поставлением в саны диакона и священника. Отныне эти присяги вместо слов клятвенной верности Императору, стали содержать слова обещания: "быть верным подданным Богохранимой Державы Российской и во всем по закону послушным Временному Правительству ея".

Поскольку Временное правительство сохранило религиозный характер присяги, которая давалась "перед Богом и своею совестью" и запечатлялась крестным знамением, то священнослужители приняли активное участие в привидении к присяге самозванцам всех лиц православного исповедания. При этом принятие присяги Временному правительству входило в явное противоречие с принесенной ранее верноподданнической присягой Государю. Дело в том, что 15 марта члены Временного правительства принесли  в светской обстановке в Правительствующем сенате присягу (она называлась "Торжественным обещанием"), при этом они клялись "пред Всемогущим Богом и своею совестью служить верою и правдою народу Державы Российской, ... и всеми предоставленными мне мерами подавлять всякие попытки, прямо или косвенно направленные к восстановлению старого строя..." (т.е. монархии). Таким образом, Синод, приводя церковный народ к присяге, требовал от присягающих повиноваться "Временному правительству, ныне возглавляющему Российское Государство", члены которого поклялись "всеми мерами подавлять попытки, направленные к восстановлению старого строя...", иными словами Синод заставлял русских людей присягать антимонархическому правительству, заставлял их клятвенно отрекаться от монархии, т.е. по сути дела проклинать клятву 1613 года.

Никакого специального разрешения от предыдущей присяги Государю-Императору Николаю II и снятия клятв 1613 года со стороны церковной власти не последовало, и таким образом весь православный народ открыто вовлекался в клятвопреступление. В результате среди православной паствы возникли  замешательство, смущение и растерянность. Простой человек из народа искренно не понимал, как можно приносить две взаимоисключающие присяги, не впадая в грех клятвопреступления. Так в одном письме членам Синода, написанном в марте 1917 г, его авторы, подписавшиеся как "православные христиане", "усерднейше" просили разъяснить Синод, "что означает в предстательстве пред Господом Богом присяга, данная нами на верность Царю Николаю Александровичу? У нас идут разговоры, что ежели эта присяга ничего не стоит, то ничего не будет стоить и новая присяга новому Царю. Так ли это, и как надобно все это понимать? … Жиды говорят, что присяга ерунда и обман, что можна и без присяги, попы молчат, а мiряне каждый по-своему, а это не годится. … Потрудитесь нам СВЯТЕЙШИЕ ОТЦЫ НАШИ разъяснить для всех одинаково, как быть со старой присягой и с той, которую принимать заставляют? Которая присяга должна быть милее Богу, первая аль вторая? Потому как Царь не помер, а живой в заточении, находится …". Официальное объяснение, которое давали архиереи и священники всем смущенным клятвопреступлением, состояло в том, что своим отречением Государь якобы сам освободил народ от присяги на верность ему.

Данное объяснение следует признать полностью ложным, даже если забыть, что в марте 1917 года произошло не "отречение" Государя Николая II от Престола, а его свержение с этого Престола масонами и бунтовщиками. Разрешить от присяги может только тот, кто к ней и приводил, подобно тому, как лишить священного сана - только тот, кто его и давал. К присяге на верность Государю Императору перед крестом и Евангелием приводила Церковь в лице своих служителей, поэтому только Церковь и могла от этой присяги  освободить. Сам Государь освободить народ от присяги на верность себе не мог, но если бы он и захотел это сделать, то непременно известил бы об этом своих подданных, подобно тому, как германский Император Вильгельм II, отрекаясь в ноябре 1918 года от престола, специальным актом разрешил немецкий народ от присяги на верность ему и Царскому дому. Однако, в "Акте об отречении" Государя Николая II нет ни одного слова об освобождении от верноподданнической присяги. Ещё менее этот "Акт" можно рассматривать как основание для упразднения клятвы 1613 г.

Единственным случаем, при котором в соответствии со смыслом Симфонии и церковным каноническим правом может наступить освобождение православных подданных от присяги на верность своему Царю, является случай отпадения последнего от Православия. Это отпадение должно быть засвидетельствовано Церковью, которая упраздняет действие таинства мvропомазания на Царство, после чего Царь превращается в обычного светского правителя, его православные подданные автоматически освобождаются от всех церковных обязательств по отношению к нему и никакого специального церковного акта, отменяющего действие принесенной клятвенной присяги, не требуется. Однако, совершенно очевидно, что к личности Государя Николая II, который до конца исполнял свой долг православного монарха, этот случай никакого отношения не имеет.

Поэтому действия членов революционного Синода могут иметь только одно объяснение: Синод являлся сознательным помощником Временного правительства в деле совращения всего русского народа в грех клятвопреступления. Если бы в самом начале Февральской революции Синод напомнил всем православным о необходимости хранить верность принесенной Царю присяги и пригрозил бунтовщикам и изменникам анафемой, то эта революция, как и в 1905 году была бы рано или поздно подавлена. Если бы Синод уклонился от участия в принятии присяги Временному правительству, ссылаясь на сугубо светский, неосвященный Церковью характер новой власти, и дал бы соответствующие указания духовенству, то грех клятвопреступления лег бы только на непосредственных участников февральского переворота и их сознательных пособников. Если бы, наконец, со стороны Синода последовало освобождение православных от принесенной ранее верноподданнической присяги Государю, то в этом случае Синод взял бы грех своей паствы на себя, сняв с русского народа ответственность за совершенное беззаконие. Однако, не произошло ни первого, ни второго, ни третьего. Синод предпочел переложить совершенный грех на самого Государя, фактически сделав его ответственным за все происшедшее. И хотя Царь-мученик безропотно принял на себя бремя не им совершенного греха и до смерти остался верен предавшему его народу, февральский грех от этого не перестал быть грехом и общим достоянием всех русских людей.  Вина Синода и всего духовенства в вовлечении православных в этот грех является одной из наибольших.

Совершая свое преступное деяние, революционный Синод не мог не знать, что по церковным канонам клятвопреступники подвергаются весьма суровым наказаниям: священно- и церковнослужители  извергаются из сана (25-е апостольское правило); мiряне – отлучаются от Причастия на 10 лет (64-е правило св. Василия Великого); а нарушившие клятву невольно или по принуждению – отлучаются на 6 лет (82-е правило Вас. Вел.). Однако, Синод и епископат знали,  что сами на себя и на народ они взысканий за клятвопреступление накладывать не будут, а светская революционная власть делать этого тем более не собирается, да и не имеет права. Единственный, кто мог бы, руководствуясь действующим законодательством и основополагающими принципами Симфонии, применить к нарушителям присяги меры прещения – это "епископ внешних дел" Церкви, "хранитель догматов веры, блюститель правоверия и церковного благочиния", т.е. Государь Император, а он был "предусмотрительно" свергнут с Престола. Следовательно, и стремиться к восстановлению этого Престола духовенство не имело никакого желания, ибо это восстановление влекло за собой не только возвращение "цезарепапизма" и "деспотизма", но также суд и наказание клятвопреступников, среди которых духовенство занимало одно из первых мест.

38. Февральский грех, как и всякий грех, прекрасно осознавался совершавшими его людьми, а с течением времени делался для совести согрешивших всё яснее и очевиднее. У меньшинства эти муки совести вызывали желание покаяния и искупления этого греха, у подавляющего же большинства, наоборот, - стремление заглушить эти муки путем отрицания этого греха, перекладывания его на других и придумывания всевозможных оправданий.  За прошедшие десятилетия была создана весьма разветвленная система оправдательных теорий, отличающихся подчас исключительной изощренностью, а также целая историческая мифология, задача которой - замолчать греховные факты или перетолковать их в выгодном для согрешивших свете. Существует целый пласт литературы, в том числе церковной, посвященной обелению как самого преступления, совершенного в феврале-марте 1917 г, так и отдельных личностей, принимавших в этом преступлении участие.

Поэтому необходимо кратко рассмотреть основные теоретические построения февралистов, которыми они оправдывают свой грех, и показать их полную несостоятельность.

Центральным пунктом всех этих построений, стержнем, на который нанизываются все прочие доводы и объяснения, является утверждение о том, что в марте 1917 года якобы произошло отречение Государя Императора Николая II от Престола, которое и вызвало цепочку последующих катастрофических событий. Одна группа февралистов называет это отречение добровольным, другая же группа готова признать его вынужденным, произошедшим под влиянием трагически сложившихся обстоятельств. Отдельные представители второй группы соглашаются с тем, что это отречение было следствием заговора и измены, не поясняя конкретно, в чем состояла эта измена и, каков был её масштаб. Во всех случаях насильственное свержение Государя с Престола намеренно толкуется как его отречение от этого Престола, вследствие чего и ответственным за все последующие события фактически делается Государь Император Николай II. Сложив с себя верховную власть, отрекшись от своих обязанностей монарха, отказавшись от бремени царского служения, Николай II поставил в тупик своих верноподданных, которые, захваченные врасплох этим неожиданным поступком, фактически брошенные Царем на произвол судьбы и предоставленные сами себе, вынуждены были подчиниться Временному правительству, как единственной общепризнанной верховной власти. Наиболее безстыдные февралисты прямо обвиняют Государя в малодушном отказе от власти, который привел к общенациональной катастрофе и гибели России, большинство же склонно "снисходительно" оправдывать "слабость" Государя, объясняя его отречение происками злых сил. Но в любом случае Государя Николая II представляют человеком, который своим поспешным отречением парализовал волю и морально обезоружил  истинных монархистов, готовых де грудью встать на защиту Царя. Дескать, если бы не это отречение, то все верноподданные до последней капли крови сражались бы за монархию, а так им пришлось сложить оружие и подчиниться Временному правительству.

Некоторые февралисты умудряются даже выдать февральский грех за добродетель и утверждают, что раз Государь Николай II отрекся от Престола и передал через брата Михаила власть Временному правительству, то все законопослушные верноподданные обязаны были исполнить последнюю волю своего Царя и подчиниться революционному правительству. В такой интерпретации Февраль выступает как последовательная и законная передача верховной власти от Николая к Михаилу, от Михаила к Временному правительству, а последнее оказывается, чуть ли не правопреемником императорского правительства, а то и самой Российской Империи.

Такова в общих чертах лукавая логика февралистов, господствующая на протяжении почти столетия даже в умах людей, считающих себя православными и монархистами. Естественно, что при таком понимании Февраля становится безсмысленно говорить о нарушении верноподданнической присяги и клятвы 1613 г, ибо отказ Царя от царства лишает эти клятвы всякой нравственный силы и по существу упраздняет их.  Если Царь сам с себя снял корону, сам не хочет править своим народом, то, конечно, и народ становится свободен от всяких обязательств по отношению к Царю. 

Для решительного преодоления февральского греха и его последствий русскому человеку необходимо отбросить накопившуюся за столетие февральскую ложь и перестать повторять россказни об "отречении" Государя Императора Николая II от престола, "законности" революционного Временного правительства и "преемственности" послефевральской России с православной Российской Империей. Для истинно-православного христианина, который рассматривает православное Самодержавие не как политическую доктрину, а как неотъемлемую часть церковного вероучения, такая трактовка неприемлема вдвойне.

Утверждать, что Государь Император Николай II в марте 1917 г "отрекся" от Престола, значит утверждать, что он отрекся от своей клятвы, принесенной при священном короновании, в которой обещался блюсти вверенный ему Богом народ в правоверии и благочестии, и отдал этот народ на растерзание волкам в овечьих шкурах. После такого отречения, т.е. отказа исполнять возложенные на него самим Богом обязанности Царя, он уже не может почитаться ни мучеником, ни святым, ни православным царем, а должен рассматриваться как вероотступник. Иными словами, распространение лжи об "отречении" есть замаскированная форма хулы на Царя-мученика.

Утверждать, что передача Государем Императором Николаем II верховной власти своему брату Михаилу, осуществленная в нарушение Основных законов Российской Империи, является актом свободной воли Государя, а не политическим прикрытием совершенного заговорщиками государственного переворота,  значит утверждать, что Государь Николай II являлся сознательным разрушителем вековых устоев Империи и священных принципов Самодержавия, главным виновником возникшей смуты и первоисточником цепочки последующих беззаконий. Иными словами, попытка выдать свержение Царя с Престола за "законную" передачу власти ведет к необходимости отрицать саму Февральскую революцию, как не имевшую место, и объявлять виновником всех нестроений самого Государя.

В действительности же произошла не "передача" верховной власти, а её захват революционерами, обставившими этот захват изданием подложных царских "манифестов" и "актов" об "отречении". Все подобного рода бумажки, изданные от имени Государя, имеют не больше значения и силы, чем полученные под пытками в НКВД "добровольные" признания и самооговоры замученных чекистами людей. Поверить в  подлинность этих бумажек мог только или сознательный изменник, или убоявшийся постоять за своего Царя трус, или умственно ограниченный человек, готовый верить любой, даже самой низкопробной, лжи, сплетням и слухам. Для всякого же верноподданного было очевидно, что находясь в здравом уме и будучи свободным в своей воле, Государь Император таких бредовых и юридически безграмотных бумажек издать не мог. Поэтому настоящих верноподданных такого рода бумажки должны были побудить не к поспешному признанию власти  Временного правительства, а к решительной борьбе с этим самозваным правительством всеми имеющимися в их распоряжении средствами.

Утверждать, что рожденное революцией Временное правительство является законной властью, которой надо повиноваться "не за страх, а за совесть", как об этом повсеместно говорилось с церковных амвонов в марте 1917 года, значит утверждать, что революция есть не антихристово, а христианское дело, ведущее свое начало не от диавола, а от Бога. В действительности же первым революционером был сам сатана, поэтому любая революция направлена на ниспровержение божественного мiропорядка и замену его "новым мiровым порядком" антихриста. Поэтому участие в революции, одобрение её или просто попустительство ей уже является грехом для православного христианина, а признание созданной революцией власти есть открытое отступничество от Бога.

Утверждать далее, что Временное правительство, хотя и революционным путем возникшее, всё же заслуживает признания, как получившее а "Акте" Великого князя Михаила Александровича санкцию управлять страной до Учредительного Собрания, которое "своим решением об образе правления выразит волю народа", значит утверждать, что русский народ до сих пор, якобы,  не определился с образом правления у себя в стране, а только собирается решить этот вопрос, да ещё и "на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования". 

В действительности же русский православный народ на Церковно-Земском Соборе 1613 года окончательно и безповоротно определился, что управлять им до скончания века будут Цари из Дома Романовых, верность которым он засвидетельствовал особой клятвой, связав ею как современников Собора, так и их потомков. Изменить это соборное решение 1613 года о верности Романовым не вправе никто, и с тех пор ни в каких "Учредительных Собраниях" русский народ не нуждался, не нуждается и нуждаться не будет. Признать такое "Учредительное Собрание" правомочным пересмотреть решение Собора 1613 г, значит поставить себя под клятву этого Собора и тем самым лишиться спасения в вечности. Согласиться на "Учредительное Собрание" значит согласиться с тем, что источником верховной власти в государстве является не Бог, а народ, т.е. признать чисто демократический принцип власти, при котором "православнии Государи возводятся на престолы не по особливому о них Божию благоволению", а "по воле народа". Иными словами, что Временное правительство, объявившее себя подчиненным демократическому Учредительному Собранию, что православные христиане, подчинившееся этому "народному" правительству, ставят себя под клятву Собора 1613 года и под анафему о восстающих на царскую власть, положенную в Неделю торжества Православия.

Утверждать, что самим фактом "отречения" Государя Императора от Престола будто бы автоматически отменяется и данная ему верноподданническая присяга, значит утверждать, что принесенная перед Крестом и Евангелием клятва есть пустой и ни к чему не обязывающий обряд, хранить верность которому можно постольку-поскольку, и прекратить действие которого каждый волен исходя из своих собственных соображений. 

В действительности же присяга есть данный пред Богом обет верности Помазаннику Божию, который для того и приносится перед Крестом и Евангелием, чтобы подчеркнуть его абсолютный, а не относительный характер. Сложить с себя этот обет по собственному желанию никто их принявших присягу не имеет права; освобождение от клятв этого обета наступает только со смертью Помазанника Божия, после чего действие обета немедленно переносится на его законного наследника. Во все остальных случаях разрешить от присяги может только Церковь своим особым актом, объявляющим Царя неправославным и упраздняющим действие таинства мvропомазания на Царство. Без такого акта православный христианин ни при каких обстоятельств не имеет права самоосвободить себя от верноподданнической присяги, и такой порядок установлен именно для того, чтобы сделать невозможной ситуацию, при которой от имени Царя, плененного заговорщиками, начнут выходить разного рода "акты" и "манифесты" об упразднении монархии.  Поэтому свержение Царя с престола, хотя бы и замаскированное под "отречение", это не повод для освобождения от присяги на верность Царю, а повод для её исполнения, и притом не в пассивной, а в активной форме. Пока Государь остается Помазанником Божиим, принесенная ему присяга сохраняет свою силу даже после свержения его с Престола заговорщиками или революционерами, а сам он продолжает оставаться Царем для своих подданных, которые во исполнение данной ему присяги обязаны начать борьбу за возвращение Престола своему законному Государю. В противном случае получается, что достаточно какому-нибудь самозванцу свергнуть Царя и захватить власть, как сразу же Царь становится "бывшим", а все его подданные должны поспешить признать самозванца и хранить ему верность, пока кто-нибудь не свергнет в свою очередь и его, после чего следует изменить и ему и признать нового захватчика власти, и так до бесконечности.

Сами революционеры прекрасно понимали всю недостаточность сфальсифицированных ими "актов" об "отречении" и сохраняющуюся опасность реставрации, пока свергнутый Царь остается Помазанником Божиим. Вот почему члены Петроградского религиозно-философского общества, этого идейного штаба масонского заговора, на своих заседаниях 11-12 марта постановили довести до сведения Временного правительства следующее: "Принятие Синодом акта отречения царя от престола по обычной канцелярской форме "к сведению и исполнению" совершенно не соответствует тому огромной религиозной важности факту, которым Церковь признала Царя в священнодействии коронования помазанником Божиим. Необходимо издать для раскрепощения народной совести и предотвращения возможности реставрации соответственный акт от лица церковной иерархии, упраздняющий силу таинства царского мvропомазания, по аналогии с церковными актами, упраздняющими силу таинств брака и священства". Вопрос, как известно, был разрешен другим путем: Синод встал на путь клятвопреступления и вовлек в это клятвопреступление практически весь народ, что и сделало реставрацию морально невозможной.

Таким образом, в феврале-марте 1917 года в России произошла антимонархическая масонская революция, свергнувшая с Престола Государя Императора Николая II, которого никто из его подданных (за исключением единиц) не пожелал защищать ни до, ни во время, ни после этого свержения. Эта революция, как и всякая революция, являлась очевидным беззаконием, она подготовила почву для того предельного Беззаконника, "которого пришествие по действию сатаны, будет со всякою силою и знамениями и чудесами ложными" (2 Фес.2:8). Результатом этой богопротивной революции явилось создание совершенно беззаконной власти - сначала в лице Временного правительства, а затем в лице Совнаркома - узаконение и оправдание которой есть приобщение к духу Антихриста, если не прямой переход в его лагерь. Для Православной Церкви было абсолютно неприемлемо благословение и участие в деяниях этой власти с самого первого дня ее существования, т.е. с  1(14) марта 1917 г, и если подобный грех произошел, да ещё и сделался массовым, то православному христианину надлежит изыскивать не пути и способы оправдания этого греха, а пути и способы его осуждения, раскаяния и искоренения его последствий.

Часть VI

39. Картина церковных отступлений, имевших место в феврале-марте 1917 г, будет неполной, если не проследить их развитие после марта 1917 г, а также отношение к ним в Зарубежной и Катакомбной Церквах, от которых Российская Православная Церковь ведет свое каноническое преемство.
После того как 3(16) марта 1917 года Святейший Правительствующий Синод не стал самораспускаться в соответствии со статьей 65-ой Основных законов Российской Империи, а признал обер-прокурора самозваного Временного правительства, попавшего под анафему Православной Церкви, он перестал быть каноническим органом высшего церковного управления, а сделался революционной структурой, распоряжения которой стали для членов Русской Церкви необязательными. Этот революционный Синод не может извинять свои действия тем, что события захватили его врасплох, т.к. на протяжении полутора месяцев после 2 марта 1917 г. он не только не предпринял никаких мер для восстановления канонического порядка управления Русской Церковью, т.е. возвращения на Престол арестованного Помазанника Божия, являвшегося высшей инстанцией церковного управления, но наоборот занимался "углублением революции" и активным разрушением канонического порядка, установленного Духовным регламентом. 
14(27) апреля в этом революционном Синоде по постановлению Временного правительства была произведена смена его состава. В новый состав Синода вошли: архиепископы Платон (Рождественский), Сергий (Страгородский) и Агафангел (Преображенский), епископы Михаил (Богданов) и Андрей (князь Ухтомский),  протопресвитер Николай Любимов и протоиереи Александр Рождественский,  Александр Смирнов и Феодор Филоненко (два последних - члены мятежной Государственной думы). Этот новый состав Синода не имел даже и тени каноничности. Если первый состав революционного Синода хотя бы формально был образован из архиереев бывшего Святейшего Правительствующего Синода, законно призванных к высшему церковному управлению Помазанником Божиим, но предавших и его и Церковь, то новый состав целиком был назначен самозванцами, не имевшими никаких полномочий по управлению Церковью.
Обновленный революционный Синод продолжил дело своего предшественника по закреплению "завоеваний" Февральской революции в церковной области и недопущению восстановления в России православного Самодержавия. При активном участии этого Синода шло изгнание с кафедр "реакционных" архиереев, которых заменяли выбранные "церковной общественностью" архиереи демократической формации. Грех клятвопреступления прежнего Синода новый Синод довершил определением от 28 апреля 1917 г, согласно которому всем священнослужителям, лишенным сана за свои "политические убеждения" (т.е. по существу за измену), предлагалось обращаться в Синод с ходатайством о восстановлении в священном сане. Этим определением революционный Синод фактически объявлял, что не только попрание верноподданнической присяги свергнутому с престола Государю не является преступлением, но даже и в прошлом, когда Государь был на престоле, изменническая деятельность священников-революционеров была оправданной и, во всяком случае, не греховной.
Однако главным делом нового состава Синода стало воплощение в жизнь давней мечты всех церковных смутьянов и либерально-масонской "общественности" - созыв на демократических началах общецерковного собрания для осуществления церковно-государственной революции. Этому представительному собранию решено было присвоить громкое название "Всероссийского Поместного Собора". Организаторы и устроители сего "Собора" заранее наделяли его непререкаемым авторитетом и высшими церковными полномочиями, рассчитывая, что в будущем это поможет им навязать постановления этого собрания в качестве общеобязательных церковных законов. Послание и определение Синода о созыве так называемого "Всероссийского Поместного Собора"  были изданы 29 апреля (12 мая) 1917 г.
Эта затея революционного Синода с созывом "Собора", получившая полную поддержку Временного правительства, изначально являлась неканоничной, а сам намечаемый "Собор" в сложившихся условиях приобретал статус самочинного сборища. Никакая масонская революция не в силах была отменить основополагающих принципов канонического бытия Православной Российской Церкви, согласно которым верховной инстанцией церковного управления является Помазанник Божий - Император и Самодержец Всероссийский. Без воли и согласия этого лица не могли созываться никакие "Соборы" и проводиться какие-либо реформы церковного управления. После свержения  Помазанника Божия с Престола и его ареста, сделавшего невозможным участие Царя в церковных делах, каноническое управление Церковью оказалось разрушенным. Святейший Синод, признавший новую власть, сделался учреждением неканоническим. В таких условиях всем членам Церкви и, прежде всего, епископам надлежало предпринять все усилия для скорейшего восстановления канонического церковного строя, т.е. следовало добиваться освобождения из-под стражи Помазанника Божия и возвращения его на Престол, что сделало бы возможным исполнением им своих церковных обязанностей. До этого момента епископам надлежало самостоятельно управлять своими епархиями, а организация какого-либо временного высшего церковного управления, если и была возможна, то только с целью облегчения и ускорения освобождения Царя, а никак не с целью дальнейшего углубления революции. Но революционный Синод, встав 3 марта на неканонический путь, больше с него уже не сворачивал и упорно продолжал разрушение Русской Церкви.
Состав созываемого "Всероссийского Поместного Собора" был тщательно подтасован. Положение о порядке созыва "Собора", утвержденное революционным Синодом 5 июля, предусматривало невиданное в истории вселенской Церкви широчайшее представительство клириков и мiрян. Выборы делегатов на "Собор" проходили в атмосфере разнузданной антимонархической пропаганды и дикой травли всех сторонников "старого строя". В таких условиях верные православию благочестивые клирики и мiряне, и без того составлявшие меньшинство, смогли просочиться на "Собор" лишь в единичном количестве, большинство же избранных "соборян" держалось цареборческой ереси. Среди делегатов "Собора" широко были представлены члены кадетской и эсеровской партий, и даже имелись явные масоны. Состав архиереев, призванных к участию в "Соборе", также был старательно отфильтрован. Незаконно лишенные своих кафедр столичные митрополиты Макарий (Невский) и Питирим (Окнов) на "Собор" допущены не были, вместо них там заседали захватившие их кафедры революционно-демократическим порядком архиеп. Тихон (Белавин) и еп. Вениамин (Казанский). Революционный Синод постановил, что право присутствовать на "Соборе" имеют только епархиальные архиереи, тогда как викарные епископы и епископы, находящиеся на покое (в число последних входили и архиереи, смещенные революцией), могут прибыть на "Собор" только по особому приглашению Синода. В результате таких манипуляций из 180 архиереев (из них 21 на покое), имевшихся в Русской Церкви на 1 марта 1917 г, на "Собор" попало только 79, т.е. менее половины епископата, а реально на рабочих заседаниях присутствовало 50-60 епископов, т.е. менее трети епископата. И, конечно, на "Соборе" отсутствовала самая главная фигура, без которой до сих пор не обходился ни один поместный Собор ни в Византии, ни в России, но участие которой в так называемом "Всероссийском Поместном Соборе" даже и не предусматривалось  - православный Самодержец. Это обстоятельство являлось ключевым, и попытка революционного Синода созвать Собор за спиной живого Помазанника Божия, беззаконно лишенного свободы, превращала этот "Собор" в нелегитимное сборище "красных попов", а решения этого "Собора" заранее лишала всякой канонической силы и значения.
Временное правительство, внимательно следившее за подготовкой "Собора", в целом осталось довольно проделанной Синодом работой и "милостиво" разрешило открыть "Собор", выделив на его проведение 2 млн. рублей денег. Приветствовать "Собор" прибыли виднейшие масоны из состава правительства: министр-председатель А.Ф. Керенский, министр внутренних дел Н.Д. Авксентьев и министр исповеданий А.В. Карташёв, который на заседании 16 августа 1917 года обратился к "Собору" с такими словами: "Временное правительство гордо сознанием видеть открытие сего торжества под его сенью и защитой. То, чего не могла дать русской национальной церкви власть старого порядка (т.е. чего не мог дать Церкви Господь через Своего Помазанника), с лёгкостью и радостью предоставляет новое правительство, обязанное насадить и укрепить в России истинную  свободу" (т.е. свободу от Христа и от Царя). С точки зрения истинного Православия это характеристика, данная масонами так называемому "Всероссийскому Поместному Собору", является для последнего уничтожающей.
Как и созвавший его Синод "Собор" все свои усилия направил не на ликвидацию церковной смуты, вызванной лишением Церкви её верховного защитника и благодетеля - Православного Царя, а на углубление этой смуты и придание церковной революции необратимого характера. Да и трудно было ожидать, что неканонично созванное неканоничной инстанцией собрание озаботится восстановлением церковных прав Императора и наведением канонического порядка в Церкви. Напротив, арест и изоляция Помазанника Божия, как лица, наделенного высшими полномочиями по управлению Церковью, были только на руку членам революционного "Собора", т.к. это позволяло им относительно безболезненно захватить эти полномочия и осуществить вожделенные "реформы" Церкви, которым до сих пор препятствовал Царь, понимавший гибельность этих "реформ". Вот почему за все время работы "Собора" его руководящие органы не только не поднимали перед "благоверным временным правительством" вопрос об освобождении Императора и его Семьи из заточения, но даже не требовали от этого правительства разъяснений относительно причин его ареста. Проблемы Царя для "Собора" не существовало, в документах и выступлениях членов "Собора" он именовался не иначе как "бывшим", а попытки отдельных ораторов выступить в защиту Царя решительно и быстро пресекались руководством "Собора". И позднее, когда "благоверное Временное правительство" сменил не столь благоверный Совнарком, начавший аресты отдельных членов "Собора", последний, протестуя против этих арестов и ходатайствуя за арестованных, продолжал хранить гробовое молчание о судьбе Царя.
Приход к власти большевиков, который, казалось бы, должен был отрезвить членов "Собора" и заставить их по иному взглянуть на всё происшедшее с  Февраля 1917 г, не изменил направленность работы "Собора". Напротив, "Собор" перешел от слов к делу и принял решение об организации патриаршего управления Церковью и создании в помощь патриарху новых органов управления - Священного Синода и Высшего церковного совета. Этот был открыто антиканонический акт, т.к. происходило откровенное похищение церковных прав Помазанника Божия, лишенного возможности защищать эти права; при этом такая ситуация сложилась отнюдь не "естественным" образом, а стала следствием насильственного заточения "внешнего епископа" Церкви, чему активно содействовал "Собор" и созвавший его неканонический революционный Синод. По сути дела произошел захват высшей церковной власти группой церковных бесчинников, осуществленный под прикрытием революционных светских властей - сначала Временного правительства, а затем Совнаркома. Это группа  выделила из своей среды лидера, присвоив ему титул "Патриарха" и наделив его практически неограниченным полномочиями церковного монарха. Была осуществлена заветная мечта русских папистов - вместо Помазанника Божия над Церковью был поставлен Первосвященник, а Царь был переведен в разряд мiрян и признан недостойным не только каких-либо церковных полномочий, но даже личной свободы.
При этом "Собор" (а ранее него революционный Синод) проявил удивительную непоследовательность: вычеркнув Царя из богослужений и лишив его всех прав по управлению Церковью, он, тем не менее, не снял с него Помазания и не упразднил действие таинства коронования. Этим "Собор" сам себя загнал в канонический тупик, т.к. мvропомазание православных Царей как раз и означает их благодатное призвание к руководству народом Божиим, т.е. Церковью. Именно на этом Помазании и основаны все права Царей и Императоров по управлению Церковью, и пока жив Помазанник, любые изменения церковных порядков в обход его являются неканоничными. Отказавшись снять с Царя Помазание, "Собор" и Синод, по сути, оставили себе только один выход из этого канонического тупика - физическая смерть Помазанника Божия. Видимо к такому исходу "Собор" подсознательно и стремился, почему ровным счетом ничего и не предпринял для защиты и освобождения Царя, а его убийство воспринял почти с облегчением, осудив его лишь как нарушение заповеди "не убий", а не как ритуальное мистическое злодеяние. При этом осуждение ограничилось устной дискуссией, а никакого официального соборного акта в связи с убийством Помазанника Божия издано не было.
Вершиной предательской деятельности "Собора" стало принятие им на заседании 26 февраля 1918 г. (ст. ст.) решения об исключении из чина анафемы в Неделю торжества Православия 11-го анафематствования о восстающих на Царскую власть. Т.е. вместо покаяния в Февральском грехе, "Собор" просто исключил его из списка грехов. После такого решения этот так называемый "Всероссийский Поместный Собор" потерял в глазах истинно-православных христиан не только канонический, но и всякий нравственный авторитет.
Таким образом, итогом деятельности так называемого "Всероссийского Поместного Собора" стала организация неканонической системы управления Русской Церковью, при которой Она возглавлялась патриархом и Собором при наличии живого Помазанника Божия, который от своих прав по управлению Церковью не отказывался, своего согласия на созыв этого "Собора" и изменение порядка церковного управления не давал, в самом "Соборе" не участвовал, никогда не утверждал его решений, в частности избрания новоиспеченного  патриарха.
Злодейское умерщвление Помазанника Божия законсервировало неканонический характер новой системы управления. Если до этого злодеяния ещё оставалась возможность исправить неканоническое положение, либо путем восстановления старой Синодальной системы управления, либо путем утверждения Помазанником Божиим проведенных церковных преобразований и выборов патриарха, то после убийства Царя обе эти возможности отпали. Более того теперь институт патриаршества помимо своей неканоничности и фактически обезсмыслился, т.к. исторически патриаршество возникло в рамках православной монархической государственности как институт Симфонии Церкви и Царства. Вне рамок такой государственности в этом институте нет никакого смысла, он становится или фикцией или орудием разрушения Церкви.
В конечном итоге, все неканонические нагромождения так называемого "Всероссийского Поместного Собора" разрушила сама жизнь. Начавшиеся страшные гонения привели к ликвидации патриаршества и других, искусственно созданных революцией, институтов, и Церковь опытным путем вернулась к тому каноническому порядку, на который и следовало встать сразу после свержения Государя с престола: самоуправление архиереев и организация временных органов высшего управления, действующих лишь до момента восстановления престола православных Царей. 
 
40. Самосознание Катакомбной и Зарубежной Церквей характеризуется двойственностью и непоследовательностью по отношению к Февральскому греху.
С одной стороны чудовищные последствия революции были слишком очевидны для церковных людей, чтобы не вызвать её осуждения и не возбудить желания вернуться к порядкам, разрушенным революцией. С этой точки зрения история обеих частей Русской Церкви дает отрадные примеры отказа от многочисленных февральских заблуждений, возвращения к идее церковного монархизма, понимания величия подвига и глубины святости последнего Русского Царя, осознания необходимости искреннего покаяния в грехах, приведших к революции и падению Империи. Но с другой стороны, произошедшая переоценка ценностей и пересмотр ряда мiровоззренческих установок в практическом плане серьезных последствий не имели. Связано это было, прежде всего, с личной причастностью большинства членов Катакомбной и Зарубежной Церквей к Февральскому отступничеству от Царя. Открыто признать эту причастность имели мужество очень и очень немногие. Отсюда следовала половинчатость в отношении Февраля: он хоть и осуждался, но корни его искали где угодно, только не в церковной среде, и виновниками его указывали кого угодно, только не представителей епископата и клира Православной Церкви. Соответственно наблюдалась и избирательность в отношении последствий Февраля: отвергались и осуждались только те из них, к которым не была причастна церковная иерархия.
Так и Катакомбная и Зарубежная Церкви упорно продолжали держаться за фикцию так называемого "Всероссийского Поместного Собора", ошибочно полагая, что отречение от этого самочинного сборища лишает их канонических оснований своего существования. В действительности же этот "Собор", как и всё порожденное революцией, мог дать Церкви только несчастья и каноническое неустройство, и вдвойне абсурдно было цепляться за этот нелегитимный "Собор", когда, начиная со второй половины 20-х годов, сама жизнь разрушила искусственные бумажные конструкции, им созданные, и вернула бытие Катакомбной и Зарубежной Церквей в каноническое русло. Столь же неправильным было ссылаться на этот февральский "Собор" и его постановления в полемике с еретиком Сергием (Страгородским), поскольку сергианская ересь была не отрицанием Февраля, а его логическим развитием. Например, одним из излюбленных доводов против требования Декларации дать подписку о лояльности советской власти, была ссылка на постановление "Собора", разрешавшее членам Церкви придерживаться любых политических взглядов. В действительности же это постановление было столь же далеко от истинного Православия, что и сергианская "лояльность". Член Церкви  вовсе не свободен в своих политических взглядах, а обязан придерживаться взглядов и убеждений монархических, и сергианскую подписку нельзя было давать исключительно по этой причине.
Столь болезненная привязанность к "Собору" объяснялась, главным образом, тем, что многие Отцы Катакомбной и Зарубежной Церквей были участниками этого сборища, и им трудно было быстро переломить себя и признать, что тогда они в послефевральском угаре и ослеплении занимались не строительством Церкви, а Её разрушением.
Документальные свидетельства о жизни Катакомбной Церкви достаточно скудны, поэтому полную картину отношения к Февральскому греху можно воссоздать только для Зарубежной  Церкви.
Первый период существования Зарубежной Церкви неразрывно связан с именем одного из виднейших русских иерархов митр. Антония (Храповицкого). Этот архиерей, имевший до Февраля репутацию монархиста и черносотенца, в революцию малодушно оступился от Царя, согласился считать его свержение с Престола "отречением" и прекратил его поминовение за богослужением за два дня до того, как об этом официально распорядился революционный Синод. Заявлявший до революции, что "от верности Царю меня может освободить только его неверность Христу", митр. Антоний после Февраля православному Царю изменил и признал заведомо неправославное Временное правительство. Говоривший в свое оправдание в начале революции (5 марта), что "если бы Царь наш не отказался от власти и хотя бы томился в темнице, то я бы увещевал стоять за него и умирать за него", он в дальнейшем, когда Государь действительно попал в темницу, ни стоять, ни тем более умирать за него уже не призывал. Митр. Антоний был активным участником так называемого "Всероссийского Поместного Собора" и сторонником патриаршества, позабыв, что без Царя идея Патриарха теряет всякий смысл.
Вместе с тем, попав в эмиграцию и возглавив РПЦЗ, митр. Антоний оказался одним из первых, кто встал на путь решительного осуждения Февраля. Карловацкий Собор 1921 г, проходивший под его председательством, прямо высказался за восстановление на Всероссийском Престоле законного Царя из Дома Романовых. Чуть позднее, в 1924 г. соответствующее прошение о "возстановлении престола православных царей" было введено в молитву о спасении России, читаемую за литургией. Сам митр. Антоний считал принятые Собором решения недостаточными и в 1922 году в статье "Церковь и политика" писал, что Карловацкий Собор "если в чём провинился, то разве в том, что он не высказал с достаточной силою осуждения революции 1917 года и низвержения Государя. Кто же будет отрицать, что февральская революция была столько же богоборческой, сколько и противомонархической? Кто может осуждать большевицкое движение и в то же время одобрять Временное правительство?" Позднее митр. Антоний официально признал Великого Князя Кирилла Владимировича Императором Всероссийским и призвал к повиновению ему как законному Государю всех членов Церкви.
Однако, в целом при митр. Антонии решительного осуждения Февральского греха в Зарубежной Церкви не случилось. Ни одно из постановлений революционного Синода отменено не было. Само участие Церкви в Февральской революции стыдливо замалчивалось. Продолжалось поклонение перед идолом "Всероссийского Поместного Собора" и фигурой патриарха, от которых РПЦЗ выводила свое преемство. Монархические усилия митр. Антония и группы его единомышленников наталкивались на мощное сопротивление идейных февралистов, составлявших в РПЦЗ большинство. Сам митр. Антоний, порвав с Февралем, публично не осудил своей личной причастности к нему, чем в значительной степени обесценил свое возвращение к церковному монархизму.
При преемнике митр. Антония митр. Анастасии (Грибановском) существенного продвижения в вопросе осуждения и преодоления Февральского греха в РПЦЗ также не произошло. Крупным событием в начале первоиераршества митр. Анастасия стал II Всезарубежный Собор, проходивший в 1938 г. в Сремских Карловцах. Этот Собор помимо очень сильного Послания, в котором Февральский грех предательства и убийства Помазанника Божия  прямо назывался главной причиной гибели России, постановил вернуть в чинопоследование Недели торжества Православия анафематизм о восстающих на Царскую власть, который был самочинно удален участниками так называемого "Всероссийского Поместного Собора". Однако при этом не последовало никакого осуждения этого "Собора", дерзнувшего на подобное богохульство, а также разъяснения, как так получилось, что на протяжении целых 20 лет этот анафематизм был удален из богослужения.
После трагически закончившейся для России Второй Мiровой войны Синод РПЦЗ вынужден был перебраться из Югославии в демократические США. Нахождение в масонской среде не могло способствовать поиску путей по преодолению наследия Февраля, а скорее затрудняло его. Послевоенные годы первоиераршества митр. Анастасия в этом отношении были отмечены лишь появлением крупных духовных мыслителей (свт. Иоанн (Максимович), архиеп. Аверкий (Таушев), архим. Константин (Зайцев) и др.), сумевших с позиций православной историософии идейно осмыслить Февраль и его причины. Однако даже в их трудах вопрос об активном участии духовенства в свержении монархии обходился стороной или рассматривался лишь в русле общей вины русского народа в Феврале. В церковно-каноническом плане после войны также никаких подвижек не произошло: РПЦЗ продолжала пользоваться искаженными революцией богослужебными текстами, из которых были вымараны упоминания о царях;  на церковных службах по-прежнему возносились молитвы о неправославных, зачастую откровенно масонских властях стран пребывания РПЦЗ; авторитет и канонический статус так называемого "Всероссийского Поместного Собора" сомнению  не подвергался; была создана искаженная февральскими мифами официальная церковная история.
Сам митр. Анастасий был известен почитанием Царя-Мученика, но при этом избегал говорить о своей личной причастности и причастности других архиереев к  Февральскому греху. Например, в своем знаменитом "Похвальном слове", посвященном памяти убитых большевиками митр. Владимира (Богоявленского) и митр. Вениамина (Казанского), он сознательно умалчивает об активном участии этих архиереев в свержении монархии и недопущении её реставрации, следствием чего и стал приход к власти большевиков, от рук которых митрополиты и пострадали.
Третий Первоиерарх РПЦЗ митр. Филарет (Вознесенский) в отличие от своих предшественников к Февральскому греху напрямую причастен не был, т.к. во время революции был ещё подростком, поэтому у него не могло быть личных причин, препятствующих преодолению этого греха. Однако в его время самосознание членов Зарубежной Церкви уже активно разрушалось либерально-масонскими идеями и лжеучениями, в частности отношение к демократии как власти "от Бога" стало в РПЦЗ господствующим. В таких условиях митр. Филарет должен был думать уже не о грехе Февраля, а скорее о том, как сохранить в РПЦЗ хотя бы  то, что она уже имела.
При митр. Филарете самым значительным достижением на пути преодоления февральского греха стала канонизация в 1981 году святого Царя-Мученика Николая II и его Семьи. Одним этим актом смывалась вся та духовная и нравственная грязь, которую на протяжении десятилетий выливали на Государя и Государыню, а все их ругатели и "критики" сразу попадали в разряд богохульников. Служба Царю-Мученику, составленная архиеп. Антонием (Синкевичем), была исполнена покаянными мотивами и недвусмысленно упоминала о февральском грехе. Однако даже такое отрадное событие как прославление Царя было смазано одновременной канонизацией вместе с ним таких лиц как митр. Владимир (Богоявленский) и патр. Тихон (Белавин), членов революционного Синода первого состава и активных участников свержения монархии и совращения русского народа в грех клятвопреступления, при этом в богослужебном поминовении Новомучеников эти два иерарха были поставлены выше Царя. Точно также на иконе Новомучеников и Исповедников Российских, написанной к прославлению архим. Киприаном (Пыжовым), в центре образа находились эти два иерарха, а Царь в полном соответствии с папистской доктриной оказался помещенным среди мiрян. Само появление такой иконы неканонического письма, отражающей не православное, а католическое учение о месте Царя в Церкви, свидетельствовало о том, насколько неглубоким на тот момент было понимание Февральского греха в РПЦЗ и недостаточным покаяние в нем. Также совершенно непостижимым выглядело причисление к лику Новомучеников еп. Андрея (кн. Ухтомского) ярого цареборца, хулителя Самодержавия и персонально Государя Императора Николая II.
Во всем остальном, что касается февральского греха, никаких изменений  в лучшую сторону при митр. Филарете не произошло. Богослужение в РПЦЗ совершалось по февральским чинопоследованиям; продолжались возноситься молитвы за масонские власти демократических стран Запада; активное участие духовенства в свержении монархии по-прежнему упорно замалчивалось; отношение к так называемому "Всероссийскому Поместному Собору" нисколько не изменилось; официальная церковная история Февраля пополнилась новыми мифами.
При четвертом Первоиерархе РПЦЗ митр.  Виталии (Устинове) вопрос о Феврале вообще не поднимался. Этот период характеризуется борьбой за само существование РПЦЗ, сохранение её самостоятельности и независимости от мiровых антихристианских сил. При митр. Виталии Зарубежную Церковь окончательно захватила апостасия, одним из признаков которой стало бесшумное исчезновение из молитвы о спасении России прошения о "возстановлении престола православных царей".
Таким образом, за всю историю РПЦЗ правдивого слова об активном участии церковной иерархии в свержении монархии и установлении демократии сказано не было, равным образом не было предпринято и никаких серьезных церковных усилий по преодолению совершенного в Феврале греха. Все предпринимаемые меры носили половинчатый характер, обличения февральского греха были недостаточными, стремление оправдаться всегда перевешивало над желанием покаяться в этом грехе, молитвенно-богослужебная жизнь развивалась на основах, заложенных февральской революцией.
 
41. Почти вся церковная литература о Феврале, написанная историками и публицистами РПЦЗ, характеризуется лукавым умолчанием о той роли, которую сыграло духовенство в свержении монархии и утверждении демократического строя; неправославным изложением учения о Симфонии и месте Царя в Церкви; широким мифотворчеством, подменяющим реальную историю, и даже открытым извращением фактов.
Так в фундаментальной работе архиеп. Серафима (Соболева) "Русская идеология", написанной по благословению II Всезарубежного Собора и посвященной разъяснению основ православного Самодержавия, в качестве идеала церковно-государственных отношений преподносится концепция "православного папизма" патр. Никона, а последний изображается как великий исповедник веры.  Однако именно усвоение большинством русских иерархов папистских заблуждений стало одной из причин "недовольства" архиереев церковной властью Царя, вылившегося, в конце концов, в февральское предательство.
У целого ряда авторов, включая даже такого крупного авторитета РПЦЗ как архиеп. Аверкий (Таушев), встречается чисто февралистское истолкование явления "Державной" иконы Божией Матери, согласно которому это явление якобы означает, что со 2 марта 1917 г. Россией вместо Государя незримо "правит" сама Пресвятая Богородица, взявшая попечение о России и русском народе в свои руки. Данное толкование является совершенно произвольным. Поскольку такое царствование Божией Матери есть разновидность теократии, а теократия (т.е. прямое божественное правление) несомненно лучше монархии, то и революция, свергнувшая Царя земного и "приведшая к власти" Царицу Небесную, получается уже не злом, а величайшим благом и проявлением милости Божией к русскому народу. В действительности же явление "Державной" иконы гораздо правильнее понимать как указание на приближающийся гнев Божий и страшную кару за февральский клятвопреступный бунт против Царя - Помазанника Божьего, отвратить которые возможно только обратившись к Богородице со слезной молитвой о возстановлении престола православных царей.
Так называемый "Всероссийский Поместный Собор" практически во всех сочинениях церковных историков Зарубежья предстает как исключительно лучезарное событие и является абсолютно неприкасаемым для критики. Например, известный исповедник проф. И.М.Андреев в своей работе "Краткий обзор истории Русской церкви от революции до наших дней" называет этот "Собор" не иначе как "величайшим чудом милости Божией". Получается, что при власти Помазанника Божия Господь сотворить этого "чуда" не пожелал, и лишь после свержения Помазанника и прихода к власти масонов настали условия для проявления подобного рода "милостей Божиих". При таком понимании происходящего ничего не остается, как признать и саму Февральскую революцию "чудесным" событием, приведшим к власти людей, способных по "милости Божией" творить "чудеса" при Самодержавии невозможные.
Почти все церковные историки РПЦЗ активно занимались переписыванием истории Февраля и перетолкованием фактов с целью вывести Церковь и особенно её иерархию из числа виновников февральской катастрофы.
Так, официальный биограф митр. Антония (Храповицкого) архиеп. Никон (Рклицкий) в своем многотомном "Жизнеописании блаженнейшего Антония, митрополита Киевского и Галицкого" ключевым событиям февраля-марта 1917 г, связанным с так называемым "отречением" Государя от Престола, уделяет менее одной (!) страницы. Процесс перехода власти от Государя Николая II к Временному правительству излагается архиеп. Никоном в строгом соответствии с февральской мифологией, затем преосвященный автор заключает: "Таким образом, Русская Православная Церковь, не принимая никакого (?) участия в происшедшей в России революции, фактически должна была (??) признать Временное правительство временной законной властью Русского государства, возносить о нем в церквях на общественных богослужениях молитвы как "о благоверном правительстве" и подчиниться его распоряжениям". После этого архиеп. Никон сразу же переходит к ожесточенной критике "благоверного правительства" и его церковной политики, не поясняя, правда, почему, несмотря на столь великие безобразия этого правительства, Церковь до последнего продолжала "возносить о нем молитвы" и "подчиняться его распоряжениям". Утверждение о том, что Церковь "не принимала никакого участия в революции" является откровенной ложью. Церковь активно участвовала в революции, но, к сожалению, не в качестве контрреволюционной силы, борющейся за реставрацию монархии, а в качестве попутчицы "благоверного Временного правительства" и его помощницы в деле разрушения монархических начал русской жизни и насаждения новых демократических порядков.
Другой известный идеолог РПЦЗ еп. Григорий (Граббе) в своей книге "Русская Церковь перед лицом господствующего зла" дает следующее, заведомо искаженное, описание февральских событий: "Государственный переворот в феврале—марте 1917 года осуществился для большинства русских людей совершенно неожиданно. Он всех застал врасплох, в том числе, конечно, и Святейший Правительствующий Синод. Большинство членов его к тому же было в отсутствии, уехав из Петрограда в свои епархии с наступлением Великого поста. [...] Все происходило невероятно быстро. Синод смог собраться только тогда, когда все уже было кончено, и почти сразу был изменен и его состав, а обер-прокурором назначен В.Н.Львов, не вполне нормальный фантазер. Мало кто в тот момент понял всё значение происшедшего, […] понял, что приняв этот переворот, русский народ совершил грех клятвопреступления, отверг царя — Помазанника Божия". В действительности же Февральская революция готовилась давно и целенаправленно и "неожиданной" они ни для кого не была. Члены Синода никуда из Петрограда не уезжали; революция разыгрывалась у них буквально под окнами; состав Синода был изменен не "почти сразу", а через полтора месяца, в течение которых перешедший на сторону революции Синод активно содействовал "благоверному Временному правительству" в утверждении "новой власти", а "не вполне нормальный фантазер" и масон В.Н. Львов был принят членами Синода с восторгом как "преданный сын Православной Церкви". Что касается греха клятвопреступления, совершенного якобы по "непониманию", то резонно спросить самого автора подобного тезиса: понимал ли он сам и члены защищаемого им революционного Синода "всё значение" православного Самодержавия, клятвы перед Крестом и Евангелием и анафемы о восстающих на Царскую власть?
Последний крупный мыслитель РПЦЗ прот. Лев Лебедев в своем фундаментальном труде "Великороссия: жизненный путь" решительно отвергает обвинение Церкви в том, что "признанием Временного Правительства она предала Православное Самодержавное Царство, стала на сторону революции". По мнению о. Льва "это типичное кабинетное заблуждение", родившееся "от невнимательности к фактам". Факты же эти, полагает о. Лев, указывают на то, что "иерархия Русской Церкви просто последовала призыву и указанию законных Самодержцев, признавших Временное Правительство и призвавших всех верноподданных подчиниться ему, впредь до Учредительного собрания!" Однако данное "объяснение" о. Льва само наталкивается на такие неопровержимые факты как клятва 1613 года на верность Дому Романовых, которая была дана на вечные времена, а вовсе не "до Учредительного собрания"; анафема в Неделю торжества Православия, под которую попали все члены Временного правительства, и Послание Синода от 9 марта 1917 г, объявлявшее антимонархическую революцию выражением "воли Божией". Никак не объясняет о. Лев и почему это "законные Самодержцы" вдруг призвали "всех верноподданных" подчиниться Временному правительству, а не оставаться, как и прежде, верными самим законным Самодержцам. О. Лев совершенно не замечает, что его "объяснение" неизбежно приводит к выводу о том, что сама Февральская революция или вообще не имела места, или же произошла по "призыву и указанию законных Самодержцев". Наконец, вне поля зрения о. Льва оказывается и такой факт, что РПЦЗ на Карловацком Соборе  вопреки "указанию законных Самодержцев" отреклась от Учредительного собрания.
Диакон Владимир Степанов (Русак) в своей нашумевшей книге "Свидетельство обвинения", посвященной истории Русской Церкви после революции, начинает свое изложение почему-то сразу с Октября 1917 г, начисто игнорируя предыдущий период с Февраля по Октябрь, как будто его не существовало вовсе, или он имел совершенно ничтожное значение. Тот же автор в своей "Истории Российской Церкви", касаясь событий Февраля 1917 г, пишет, что "Царь — Помазанник Божий, помазующая его на царство Церковь и венчанный Церковью с Царем народ представляли собой неслиянное, но и нераздельное целостное триединство Православно-Самодержавно-На­родного строя Российского государства". После такого начала "за здравие" о. Владимир по февральской традиции называет свержение Царя с престола "отречением", словно не замечая, что если действительно Царь, Церковь и народ составляют "нераздельное целостное триединство", то такое "отречение" Царя есть его разрыв и с Церковью и с народом, отречение от клятвы, данной при короновании, и, в конечном итоге, отречение от Христа. Виновником катастрофы у о. Владимира оказывается сам Царь, отрекшийся от Церкви и народа, тогда как в действительности это народ и Церковь отреклись от свергнутого с Престола Царя. Затем, о. Владимир описывает явление "Державной" иконы Божией Матери с обычным для февралистов пояснением, что этим "Божия Матерь как бы Сама принимает на Себя бремя руководства Державой Россий­ской". На этом описание февральской революции у автора заканчивается, и он переходит к рассказу о "Всероссийском Поместном Соборе", всячески восхваляя последний.
Книги о. Льва и о. Владимира характерны тем, что опираются не на первичные документы Февраля, а на вторичный материал, в основном они построены на пересказе  февральских мифов, сочиненных ранее другими авторами. В этом отношении они являются хорошей иллюстрацией высказывания свщмч. еп. Дамаскина (Цедрика) о том, что "ложь рождает только ложь, и она не может быть фундаментом Церкви". Однажды рожденная февральская ложь,  запущенная в широкий оборот и многократно растиражированная, начинает восприниматься как абсолютная истина и некритически пересказываться даже вполне благочестивыми людьми. Разумеется, все подобные сочинения, написанные не на основе исторических фактов, а на основе различных мифов, не могут служить фундаментом для преодоления Февральского греха и должны быть отвергнуты как некомпетентные.
Книги архиеп. Никона и еп. Григория представляют собой гораздо более серьезный вид искажения истины. Оба этих автора долгие годы были членами Архиерейского Синода РПЦЗ, имели возможность ознакомиться с архивами Синода, по документам которых они легко могли восстановить реальную, а не выдуманную историческую картину. Однако оба преосвященных предпочли вместо беспристрастной истины поведать своим читателям лукавую полуправду. Таким образом, здесь мы имеем дело не с некомпетентностью, а с сознательным сокрытием истины и преднамеренным введением в заблуждение. Такое совращение читателей является вдвойне опасным, поскольку прикрыто авторитетом епископского сана.
 
42. На основании всего вышеизложенного мы приходим к следующим выводам о причинах церковных отступлений, имевших место в феврале-марте 1917 г.
Главной причиной, приведшей Русскую Церковь к отступничеству от своего верховного защитника - Православного Царя и преданию его на поругание и смерть, явилось усвоение ложного учения о православном Самодержавии, Симфонии Церкви и Царства и месте Царя в Церкви. Это лжеучение, представлявшее собой смесь отдельных положений западно-католической доктрины папизма и либерально-масонской теории о "свободной Церкви в свободном государстве", в период между двумя революциями овладело умами подавляющего большинства епископата, клира и образованных мiрян Православной Российской Церкви.
Православное Самодержавие стало пониматься не как часть церковного вероучения и божественное установление, а как чисто политический принцип и одна из систем светской государственной власти, подобная прочим государственным системам. При таком отношении к Самодержавию как к политическому, а не религиозному явлению, историческая связь Церкви с Самодержавием стала представляться искусственной, почти насильственной. Постепенно стало господствовать мнение, что Церковь, как учреждение божественное и вечное, вообще не должна себя связывать ни с какими  земными и временными политическими системами, в их числе и с Самодержавием.
Понятие о Симфонии Церкви и Царства как неслиянного и нераздельного единства церковно-государственного организма было подменено понятием публично-правового союза государства и Церкви как двух независимых организаций со своими правами и интересами. При таком понимании Симфонии главной задачей становилась защита интересов Церкви как общественной корпорации от посягательств на эти интересы со стороны государства. В качестве идеала церковно-государственных отношений стала выдвигаться модель, при которой государство предоставляет Церкви всевозможные льготы и привилегии и законодательно обеспечивает её интересы, но при этом не вмешивается в её внутреннюю жизнь, создавая для неё правовой режим "государства в государстве". В обмен на такое отношение Церковь гарантирует государству свою "лояльность" и невмешательство в политику. Само собой разумеется, что существовавшая в Российской Империи византийская система церковно-государственных отношений, с её неотделимостью церковных задач от государственных и взаимным служением Церкви и государства друг другу, была далека от этого "идеала". Традиционная Симфония получила презрительную кличку "цезарепапизма" и была объявлена главной причиной всех церковных нестроений.
После того как православное Самодержавие было низведено в разряд политических институтов, соответственно изменилось в церковной среде и отношение к православному Царю. Он стал восприниматься не как Помазанник Божий, а как верховный руководитель светского государства, полномочия которого распространяются лишь на дела гражданского управления. В церковном отношении Император из положения "внешнего епископа" Церкви был переведен в положение мiрянина, обязанного в церковных вопросах находиться в полном послушании у  иерархии. При таком извращенном взгляде на православного Царя традиционное участие последнего в делах Церкви стало трактоваться как недопустимое и вредное вмешательство "светской власти" в духовную сферу и с возмущением отвергаться. Была даже создана специальная богословская теория, утверждавшая, что мvропомазание Царя при его венчании на Царство есть лишь пережиток библейского обряда, и имеет не больше значения, чем помазание елеем, совершаемое над верующими в известные праздники.
Первоначально представители Церкви рассчитывали добиться изменения существующих церковно-государственных отношений законным путем через созыв Поместного Собора под скипетром православного Царя, на которого оказывался сильный нажим с целью добиться согласия на созыв такого Собора. Однако Государь Император, убедившись, что предлагаемые "реформы" ведут в конечном итоге к отделению Церкви от государства и неизбежному после этого крушению как государства, так и самой Церкви, собраться такому Собору не разрешил.
После того как все попытки принудить Царя реформировать в масонском духе существующие церковно-государственные отношения окончились ничем, и Государь Император Николай II ясно дал понять, что своими руками разрушать исторически сложившуюся Симфонию Церкви и Царства он не собирается, в церковной среде окончательно сложилось мнение, что добиться вожделенных преобразований можно только путем частичной или полной ликвидации Самодержавия с заменой его на конституционную монархию или демократическую республику. Последний вариант казался наиболее предпочтительным, т.к. идеал "свободной Церкви" был одним из давних лозунгов масонской демократии, тогда как в условиях конституционной монархии добиться для Церкви полной "свободы" было затруднительно. По всей видимости, смычка церковных оппозиционеров и масонов состоялась ещё до февральской революции, и последняя планировалась ими совместно.
C самого начала революционных волнений в Петрограде Святейший Синод, находившийся в глубокой оппозиции к Царю, не предпринял никаких шагов по защите Самодержавной монархии и лично Государя Императора Николая II. Церковное сознание членов Синода и большинства епископата было к этому моменту уже настолько сильно отравлено масонской пропагандой, что никто из них даже и не пытался искать путей и способов защиты Царской власти. Наступившие трагические события расценивались только с точки зрения возможности их использования с наибольшей выгодой для своей клерикальной партии, интересы которой давно стали отождествляться с интересами Церкви. Поэтому уже 2 марта, когда Император Николай II ещё находился на престоле, члены Синода вели за его спиной переговоры с представителями новой революционной власти, обещая полную поддержку Временному правительству в обмен на предоставление Церкви пресловутой "свободы". Таким образом, грех государственной измены члены Синода в равной мере разделяют с членами Временного правительства.
В дальнейшем высшие церковные власти неизменно продолжали поддерживать Временное правительство до самых последних дней его существования, а все их конфликты с этим правительством никогда не выходили за рамки внутрисемейных разногласий. В своем стремлении ликвидировать монархию в России представители церковной и светской власти были едины и старались согласовывать между собой все свои шаги в этом направлении. К числу основных мероприятий Временного правительства, не встретивших никакого возражения со стороны Церкви, относятся:  арест, заточение и ссылка Государя Императора Николая II и его семьи; объявление амнистии политическим и уголовным преступникам; запрет правых партий и репрессии против "контрреволюционеров"; подготовка выборов в Учредительное собрание и объявление России республикой. Некоторые революционные мероприятия были осуществлены церковной властью совместно с правительством, среди них: публичное чествование "борцов за свободу" и "героев" революции; отмена празднования "царских дней" и установление новых революционных праздников; приведение православного населения России к присяге новой власти; уничтожение знаков и символов "старого режима"; устная и печатная пропаганда антимонархического характера; агитация в пользу "Займа свободы" для еврейских банкиров и созыв так называемого "Всероссийского Поместного Собора".
Время, наступившее после свержения Государя Императора Николая II с престола и победы февральской революции, подавляющее большинство иерархов и клириков рассматривало как уникальную эпоху, освободившую Церковь от государственной зависимости и верховной власти Царя, и устранившую тем самым как главную причину всех бед Церкви, так и основное препятствие на пути запланированных церковных преобразований. Поэтому находившееся во власти церковно-разрушительных идеалов духовенство не только не стремилось реставрировать монархию, но наоборот предпринимало все меры против такого развития событий, ибо возвращение "абсолютизма" и "цезарепапизма" ставило крест на всех далеко идущих планах по реформированию (а в действительности - разложению) Церкви. В основном эти меры сводились к дискредитации Царской власти и лично Государя Николая II и его супруги в статьях и проповедях, десакрализации власти Помазанника Божия в умах и сердцах верующих путем соответствующих исправлений богослужебных текстов, и организационным мероприятиям, направленным на закрепление "завоеваний" февральской революции в церковной области. Среди этих мероприятий организационного характера первое и основное место занял так называемый "Всероссийский Поместный Собор".
Созыв этого "Собора" планировался церковными реформаторами ещё до революции и рассматривался ими как один из инструментов этой революции. Теперь же, когда революция победила, назначение этого "Собора" несколько изменилось: он должен был узаконить разрушение церковного строя, вызванное февральской революцией. Требовалось подвести псевдоканоническую базу под свержение "верховного защитника и блюстителя правоверия и всякого в Церкви Святой благочиния", необходимо было оправдать февральский переворот с церковной точки зрения, освятить его авторитетом высшей церковной власти. В качестве таковой власти, на решения которой нет апелляции, и должен был выступить "Всероссийский Поместный Собор". В этом отношении "Собор" должен был сыграть для Церкви ту же роль, что и Учредительное собрание для всего государства, т.е. узаконить совершенное в Феврале беззаконие, и, законодательно закрепив итоги революции, придать ей необратимый характер.
Подлинное назначение этого "Собора" понимал лишь достаточно узкий круг участвующих в его подготовке лиц. Большинство же участников данного сборища, обольщенное мнимой "свободой", одурманенное масонскими идеями и находившееся во власти неправославных учений, участвовало в разрушении тысячелетних твердынь русского православия в значительной степени безсознательно. Тем не менее, нагроможденные этим "Собором" церковные и канонические нелепости, вроде скороспелого "патриаршества", стали в дальнейшем источником многочисленных церковных бедствий. За все решения этого "Собора" православному народу впоследствии пришлось заплатить океанами крови и слез, они стали причиной вечной погибели миллионов человеческих душ и разрушительные последствия этих решений ощущаются церковным организмом до сих пор.
Гипноз авторитета "Всероссийского Поместного Собора" на десятилетия парализовал церковное сознание, не позволяя ему критически рассмотреть это революционно-демократическое действо и увидеть его по-настоящему безобразный лик. По этой причине церковная мысль Русского Зарубежья практически не пыталась связать постигшую Русскую Церковь катастрофу с Февралем, а в основном сосредотачивалась на Октябре и большевиках, антирелигиозная политика которых считалась первопричиной всех бед и несчастий Церкви. Недостаточность такого подхода обнаружилась только после падения коммунизма и установления в России жидо-масонской демократии февралистского толка. Вместо ожидаемого многими церковного возрождения последовал быстрый и окончательный крах РПЦЗ, не имевшей к Февралю необходимого иммунитета. Этот крах стал самым ярким доказательством полной несовместимости с истинным православием не только богоборческого большевизма, но и февральской либерально-масонской идеологии.
 
43. Не предрешая окончательного соборного решения Февральского вопроса, можно предложить следующие меры по устранению церковных отступлений, имевших место в феврале-марте 1917 г.:
а) признать членов Святейшего Правительствующего Синода зимней сессии 1916-17 гг. (за исключением митр. Петроградского Питирима) клятвопреступниками, попавшими под анафему Православной Церкви о восстающих на царскую власть, положенную в Неделю торжества Православия. Попытку членов этого Синода церковно оправдать новую цареборческую революционную власть следует расценивать как акт государственной измены, а осуществленные этим Синодом искажения богослужебных текстов, связанные с прекращением молитв за православных Царей и утверждавшие божественное происхождение власти Временного правительства, - как пересмотр церковного Предания и исповедание нового еретического учения, согласно которому демократия и Самодержавие являются властями, одинаково угодными Богу. Впоследствии родоначальник этого лжеучения Сергий (Страгородский) продолжал его усовершенствовать и стал учить, что божественное происхождение имеет вообще любая власть, а не только демократия и Самодержавие.
б) признать, что Святейший Правительствующий Синод, не пожелавший после 2-го марта 1917 года ни анафематствовать самозваное Временное правительство, ни самораспуститься в соответствии со статьей 65-ой Основных законов Российской Империи, превратился из канонического органа высшего церковного управления в революционную структуру, незаконно восхитившую полномочия по управлению Русской Церковью. С этого момента все распоряжения этой самочинной структуры не имели никакой канонической силы и значения, сделались недействительными и не подлежащими исполнению членами Православной Российской Церкви.
в) признать, что так называемый "Всероссийский Поместный Собор" 1917-18 гг. как собрание, созванное неканоничной инстанцией - революционным Синодом, при поддержке самозваной государственной власти - Временного правительства, и в обход верховной власти православного Царя, Помазанника Божия, не может быть признан законным органом высшей церковной власти, суда и управления, а должен получить статус самочинного сборища. Признать это сборище законным поместным Собором можно, только встав на точку зрения законности самой февральской революции. По отношению к высшей инстанции церковного управления - Православному Императору этот "Собор" находился точно в таком же каноническом отношении, в каком "Второй Поместный Собор" обновленцев находился в отношении арестованного патр. Тихона (Белавина). Полномочия и решения этого "Собора" были бы немедленно дезавуированы, как только высшая церковная власть - православный Император, незаконно лишенный свободы, вновь получила бы возможность полноценно осуществлять свои функции, подобно тому, как это имело место в случае "Второго Поместного Собора" после выхода патр. Тихона на свободу.
г) признать поспешным и ошибочным решение Архиерейского Собора РПЦЗ 1981 г. о  причислении к лику святых членов Святейшего Правительствующего Синода зимней сессии 1916-17 гг. патр. Тихона (Белавина), митр. Владимира (Богоявленского) и архиеп. Василия (Богоявленского) по причине несовместимости с понятием святости самого факта нахождения этих лиц под церковной анафемой и исповеданиями ими ex cathedra еретических учений.
д) поставить вопрос о правомерности нахождения в списке новомучеников архиеп. Андрея (кн. Ухтомского), активного участника февральской революции, открытого учившего, что мvропомазание православных Царей не является таинством, а православное Самодержавие есть политический принцип, который не только не связан с Православием, но и принципиально враждебен ему. Архиеп. Андрей известен также служением панихид по "борцам за свободу", т.е. революционерам, скончавшимся под анафемой Церкви, и "воссоединением" со старообрядцами на условиях, не допускаемых Православной Церковью, что позволяет говорить об отпадении архиеп. Андрея в старообрядческий раскол.
ж) признать не имеющим канонической силы решение так называемого "Всероссийского Поместного Собора" о восстановлении в священном сане лиц, лишенных его за со­противление богоустановленной Царской власти (митроп. Арсения (Мацеевича), свящ. Г. Петрова и проч.), а также другие решения этого "Собора", прямо или косвенно отрицающие учение Церкви о православном Самодержавии.
з) признать, что 3-го марта 1917 г.  прервалось каноническое преемство  органов высшего церковного управления, подобно тому, как прервалось правовое преемство органов верховной государственной власти. С этого момента в отношении Русской Церкви можно говорить только о преемстве архиерейских хиротоний, но не о преемстве высшей церковной власти. Все органы церковного управления, создаваемые в разное время епископами, сохранившими благодать апостольского преемства, не могли иметь строгих канонических основ своего существования и соответственно не могли издавать распоряжений, обязательных для всей полноты поместной Российской Церкви. Впредь до восстановления престола Православных  Царей и законных органов высшего церковного управления принадлежность к поместной Русской Церкви определяется не административной подчиненностью тому или иному временному органу церковного управления, а нахождением в общении с епископами, сохранившими благодать апостольского преемства и чистоту православного вероучения.
 
44. Отдельного рассмотрения заслуживает вопрос о том, не впала ли вся поместная Русская Церковь целиком в ересь и не лишилась ли вследствие этого спасительной благодати, после совершенных в феврале-марте 1917 г. отступлений. В пользу этой точки зрения говорит тот факт, что признание всеми архиереями власти самозваного Временного правительства, свергнувшего Царя с Престола, подводит всех их под анафему о восстающих на Царскую власть, а введение в богослужебный оборот новых неправославных текстов, не встретившее ни у кого возражений, носит все признаки утверждения явочным порядком нового еретического учения о государственной власти. Налицо уклонение всего епископата от чистоты православного вероучения, а это позволяет говорить о полном исчезновении в Церкви законной иерархии, хранительницы божественной благодати, и потере апостольского преемства.
Однако при более глубоком рассуждении точку зрения о впадении всей Русской Церкви в ересь после марта 1917 г. приходится отвергнуть. Основанием для этого служит тот факт, что сам Государь Император Николай Александрович вместе со своей Семьей до последних дней жизни молился, исповедовался и причащался у священников Русской Церкви. Если бы действительно после марта 1917 г. вся Русская Церковь отпала от православия, то в этом случае следовало бы признать, что Царь-Мученик умер вне общения с Православной Церковью, и, потому его не только невозможно признавать святым, но необходимо считать его членом еретического сообщества. Последнее означает, что не может лежать никакого греха цареубийства на русском народе, т.к. если в Екатеринбурге убили не Помазанника Божия, а отступника, лишившего себя помазанничества через  приобщение таинств от еретической иерархии, то вообще снимается весь вопрос о Феврале. Виновником последнего опять оказывается сам Государь, не прервавший вовремя общения с еретической иерархией, т.е. не исполнивший своего долга "верховного защитника и хранителя догматов господствующей веры, блюстителя правоверия и всякого в Церкви святой благочиния" (СЗРИ, ст. 64-я). 
Наконец, ни одна из православных поместных Церквей не разорвала общения с Русской Церковью из-за впадения последней в ересь.  Все эти Церкви продолжали признавать православность и каноничность русских епископов и через это сами сделалась причастницами ереси. Таким образом, предположение о том, что вся Русская Церковь впала в ересь и лишилась спасительной благодати, необходимо приводит к выводу о смерти вселенской Церкви, что является абсурдом.
Поэтому следует остановиться на той точке зрения, что осуждению подлежат как еретические нововведения в церковное вероучение, произведенные в марте 1917 г. и позднее, так и те члены Церкви, которые непосредственно участвовали в их выработке и распространении, а не вся Русская Церковь целиком.
 


[1] Сочинения Филарета, Митрополита Московского и Коломенского: Слова и  Речи, Москва, 1885, т. 5, с. 126-127.

[2] Старец Варсонофий Оптинский. Келейные записки. Москва, 1991, с. 44.

[3] Кн. Н.Д. Жевахов. Воспоминания товарища Обер-прокурора Святейшего Синода. М. 1993, т.1, с.128.

[4] Епископ Андроник (Никольский): Русский гражданский строй жизни перед судом  христианина или основания и смысл царского самодержавия, М., 1995, с. 17.

[5] Ф.Курганов: Отношения между церковными и гражданскими властями,  Казань,1880. стр. 77-78.

[6] Православно-догматическое Богословие. Макария, митрополита Московского. Спб, 1895, том 1, изд. 5.

[7] Acta et diplomata graeca medii aevi sacra et profana, ed. F. Miklosich et J. Muller. t. II. Vindobonae, 1862. p. 192.

[8] Творения иже во святых отца отца нашего Св. Димитрия Ростовского,б.г. С-Пб., изд. Сойкина с. 991.

[9] Буквально: Πάς βασιλεὺς δίϰαιος ίερατιϰὴν ἔχει τάξιν. Contra Haer. lib. IV. сар. VIII. n. 3.

[10] Acta Conciliorum /Ed. E. Schwartz. Berolini, 1933. T. II. V. 1. pars 1. р. 138.

[11] Ф.Курганов: Отношения между церковными и гражданскими властями,  Казань,1880, с.85

[12] Ф.Курганов: Отношения между церковными и гражданскими властями,  Казань,1880. с. 79.

[13] Acta et diplomata graeca medii aevi sacra et profana, ed. F. Miklosich et J. Muller. t. II. Vindobonae, 1862. p. 190.

[14] Павлов А.С. Курс церковного права. - Св. Троице-Сергиева Лавра, 1902, с. 468-469.

[15] Павлов А.С. Курс церковного права. - Св. Троице-Сергиева Лавра, 1902, c. 469.

[16] Dvornik F. Early Christian and Byzantine Political Philosophy. Dumbarton Oaks Studies. Washington, 1966. V. 2. P. 679

[17] Деяния Вселенских Соборов. Казань, 1893. Т. 4. C. 495

[18] Gregoriou tou Palama, Syggrammata. t. 5. Thessalonike, 1992. s. 270

[19] И. Хрущева: Изследованіе о сочиненіяхъ Іосифа Санина, стр. 201 и 226

[20] Дело патріарха Никона, т. I, стр. 215. Дело о Никоне, стр. 95.

Опубликовано на сайте http://www.ispovednik.org


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования