Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Рышард Капустинский. Империализм, мистицизм и убожество. Найдет ли Россия выход из коллапса? [религия и культура]


Текст составлен из фрагментов интервью с Рышардом Капустинским, которые писатель давал в разное время.

Принято считать, что восточную часть Европы от западной отделяет граница между латиницей и кириллицей. Русские же на этот счет расходятся во мнениях: спор идет о том, является ли Россия частью Европы. Именно этот вопрос в XIX-XX веках стал камнем преткновения для русских интеллигентов, большинство которых утверждало, что Россия отличается от Европы и имеет евразийскую природу. Проблема подвижных границ возникла в Восточной Европе еще в XIII веке во времена монгольских набегов. Исторические карты этой части света — сплошная неразбериха.

Россия — огромная страна, расположенная в очень важном месте нашей планеты. Восточная окраина Европы и соседство с Китаем. Часть территории — степная Азия. Мы говорим Азия, но ведь существуют две Азии: Азия китайской, индийской, японской цивилизации — самых мирных, гуманых религий мира — и Азия российских степей, которая всегда таила в себе угрозу; всё, что исходило из глубин этих степей, было деструктивным. Подчинить себе эту Азию невероятно сложно и так же сложно остановить экспансию ислама: все подбрюшье России — это ислам: динамичная, богатая, догматичная и наиболее активно развивающаяся во всем мире религия.

Остановить распространение ислама может только христианская Россия. Поэтому всё, что происходит в России, крайне важно; поэтому Запад и США жизненно заинтересованы в ее стабильности. И это основной критерий, из которого исходит Запад, строя свои отношения с нашей частью света: он будет сотрудничать с любым правительством, гарантирующим стабильность на этой территории. Все прочие критерии — идеологические, политические — второстепенны. Если кто-то в этом регионе хочет в борьбе за власть заручиться поддержкой Запада, он должен иметь программу, главной целью которой является стабилизация общества. Запад будет поддерживать такую власть в России, которая, по его мнению, обеспечит стабильность.

Я думаю, что возврат к коммунизму в России невозможен. Там уже образовался экономический класс, который в этом не заинтересован. В то же время могут упрочиться разные формы авторитарной власти, особенно авторитарной бюрократии, то есть власти представителей тех групп, которые будут в состоянии (также по договоренности с Западом) в той или иной степени гарантировать стабильность. Не думаю, чтобы в России могли произойти какие-либо существенные изменения.

Россия никогда не была этнически однородным государством. Великое княжество Московское, которое путем экспансии и завоеваний превратилось в империю, с самого начала было многонациональным. Особенность русского характера, собственно, и определяется тем, что Россия безгранична. Русский в Ташкенте считает, что он по-прежнему находится в России.

Русские говорят, что самые надежные рубежи России — это те, где по обе стороны границы стоят русские солдаты.

Территории, традиционно заселенные русскими, составляют меньшую часть Российской империи. И сейчас, после распада СССР, в стремлении восстановить его границы, вернуть полностью территорию великой державы, становится все более очевидно, что понятие "российское" вмещает в себя имперские амбиции. Только так и не иначе. Русский не представляет себя гражданином государства размером, например, с Голландию. Его место — в мощном государстве, занимающем гигантскую территорию. Недаром десятки поколений русских людей, жертвуя личным счастьем и благосостоянием, посвящали свою жизнь созиданию империи.

Все колониальные державы укрепляли свое могущество за морями. Потом колонии просто исчезли с карты мира. А Россия расширяла свои границы за счет наземной экспансии: и метрополия, и колонии находились в пределах одного государства. И в этом заключается вся разница.

История России на протяжении веков была историей непрерывной экспансии. Страна сотни лет жила идеей покорения и колонизации новых территорий. Но масштаб России, огромные пространства, то, чем русский может гордиться, одновременно стало и тем, что губит его отечество, что оправдывает всякое зло и нужду во имя могущества великой России.

Это всё та же идея экспансии. Русские всегда стремились шагнуть за пределы России, так как не в состоянии были ее освоить, превратить в цветущее государство и компенсировали это завоеванием других стран. Заботясь о достижении могущества, мечтая о Европе, они сами обрекали себя на экстенсивное развитие. Просторы России, как верно писал в начале XX века Николай Бердяев, оказались ловушкой для русских.

Русский всегда впадает в крайность. Он или любит, или ненавидит. Ему не хватает свойственного складу ума западного человека последовательного и творческого критицизма. Для русского всё либо настолько совершенно, что ничего не нужно менять, либо так безнадежно плохо, что ничего изменить нельзя. Так было и в период перестройки. Я встречал как яростных, ожесточенных защитников status quo, так и — на противоположном полюсе — людей, которые всё осуждали и неспособны были увидеть в ситуации положительное, созидательное начало.

Если в период перестройки массы и принимали в чем-то участие, то, во-первых, они не были организованы и не могли создать собственную институцию, а во-вторых, действия их были направлены на реализацию собственных национальных интересов, прежде всего на увеличение самостоятельности республик. Поэтому в советском обществе не могло возникнуть единого движения, ставящего своей целью демократизацию всех государственных структур.

Большим минусом стало то, что во время перестройки не были решены нараставшие экономические проблемы. Народное хозяйство в тот период фактически пришло в упадок. Подобный процесс происходил и в обществе, уровень жизни в стране был к тому времени уже очень низким. В такой ситуации любой, даже самый незначительный экономический промах воспринимался обществом крайне драматично.

Я думаю, именно поэтому значительная часть или даже подавляющее большинство советского общества относилось к перестройке скептически. Перестройка ассоциировалась, прежде всего, с ухудшением экономического положения. Во многих случаях люди оказывались на грани голода. Поскольку речь шла об определенном выборе — между перестройкой и условиями жизни, — значительная часть общества в Советском Союзе (после стольких лет возвышенных лозунгов) отвергла идею перестройки и стала поддерживать программу, призывавшую к восстановлению порядка.

Дело вовсе не в том, что Запад переоценил Горбачева, который совершил ошибку, экстраполировав свое демократическое мышление на процесс, происходивший в России. У меня совершенно другая точка зрения. Горбачев был типичным аппаратчиком, только умнее других, более интеллигентным и владеющим искусством манипуляции. Известно, что ни один политик не в состоянии осуществить все свои намерения. Чаще всего ему удается сделать не так уж много. Горбачеву повезло. Мне кажется, ему более-менее удалось реализовать то, что он запланировал. Он пробовал усовершенствовать нефункционирующий механизм и потерпел поражение, но, несмотря на это, удержался у власти и остался у руля. Разумеется, как это свойственно политику-манипулятору, меняя позицию в зависимости от того, какие силы на него давили.

Мои собеседники в Советском Союзе порой сравнивали перестройку с процессом "отпускания вожжей". Едет русская тройка, ямщик ослабляет вожжи; но упряжка всё та же и лошади те же. По моему мнению, это сравнение точно передает суть сложившейся ситуации.

То, что рано или поздно наступит конец этой империи, со временем становилось всё очевиднее. С каждым десятилетием всё больше бросалось в глаза, что страна теряет шансы в игре "Кто завоюет мир". Крах был неизбежен. Вопрос состоял в том, когда и как это произойдет.

Сейчас нам уже известно, что произошла имплозия, но с тем же успехом могла бы произойти эксплозия и даже новый мировой конфликт. Никто, однако, не предвидел, когда именно рухнет империя. Многие политологи сегодня утверждают, что они чуть ли не с точностью до минуты предугадывали конец СССР, но это совершеннейшая ерунда. Можно предугадать тенденции, экстраполировать процессы, но нельзя точно определить время кризиса. В этой игре слишком много различных факторов. Слишком много их было и в биполярном мире. Сейчас, когда полюсов еще больше и они менее четкие, делать удачные прогнозы еще труднее.

В конце 1980-х я работал над книгой об Иди Амине, третьей частью (после "Императора" и "Шахиншаха") моей трилогии о диктаторах. После падения режима Амина прошло уже несколько лет, и в 1988 г. я снова поехал в Уганду, чтобы восстановить некоторые мелочи, которые стерлись у меня из памяти. Там-то, в Уганде, я понял, как быстро улетучивается историческая память. Все уже забыли, оттолкнули от себя воспоминания о недавних безумствах и смерти.

Я впервые ясно осознал, насколько недолговечна коллективная память.

Работая над книгой, я постоянно получал известия об изменениях, происходивших в СССР, и понял, что там действительно происходит нечто важное. И решил туда поехать. Мой угандийский опыт показал: человеческая память избирательна. Я хотел побывать в СССР еще до того, как время изгладит из памяти детали.

Почему распался Советский Союз? По разным причинам. Потому что не выдерживал конкуренции с Западом и постепенно сдавал свои международные позиции. Потому что не был в состоянии произвести ничего современного. Не сумел создать ничего, что поддержало бы его статус великой державы.

Еще одной причиной падения СССР была борьба за власть между центром, который возглавлял Горбачев, и националистическими силами в республиканских партаппаратах. В руководившей Советским Союзом номенклатуре происходили два вида изменений. Националистические силы в республиках начинали приобретать все большее значение, и партийный аппарат понял, что сумеет удержаться, только если станет играть по их правилам. Таким образом, возникли противоречия между центральной властью и все более националистически настроенными партократами в республиках. Лидером националистических сил в партии, видевших свое будущее в дезинтеграции Советского Союза, стал Борис Ельцин. Борьба между Горбачевым и Ельциным была борьбой двух концепций сохранения власти руководящей номенклатурой. У Горбачева не было шансов, так как в споре идеологии с национализмом всегда побеждает национализм.

Западные наблюдатели ожидали, что партийная номенклатура будет бороться за сохранение власти любыми способами, в том числе выведет на улицу танки. Однако значение слова "революция" во второй половине XX века изменилось. Сейчас уже нет кровавых революций. Когда-то один класс, чтобы захватить власть, физически уничтожал прежний правящий класс. Сегодня мы имеем дело с новым типом революции, которую можно назвать переговорной. В ее рамках правящий класс добровольно отдает б?льшую часть политической власти взамен за получение контроля над значительной частью экономики. Осознание этого процесса — ключ к пониманию того, что случилось в Советском Союзе и почему такие громадные изменения произошли без больших жертв.

Когда я путешествовал по СССР в последние месяцы существования империи, здания, где располагались местные органы власти, то есть партийные комитеты, пустовали. Управленцев в них не было. Я пытался их найти, но оказалось, что прежние аппаратчики уже стали владельцами первых частных ресторанов, автозаправок, магазинов или банков. Втихую, но четко и организованно они оставили свои прежние посты и заняли новые, создавая в экономике мафиозные структуры, которые и управляют сегодняшней Россией. Политическая власть их больше не привлекала, не давая экономических привилегий, которые давал новый капиталистический рынок.

Этот процесс повторился во всех государствах Восточной Европы.

Россия не потерпела поражения на поле битвы, не была унижена навязанным извне мирным договором, с которым внутренне не соглашалась, как это произошло с Германией в 1918 году. Немцы считали, что они не побеждены, а преданы, и что им был навязан позорный Версальский мир. Советская империя просто распалась по причине своей несостоятельности, в России не было чужих войск, ей никто ничего не диктовал. Русские сами несут ответственность за жалкий конец своей империи. Я встречал на Украине русских, которые говорили: "Не хочу больше быть русским, хочу быть украинцем, потому что русские — неудачники, империалисты и убийцы". Возможно, это исключения, но весьма симптоматичные.

Раскол в советской армии, насчитывавшей в общей сложности три с половиной миллиона человек, стал отчетливо заметен во время августовского путча, когда разные дивизии становились на разные стороны баррикад. Они не воевали друг с другом, но одни принимали участие в путче, а другие отказывались от участия в нем и переходили на сторону Ельцина.

Кроме того, в армии существуют огромные разногласия между генеральским корпусом (суперэлитой) и массой офицеров низших рангов и солдат. Генералитет, как выяснилось во время того же путча, не имеет с ними никакого контакта; не знает, что происходит в частях. Офицеры низших рангов — несчастные люди; в дикую жару они ходят в теплой форме, потому что другой у них нет. Многие принимают участие в митингах и собраниях оппозиции.

Когда Язов направил на штурм российского парламента две дивизии, оказалось, что в современных танках сидят солдаты в кедах. У них не было ботинок. Женщины, которые уговаривали солдат не стрелять, первым делом бегали домой за едой. Эта армия просто-напросто голодала. Народ, накормив солдат, одержал психологическую победу. Армия поняла, за кем надо идти.

Процесс "индепендизации" отдельных республик, то есть получения ими независимости, позволил в значительной мере укрепиться неосталинским командам, особенно в среднеазиатских республиках. Зачастую те, кто поддерживает борьбу за независимость, путают это понятие с демократией.

В Азербайджане, Таджикистане, Узбекистане местные неосталинские кланы провозгласили независимость, потому что боялись русских, хотя до сих пор режим насилия навязывали они сами. Я был в Ереване, когда там создавался армянский Народный фронт. Речь шла об образовании новой организации — независимой, демократической, народной. Когда я пришел на заседание, оказалось, что открывает и ведет его первый секретарь ЦК КП Армении.

Таким образом, весь процесс осуществлялся в ситуации, когда не было никаких альтернативных структур, подобных "Солидарности" или, еще раньше, католической Церкви в Польше.

После распада Советского Союза и краха коммунизма, сопровождавшегося разрушением государственной и идеологической структуры, Россия вступила в период глубокого кризиса. Государственный кризис совпал с идеологическим, экономическим и социальным.

Проблема России в том, что она не ответила за "грехи" большевиков. Никто не покаялся. В России не было, как в Польше, сильной оппозиции — основы гражданского общества. К моменту распада Советского Союза не было никакой контрэлиты. По сути, верхи власти в России остались прежними — это та же самая номенклатура, те же самые люди, поэтому они не могут — и не намерены — пересматривать собственное прошлое.

Лешек Колаковский когда-то писал, что история России — это история, постоянно начинающаяся заново. А у истории, которая все время находится в процессе создания, нет времени обращаться к прошлому.

Русские не разобрались до конца со сталинизмом, не дали оценку советской системе. Обнародование ужасающих документов, правда о ГУЛАГе или Катыни — пожалуйста. Но сейчас и это отошло на задний план. Немцы на протяжении пятидесяти лет после окончания войны обсуждали вопрос, как она вообще могла произойти. А что в России? Достаточно посмотреть на издаваемые там книги. Одни переводы американской литературы. Ни малейшего интеллектуального напряжения, никаких попыток подвести итоги. Узнать что-либо о российском обществе, найти какие-то исследования, труды невозможно. Разрозненные материалы в газетах есть, но никто не пытается собрать их, объединить в какой-нибудь солидный труд.

О гибели миллионов своих сограждан люди знают, но далеко не все осознают, что несут за это и свою долю ответственности. Я видел мистерию в старорусском духе, где со сцены звучало: не русские совершили революцию в 1917 году — наоборот, они ее жертвы. Мало того: раз с 1917 г. погибло сто пятьдесят миллионов русских, значит, русский народ пережил настоящий геноцид, причем уничтожены были лучшие. Это, мол, освобождает остальных от чувства вины.

Необходимо помнить, что в сталинские времена палач тоже сплошь и рядом становился жертвой: начиналась очередная чистка, и тот, кто еще недавно подписывал приговор, спустя несколько лет сам мог попасть в лагерь, откуда позже возвращался как незаслуженно преследовавшийся, а если не возвращался, то был реабилитирован посмертно.

Большинство молодых людей в 1956 г. узнали, что их родителей незаслуженно репрессировали. И жили себе спокойно, однако по мере того, как открывались архивы, выяснялось, что родители — до вынесения им приговора — могли быть людьми Ежова, Ягоды, Берии или кого-то подобного. Мало кто из нынешних диссидентов может сказать, что у него чистые руки. Огромное количество людей молчит, молчат и их дети. Эти тяжелейшие моральные проблемы очень усложняют процесс перемен.

В русском сознании постоянно возникает и заглушается чувство вины. В СССР (по разным оценкам) было уничтожено от семидесяти до ста миллионов человек. Вопрос: кто их убил? Где исполнители? Чтобы не отвечать на этот вопрос, русские националисты говорят, что жертвами пали в основном русские, а виновник — международный заговор. По их представлениям, гибель евреев — в историческом плане не такое уж значительное дело; Катынь? — вообще не о чем говорить. Преступления против русского народа, по их мнению, перевешивают все остальные преступления.

В Минске, где находятся Куропаты, расположенные практически в черте города, недавно выяснилось, что большой центральный парк — еще и место массового захоронения: там лежат останки 300-500 тысяч человек. Целые горы, поросшие сравнительно молодым лесом, новый пейзаж — покопавшись рукою в земле, можно наткнуться на кости. Масштаб этого геноцида настолько ужасающ, что неизвестно, как быть. На месте некоторых массовых захоронений уже построены жилые микрорайоны. И что теперь? Сносить их? Нет средств.

В то же время поколение, для которого вина и ответственность — не пустые слова, постепенно вымирает, и подрастает новое поколение, антисоветское, но абсолютно циничное. Оно не хочет ни о чем слышать, не хочет ничего видеть, его интересуют лишь американская массовая культура и собственное благосостояние.

В России, в отличие от всего мира, в политической жизни участвуют люди в возрасте. Достаточно пойти на любую демонстрацию. Первого мая в Москве вообще не было молодежи, на улицу вышли только пожилые люди, причем совершенно разных политических взглядов.

Молодежь антиполитична, аполитична и совершенно американизирована. Меня пригласили на ужин к знакомым. Их внучка-подросток, которая учится в "престижной" школе, никогда не слышала о Сахарове, и никто в ее классе не слышал. Только несколько школьников слыхали о Солженицыне, не говоря уже о том, что его книг никто не читал. Это поколение вообще не хочет ничего знать о прошлом, не хочет ни с кем сводить счеты и подводить итоги — сплошная стена.

Русские восприняли кризис государства, империи как явление переходное, временное. Когда я спрашивал имеющих отношение к государственной верхушке русских, опасна ли Россия для Польши и Запада, ответ был типичным: нет, нет, мы не опасны, потому что в армии коррупция, в отдельных видах войск полная дезорганизация, проблемы с вооружением, устаревшая промышленность и т.п. Таков был их ответ. И ни слова о том, что мы, дескать, покончили с коммунизмом и великодержавной политикой, что хотим строить демократическую, мирную Россию, что идет принципиальное изменение курса, доктрины, философии и концепции государства. Нет, такого ответа не услышишь.

После периода шока и растерянности, вызванных распадом СССР, с 1992 г. происходит процесс восстановления и консолидации прежних позиций и прежних концепций. Русский ум не может согласиться с потерей великодержавных позиций. Последние годы показали, что истинно "российское", по мнению русских, возможно только в великодержавной форме. Концепция "российского" — это концепция больших пространств, широкомасштабной экспансии и невозможности отказаться от того, что некогда уже являлось собственностью. Прекрасный пример — Курильские острова. Они не представляют собой никакой ценности, кроме доктринальной (мол, российский солдат не уходит с завоеванной земли). Япония была бы готова уже на следующий день, пустив в ход весь свой экономический потенциал, заняться развитием Сибири, но из-за четырех островков не может этого сделать.

Сегодня Россией управляет конгломерат мира политики и мира экономики с невероятно размытыми границами. Непредсказуемое поведение такого конгломерата зависит от того, какие интересы преследуют в данный момент эти два мира.

Россия сегодня — большой гибрид. Всякому периоду трансформации свойственно смешение элементов старой и новой системы. Мы можем определить только некоторые силы, оказывающие влияние на форму этого гибрида. В первую очередь это персональные связи и взаимопроникновение мира политики и экономики, а также деление на центр и регионы и вообще разделения, касающиеся разных сторон жизни.

Когда-то, еще в Советском Союзе, расстановка сил и интересов была очевидной. Говорилось, например, что в СССР существуют три больших и монолитных экономических комплекса: вооружения и тяжелой промышленности, сельскохозяйственный (или колхозный) и топливно-энергетический. Каждый из них оказывал определенное влияние на власть. В настоящее время этих комплексов, активно влияющих на центр, уже не существует; в их рамках действуют различные небольшие группы с разными интересами.

Возьмем, к примеру, топливно-энергетический комплекс. В сегодняшней России прекрасно развиваются газовая и нефтяная отрасли, но приходит в упадок горнодобывающая: она приобретает второстепенное значение, как и повсюду в мире. Стратегии развития предприятий нефтегазовой промышленности, с одной стороны, и горнодобывающей — с другой, сегодня коренным образом различаются.

Русские — большие фаталисты. Русский по-прежнему ближе к природе, чем европеец, а человек, который близок к природе, воспринимает любое бедствие как стихийное, как наводнение, пожар — чему быть, того не миновать. Подобным образом русский относится и к политике государства, и к своей судьбе. Получает он, скажем, нищенскую зарплату в шестьдесят рублей, а когда его спрашивают, как же можно так жить, отвечает: "Ну, надо потерпеть". Русский — человек, который считает терпение составной частью и формой своей жизни. И то, как он терпит, как стоит в бесконечных очередях, тому подтверждение.

Здесь толпа безмолвствует. Если в самолете "Аэрофлота" летит группа иностранцев, это сразу заметно, потому что слышны шум, гам. Если же летишь каким-нибудь внутренним рейсом, где одни лишь русские, — вокруг тишина. Все сидят молча, никто не разговаривает. Возбуждение, оживление — значит, рядом какие-то иностранцы. Разница — существенная. Российская толпа будет часами, днями и ночами стоять на морозе, на снегу, неподвижно, безмолвно, как камень, как скала.

Типичный фатализм, пессимизм: всё воспринимается как Божья кара. Надо терпеть, такова жизнь... Ведь вся российская философия, если обратиться к прошлому, к Бердяеву, Соловьеву, Трубецкому, — это философия мученичества, жертвенности, самоотречения. Потому-то русские редко бунтуют. Есть у русских людей странная черта: кажется, что они получают какое-то мазохистское удовольствие от страдания, будто оно их возвышает. Что знает о жизни западный человек, если ему вообще не приходилось страдать? Мы страдаем, мучаемся, но мы настоящие люди, мы способны постичь глубины человеческого существования.

Еще одно распространенное выражение: "некуда деться" — ты здесь, где и должен быть, куда ты денешься. И, наконец, третья максима здешней жизненной философии: "так хорошо, как было сегодня, уже никогда не будет". Радуйся дню сегодняшнему. Незаметно, чтобы эти люди всерьез бунтовали.

Следует помнить, что для настоящего мятежа — не для "суеты ради колбасы", а для гражданского, общественного бунта — необходимо, чтобы люди вели мало-мальски пристойное существование. А советский человек с утра до ночи надрывается и старается хоть что-нибудь купить, то есть это человек смертельно измученный, еле живой. Когда идешь по улице или едешь в метро, видишь лица людей, падающих от усталости. По моему мнению, все указывает на то, что эта толпа скорее смирная: она может кого-то оскорбить, выразить недовольство, но не способна на иные формы коллективного протеста.

Проблема в том, что в Советском Союзе не производились инструменты индивидуального пользования. Декретом ничего не изменить в условиях действительности, где не существовало мотыги и бороны. Я видел в Узбекистане под Ташкентом крестьян, обрабатывающих землю с помощью металлического стержня, наподобие кайла, как и сотни лет назад. То же самое и в центре метрополии: у московского сантехника в распоряжении только молоток. Промышленность была нацелена на производство больших машин, в строительной сфере предпочтение отдается шлакоблокам, каменщики размешивают раствор руками, у них просто нет мастерков. Это даже нельзя назвать отсталостью. Это бездонная цивилизационная черная дыра.

Природа России не помогает. Прежде всего — здесь очень скудные земли. Поэтому так важна Украина с ее плодородной почвой. Неплодородность земли усугубляется тяжелым, холодным климатом и темнотой — коротким вегетационным периодом. В Скандинавии разработаны технологии, которые позволяют провести сев и сбор урожая за четыре-пять месяцев (таковы климатические условия на этой географической широте). Однако у них там есть профессиональная техника, удобрения и приспособления, которых в России нет.

В России бросаются в глаза убожество жилья и убожество человеческих отношений — взаимное недоверие, страх, агрессия и хамство. А убожество уродует человека. На Западе думают, что, раз Россия или Африка бедные, их нужно просто накормить и в принципе проблема будет решена. Ничего это не решит, а лишь продлит немного биологическое существование людей.

Я думаю, одной из важнейших задач российского общества будет преодоление убожества, нищеты. Это процесс очень длительный, очень болезненный и очень тяжелый. Но поиск и определение собственного самосознания для русских — фундаментальная и самая существенная проблема.

Когда у нас во время военного положения проходили уличные демонстрации — всё было одного цвета. "Солидарность" — один цвет, такого же цвета знамена. А вот на митингах в Москве или Санкт-Петербурге — просто джунгли какие-то: в глазах рябит от названий партий регионального типа, политических групп самого разного толка, начиная с "Памяти" и "Мемориала" и заканчивая анархистами и анархосиндикалистами, демократами, монархистами... словом, кого только нет. Становится понятно, как далеко зашла здесь дезинтеграция. И даже с течением времени не появилось общей идеи, общего лозунга. Единственным объединяющим элементом остается национализм, и каждый, кто претендует на роль политического лидера, использует его, ибо другого лозунга, близкого и понятного людям, нет.

У них нет Бога на небе, нет богов и на земле. Они абсолютно одиноки и сейчас ищут выход из этой трагической ситуации. Россия ищет выход из коллапса. Постепенно возрождаются национальные ценности. Начинает возрождаться великий русский мистицизм. Россия всегда была для русских мистическим, метафизическим понятием.

Когда я ездил по этой огромной стране, никого не интересовала ни моя фамилия, ни моя профессия, зато все спрашивали, кто я по национальности. Стюардесса в аэропорту тоже обращалась ко мне не по фамилии, а кричала: "Польша!" Как будто национальность — единственная отличительная черта человека, и это в стране, которая на своих знаменах писала лозунги интернационализма. Когда я разговаривал с азербайджанцем о каком-нибудь армянине и наоборот — неважно, был ли этот армянин (либо азербайджанец) великим математиком или писателем, красив он или нет, молод или стар: значение имела только национальность.

Где следует искать причины национализма? Мне кажется, прежде всего в экономических условиях, в нищете. Конфликт начинается с борьбы за кусок хлеба, которого должно хватить всем. Сколько погромов и кровавых столкновений начиналось с борьбы за дефицитные квартиры, дефицитные товары или же за возможность попасть в хорошо снабжаемый магазин. В напирающей на пустые прилавки толпе человек идентифицируется прежде всего по национальному признаку. Так было в Фергане с месхетинскими турками, в Баку с армянами и в киргизском городе Ош с узбеками.

Для российской культуры характерна двойственность, создающая человеку извне массу проблем. С одной стороны, бездушная официальность, безразличие, даже враждебность, с другой — чудесная экспрессия чувств. Я бы сказал, в России можно обнаружить две этики, совсем как в племенном обществе. К другому, к чужаку относятся с неприязнью, и отчужденность считается обязательной. Только соплеменнику охотно оказывают помощь — значит, чтобы выжить, необходимо стать частью этого мира.

На юге у России всегда были огромные проблемы. Она постоянно ввязывалась там в войны — крымские, кавказские, среднеазиатские. В русской литературе XIX века присутствие русских на юге всегда сводилось к жизни в крепостях, всегда носило оккупационный характер. Большевистская революция произошла в 1917 г., а басмачи на территории Узбекистана и вообще в Азии действовали еще до 1940 года. С приходом немцев там стали формироваться узбекские, казахские дивизии, сражавшиеся на стороне Гитлера против России. Движение сопротивления в самых разных формах существовало в этих краях практически всегда. Отсюда массовое переселение при Сталине целых народов в Сибирь.

В Чечне наложились друг на друга два конфликта. Один конфликт государственный — попытка восстановления прежнего Советского Союза под другим названием, то есть попытка реколонизации после периода деколонизации, произошедшей в 1991 году. Второй, весьма существенный, — это конфликт между Россией, русским духом, православием (с некоторыми оговорками) и экспансией ислама. Позиция России там находится под угрозой, хотя бы по демографическим причинам. Четвертый год в России наблюдается демографический спад, зато нерусское население Российской Федерации, в том числе, например, Чечни, в шесть раз превысило средний темп демографического роста. Если эта тенденция сохранится, через тридцать-сорок лет русские в России окажутся в меньшинстве. А нерусские в России — это прежде всего тюркоязычные мусульмане.

Нельзя спрашивать, кто выиграет, а кто проиграет в Чечне, — вопрос можно поставить только так: есть выход из конфликта или нет? В крайнем случае этот конфликт можно разрешить, применив военную силу. Но Россия не может выиграть войну с исламом. Ислам сегодня — самая экспансионистская религия, оказывающая огромное влияние на бедные народы, которые ищут свое место в мире. Учитывая экономическую и военную слабость Москвы в настоящее время, а также мощную динамику развития тех сообществ, которые пользуются поддержкой всего мирового ислама, прежде всего Ирана и Турции, нетрудно понять, что над Россией вновь нависает угроза "горящей границы". Народы кавказского региона пока решают внутренние проблемы, но они в состоянии объединиться в общую федерацию. Тогда они стали бы огромной силой. Вдобавок им благоприятствуют территориальные условия, в которых регулярная армия войну выиграть не может.

Для России это может обернуться новым Афганистаном. В российском обществе уже есть так называемые афганцы, сейчас появятся "чеченцы", потом, может, и "ингуши". При сталинизме можно было приплести идеологию: мол, ради победы коммунизма необходимо бороться с контрреволюционерами. Но как можно поддерживать отношения с Западом, ждать от него помощи, провозглашать политику демократии, открытости, реформ и одновременно подминать под себя целые народы? Это вещи не сочетаемые. Как обосновать подобного рода интервенцию? Чем?

Россия стоит на перепутье. Традиционно здесь сталкиваются две силы — славянофилы и "западники", то есть те, кто считает, что Россия представляет собой особый мир, ориентированный на Азию и славянскую Европу, и те, кто хотел бы объединить Россию с Западом. Возможно, ни одна из этих сил не победит окончательно, и грядущее будет отмечено борьбой двух тенденций.

Скорее всего, Россия никогда не восстановит свою великодержавную позицию. Вероятно, и далее она будет демонстрировать имперские амбиции, но время великих империй уже прошло, сейчас сила государства не измеряется величиной территории. Самая большая страна в Африке, Судан, — одно из самых слабых государств на континенте. У Голландии или Израиля крепкие позиции на международной арене, хотя по размеру они меньше российских республик. Россия вынуждена снова укреплять свой международный престиж.

На позицию России в мире следует смотреть не только с перспективы Варшавы. Если поглядеть со стороны Тихого океана, она почти незаметна. Доля участия России в торговле стран тихоокеанского региона составляет около одного процента. По-другому смотрят на Россию американцы, заинтересованные в сохранении ее стабильности с геостратегической точки зрения. По их мнению, самой большой угрозой в будущем станет Китай, а Россия — единственная страна, которая может сыграть роль противовеса, в том числе и исламу. Поляки этого не понимают и упрекают американцев в наивности, а те просто преследуют свои интересы.

После 11 сентября в мире начала меняться расстановка сил, так как были нарушены устоявшиеся принципы распределения энергии. Прежде главным потребителем топлива были США и прочие западные страны, а поставщиком — исламский арабский мир. Конфликт нарушил работу этого механизма. Как бы вышла из положения Америка, если бы завтра Бен Ладен победил, например, на выборах в Саудовской Аравии? Ситуация драматичная: американская цивилизация без саудовской нефти может функционировать не больше недели.

Поэтому американцы начинают искать альтернативные источники энергии в сфере российского влияния: в Средней Азии, Афганистане, вокруг Каспийского моря. Безопасное функционирование США в дальнейшем может зависеть от России, и это отчетливо понимает Путин. Он видит, что сейчас появляется шанс восстановить международное значение России, пошатнувшееся после распада Советского Союза. В этой большой игре позиция Путина — ключевая для будущего Америки и всего мира. Именно поэтому американцы закрывают глаза на нарушение прав человека в Чечне.

Меня интересует прежде всего цивилизационный кризис, который переживает наш восточный сосед, та огромная черная дыра, которая осталась со времен сталинизма в поведении людей и в их образе мыслей. Одним словом, всё то, что можно определить кратко: человек и система.

В настоящее время много обсуждают так называемый конец истории. Говорят, что окончание идеологической конфронтации между великими государствами Востока и Запада, поражение коммунизма — это в то же время и конец истории. Для меня, репортера и историка по образованию, это конец лишь части истории. По моему мнению, история, связанная с ростом национального и националистического самосознания, только начинается. Мне не дает покоя вопрос: какое новое столкновение придет на смену идеологическому конфликту, закончившемуся полным поражением коммунизма?

1989-1991 годы принесли коренные изменения, однако завершение конфликта Восток — Запад ошибочно признано глобальной и окончательной победой либеральной демократии. В 1990 е годы начался "десятилетний период отдыха от истории", который проходил в развлечениях, в обогащении и потреблении, но внезапно закончился 11 сентября 2001 года.

Источник: журнал "Новая Польша", № 5, 2009 г.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-19 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования