Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Е.В.Завадская. Небесный Иерусалим и пути к нему, начертанные поэтом Осипом Мандельштамом. [религия и культура]


"Мы не летаем — мы поднимаемся только
на те башни, которые сами можем построить".

О.Мандельштам. "Утро акмеизма"

Глубинная связь "серебряного века" с "Откровением Иоанна Богослова"  (Апокалипсисом) была осознана творцами этой удивительной культуры. Об апокалиптическом характере начала нашего столетия специально писали Д.Мережковский и В.Розанов, А.Блок и А.Белый. В поэзии того времени доминировали апокалиптическая символика и образность.

Текст "Апокалипсиса" прочитывался современниками Мандельштама в сугубо трагическом ключе. Грядущие катаклизмы угадывались в апокалиптических знамениях. Наряду с этим широкое распространение получили и разного рода утопические представления, которые воплотились в архитектурных образах. Обе названные тенденции были чужды Мандельштаму. Он не высчитывал таинственный смысл апокалиптического числа 666 и не выискивал исторические параллели антихристу и вавилонской блуднице. В нем вызывали раздражение псевдовеличественные архитектурные гиганты, украшавшие всемирные выставки и призванные выражать утопические идеалы современного человека, эти, по определению поэта, "стеклянные дворцы на курьих ножках", претендующие воплощать образ Небесного Иерусалима (1).

Как известно, образ Небесного Иерусалима дан в "Откровении Иоанна Богослова"  (Апокалипсисе), им завершается Библия. В огромной литературе об этом священном тексте откомментированы каждое слово, каждая буква.

В заключительных (21-22 главах) Апокалипсиса, т.е. на последних страницах Библии дается описание Нового (Небесного) Иерусалима — символа Царства Божия. С неба спускается Новый Иерусалим, он построен из драгоценных камней. Эта картина заимствована из пророчества Иезекииля, где изображен крестовидный, четырехугольный град, обращенный на все четыре стороны, что символизирует собой Вселенную, а его нетленная красота символизируется драгоценными камнями. Церковь была невестой, а теперь становится женой, и происходят бракосочетание и торжественный пир. С.Булгаков считает, что удостоятся этого пира лишь те, кто пройдет очистительный огонь. "Мы должны отбросить нехристианское чувство устра-шенности перед концом мира", — пишет о. Александр Мень (2). И далее: "При всех ужасах Апокалипсиса — книга бесспорно светлая: видите, к чему приходит вся история, — ко Граду".

Мандельштам осознавал целостность корпуса Библии, ее начало и конец — единство Книги Бытия и Апокалипсиса. "Я есмь Альфа и Омега, начало и конец", — сказано о Боге в Апокалипсисе, и эта формула не раз будет встречаться в сочинениях поэта. Райское древо жизни (у Мандельштама — это яблоня) растет и в небесном Граде. Образ Рая и Небесного Иерусалима в поэзии Мандельштама нередко совпадают—это могут быть прекрасный город и сад, море и горы, луговина и куст.

Люди, входящие в это новое бытие, подвержены суду, который проходит внутри каждого человека и вершится обоюдоострым мечом Слова Божия, ибо "ничто нечистое не должно войти в Град", — пишет о. А.Мень (3).

Самое существенное, что необходимо помнить при рассмотрении этого вечного образа Абсолюта в связи с его осмыслением Мандельштамом, состоит в том, что Небесный Иерусалим предстает как преображенная земля (он нисходит на землю) и потому может быть созерцаем во вне, и вместе с тем этот образ осознается как "строительство" личности, и тогда это внутренний храм, своеобразная "архитектура души", по определению Мандельштама. Творческий и жизненный путь поэта включает обе формы Небесного Иерусалима, определяющий же вектор — это путь от внешнего к внутреннему храму. Поэт говорил о себе, что он одержим демоном архитектуры. Структурность почиталась им как гарантия устойчивости мира, как гарантия его существования в будущем. Словно предчувствуя нынешние духовные искания и психологическую установку на общечеловеческие ценности, Мандельштам утверждал:

Есть ценностей незыблемая скала
Над скучными ошибками веков.

Идеальным прообразом нового искусства для Мандельштама стал готический собор, "физиологически-гениальное средневековье" в целом. Архитектура в начале XX в. стала расхожим образом в социально-эстетических утопиях мыслителей и художников разных направлений. Для Вл.Соловьева и Вяч.Иванова, а потом и для Мандельштама архитектура предстает как образ — символ рациональности и структурности ("отвеса", "вертикали"), которые призваны противостоять своей "архитектурой души" иррациональности, бесструктурности и хаосу ("горизонтали"), отличавшими, по его мнению, русскую культуру конца прошлого столетия.

Н Гумилев в связи с выходом "Камня" писал: "Любовь ко всему живому и прочному приводит Мандельштама к архитектуре. Здания он любит так же, как другие поэты любят горы и море. Он подробно описывает их, находит параллели между ними и собой, на основании их строит мировые теории".

В поэтическом диптихе — стихотворениях "Notre Dame" и "Айя София" из книги "Камень" воссозданы две модели творчества, условно говоря, "каменная" и "световая", воплощены метаморфозы тяжести и легкости — эти два понятия станут важнейшими в эстетике Мандельштама. "Notre Dame" — это открытая тайна, обнаженная структурность и вера в возможность создавать подобное. Напротив, "Айя-София" — это чудо и непостижимость, предстает как дар небес, воплощение света и благодати.

Внутренняя напряженность, динамика взаимодействия противоположных начал характерны для творчества Мандельштама в целом. С С.Аверинцев справедливо видит в этом воздействие концепции духовной культуры, созданной П.А.Флоренским (4).

Мандельштама страшат расплывчатость, "неархитектурность" современного искусства и культуры в целом.

В текстах Мандельштама воссозданы образы Айя-Софии в Константинополе, собор Парижской Богоматери, Реймсский и Леонский соборы, собор Петра в Риме, Успенский и Архангельский соборы в Московском Кремле, архитектурные памятники средневековой Армении, Исаакиевский и Казанский соборы Санкт-Петербурга.

В первой книге "Камень" (1913) Мандельштам воссоздал идеальный образ храма Софии в Константинополе, который воспринимался и современниками, во времена Юстиниана (VI в.н.э.), и паломниками поздних времен как подобие Небесного Иерусалима. Стихотворение "Айя-София" значимо не только само по себе, но еще и потому, что нити от него проходят через все творчество поэта. В диптихе "Айя-София" и "Notre Dame" исследователи справедливо видят подчеркнутую программность второго стихотворения. В контексте теоретических статей самого Мандельштама, в которых утверждается особая значимость для самого поэта и его единомышленников-акмеистов "гениального средневековья" и готики, "Notre Dame" воплощает творческое кредо поэта. Образ "Айя-Софии" несет иную миссию — в нем воплощен дар Бога как упование, надежда и желанный идеал.

С первых же строк обоих стихов очевидна различная природа двух храмов. О софийском храме сказано.

Айя-София — здесь остановиться
Судил Господь народам и царям!,

тогда как о Notre Dame говорится иначе.

Где римский судия судил чужой народ,
Стоит базилика...

Очевидно, что первый храм строился по повелению самого Бога, второй же — по решению истории.

И дальше в описании архитектурного облика храмов "божественная" основа в первом и "человеческая" во втором выписаны поэтом достаточно определенно.

Ведь купол твой, по слову очевидца,
Как на цепи, подвешен к небесам,

говорится об Айя-Софии.

Notre Dame, по мысли поэта, создан иначе:

Как некогда Адам, распластывая нервы,
Играет мышцами крестовый легкий свод.

И далее все очевиднее выстраивается оппозиция.

Прекрасен храм, купающийся в мире,
И сорок окон — света торжество,

это Айя-София. И совсем иное о Notre Dame:

Стихийный лабиринт, непостижимый лес.

О мастере — создателе Айя-Софии сказано, что он "душой и помыслом высок", тогда как Notre Dame — это "Души готической рассудочная пропасть".

И судьба двух храмов видится Мандельштаму различной:

И мудрое сферическое зданье
Народы и века переживёт,

говорит об Айя-Софии, Notre Dame же воспринят поэтом как практический урок, рецепт, который может быть использован:

Но чем внимательней, твердыня,
Я изучал твои чудовищные ребра,
Тем чаще думал я: из тяжести недоброй
И я когда-нибудь прекрасное создам...

Уже в раннем творчестве Мандельштама, в период "Камня", складываются две парадигмы: деятельная и созерцательная, трудная ("тяжесть") и легкая ("нежность") — две дороги, ведущие к храму, два пути к Небесному Иерусалиму.

О.Э.Мандельштам, "ведомый русским духовным странничеством", как отмечает С.С.Аверинцев (5), следовал евангельской заповеди (Мф. 10.35), выразив ее поэтически:

И печаль моих домашних
Мне по-прежнему чужда.

Центральным внутренним мотивом, пронизывающим все творчество поэта, является евангельская притча о блудном сыне, о сложных ("кривых") путях к дому, к отцу. И естественно с названными понятиями связан мотив возвращения, возврата к истоку, к подлинному.

Странничество на Руси издавна было поиском Града или паломничеством в Святую землю. "Посох мой — моя свобода", — утверждает поэт. Поэта влечет сказочный город Малинов, которого, как оказывается, не существует, — он оборачивается зарослями малинника или вселенским городом, вобравшим полюбившиеся поэту места: "Все города русские смешались... и слились в один большой небывалый город с вечным санным путем, где Крещатик выходит на Арбат, а Сумская на Большой проспект. Я люблю этот небывалый город больше, чем настоящие города порознь, я в нем родился и никогда из него не выезжал" (6).

Образ Небесного Иерусалима и пути к нему, очерченные Манделштамом, предопределены, по крайней мере, тремя особенностями его творчества: пониманием природы поэтического слова, поэтикой странствий, категорией "пути" как основы творческого процесса и особым отношением к архитектуре. Слово, по Мандельштаму, — это "маленький кремль", содержащий в себе "пространства внутренний избыток", в идеале одно слово может вместить, воплотить Царство Божие, или Небесный Иерусалим. Это слово возникает спонтанно: "Господи! — сказал я по ошибке. Сам того не думая сказать", — признается поэт.

Архитектура как форма утверждения трехмерности бытия и слово (текст, книга) как форма времени образуют пространственно-временной континуум мандельштамовского творчества. В образе Нового Иерусалима архитектура и слово сошлись.

Апокалипсис — это феномен книжности как таковой, Новый Иерусалим — это истинный Град, архитектурный идеал, выраженный в слове.

Поэзия Мандельштама являет собой некую модель мира, создает определенную пространственную систему. Ее отличает сворачивание пространственного континуума, которое идет параллельно с расширением "внутреннего", "душевного" пространства.

Страшный опыт первой мировой войны многое изменил в душевном строе Мандельштама. В докладе "Пушкин и Скрябин" и в стихотворении, посвященном христианской литургии, написанных в 1915 г., поэт неожиданно утверждает веселье и радость бытия как знаки любви Бога к человеку. Искупив страданиями на кресте грехи человеческие, Бог, согласно мысли Мандельштама, избавил людей от горя и страдания и одарил их игрой и весельем (7).

Вот дароносица, как солнце золотое
Повисла в воздухе — великолепный миг!
Здесь должен прозвучать лишь греческий язык,
Взят в руки целый мир, как яблоко простое,
Богослужения божественный зенит,
Свет в круглой храмине под куполом в июле,
Чтоб полной грудью мы вне времени вздохнули
О луговине той, где время не бежит И
евхаристия, как вечный полдень длится —
Все причащаются, играют и поют,
И, на виду у всех, божественный сосуд
Неисчерпаемым веселием струится.

Описание содержит все знаки — символы абсолютной ценности: солнце, золото, яблоко, свет, круг, вселенскость, надвременность. Это и есть Царство Божие, или Небесный Иерусалим, где, согласно Откровению, "времени больше не будет", а будет пребывать вечный полдень и неисчерпаемое веселье.

В целом "Tristia" прочитывается как весть о будущем Рае, в стихах возникает образ корабля, или спасительного ковчега. Однако все чаще поэт выражает страх перед все разрушающим хаосом.

Бесструктурность, хаотичность пространства воспринимались Мандельштамом апокалиптически. Лишь в архитектуре мира и души видел он спасение от катастрофы — всеобщей разрухи, гниения и энтропии.

В "Tristia" проступают черты идеального бытия — его светоносность и золотой блеск: "А счастье катится, как обруч золотой"; "Золотистого меда струя" и т.п. Мандельштам считает, что "хрупкое летоисчисление нашей эры подходит к концу". Эта "эра звенела, как шар золотой".

Стихотворение "А небо будущим беременно..." — несомненно центральное сочинение, выражающее утопические надежды поэта. Оно также связано с апокалиптикой, в нем прочитываются отзвуки текста "Откровения" Иоанна: поэту видится небо "как чешуя многоочитое", оно — суть "альфа и омега бури". Поэт зовет землян на космический пир:

Давайте всё покроем заново
Камчатой скатертью пространства,
Переговариваясь, радуясь,
Друг другу подавая брашна.

В стихах 1921-1925 гг., отмеченных общей глубоко трагической интонацией, сохраняется обретенный ранее образ храма как духовной опоры и упования:

Соборы вечные Софии и Петра
Амбары воздуха и света,
Зернохранилище вселенского добра
И риги Нового завета,

— пишет Мандельштам в 1921 г.

В течение пяти лет (1926-1930) поэт не написал ни одного стихотворения. Как глубоко и значимо это молчание поэта — молчание, в котором прорастает новое слово. 16 октября 1930 г. ("болдинская осень", воскресшая через сто лет) в Тифлисе, после пребывания в Армении, на этой "библейской земле", как ощутил ее Мандельштам, родилось новое слово поэта. Мандельштамовская поэзия 1930-х годов уже не на словах, а на деле разделила судьбу человеческой плоти — страдание. Глубокий исследователь творчества Мандельштама Ю.Левин отмечает, что граница между словом и жизнью, всякая условность поэтической речи были разрушены; слово поэта предстало как плоть его (8). Мотивы Страшного суда и конца света, власть антихриста и лжепророка, последняя битва Света с Тьмой, предчувствие собственной гибели — страх и трепет, попытки уйти от судьбы и путь сквозь страх к вечным опорам духа — вот основные мотивы в поэзии Мандельштама тех страшных лет. Часто мелькает в стихах слово "чаша", что с несомненностью заставляет вспомнить моление о чаше в Гефсиманском саду. Условно говоря, этот период душевных терзаний поэта, пожалуй, можно назвать его Гефсиманией, последней мольбой или попыткой уйти и не испить чашу страдания до конца.

Лишь в 1937 г., незадолго до мученической смерти, Мандельштам, пройдя сквозь сложный путь душевного самостроительства, на котором не миновал и искушения (показавшиеся на какое-то время спасительными поиски примирения с властью), обретает поразительную ясность и цельность. Ответ найден, он сформулирован в "Стихах о неизвестном солдате" и в стихотворении "Может быть, это точка безумия". В первом сочинении, рисующем апокалиптическую, последнюю битву, от которой "будет свету светло", поэт выбирает и разделяет судьбу простого солдата, гибнущего "с гурьбой и гуртом". Во втором создает образ внутреннего храма: "Это моя архитектура", — скажет он об этом стихотворении.

Может быть, это точка безумия,
Может быть, это совесть твоя —
Узел жизни, в котором мы узнаны
И развязаны для бытия.
Так соборы кристаллов сверхжизненных
Добросовестный свет-паучок,
Распуская на ребра, их сызнова
Собирает в единый пучок.
Чистых линий пучки благодарные,
Направляемы тихим лучом,
Соберутся, сойдутся когда-нибудь,
Словно гости с открытым челом,
Только здесь, на земле, а не на небе,
Как в наполненный музыкой дом, —
Только их не спугнуть, не изранить бы —
Хорошо, если мы доживем...

Сам поэт сказал о себе и собратьях по перу определенно и резко: "Мы не пророки, даже не предтечи". Субъективно он не стремился витийствовать и вообще недолюбливал такой стиль поэтического высказывания. Однако уже в ранних стихах, написанных в 1906 г. и не вошедших в первую книгу "Камень", с ошеломляющей ясностью увидено им наше сегодняшнее трагическое бытие:

Среди лесов унылых и заброшенных
Мы оставляем хлеб в полях некошенных,
Мы ждем гостей незванных и непрошенных,
Своих детей.

Весь более чем тридцатилетний творческий путь поэта отмечен поисками опоры, способной помочь выстоять перед лицом нового века. Каждый этап его творчества отличен от другого не только поэтикой и стилистикой, но и тем, на что уповал поэт, в чем видел спасительные для человека (и человечества) силы.

В своей концепции мировой культуры Мандельштам исходит из того, что она совершенно свободна от исторического груза, — она всевременна. Лишь внешнее бытийное время измеряется стрелкой часов, время творческое — "произрастанием". "Время есть содержание истории, понимаемой как единый синхронистический акт", — писал он в "Разговоре о Данте" (9). Под влиянием историософии П.Я.Чаадаева, а затем и других мыслителей, прежде всего Вл.Соловьева, Мандельштам принял христианство — отсюда его представление о целесообразности истории о "перпендикулярном разрезе", о мирном сосуществовании единства и множества. Иудео-христианское мировидение ярче всего выражено в докладе "Пушкин и Скрябин" — это мечта о золотом веке, своеобразный хилиазм. Преодоление греха уныния и верность земному ("Десяти небес нам стоила земля") — вот две исходные точки, из которых выстраиваются спасительные образы-символы.

По мысли Мандельштама, будущее, увы, требует жертв, и поэт с болью и горечью говорит о том, что, похоже, ему выпадает роль такой жертвы:

За гремучую доблесть грядущих веков,
За высокое племя людей
Я лишился и чаши на пире отцов,
И веселья, и чести своей.

Перед ужасом "буддийской Москвы" поэт устоял, неся в душе иной образ:

А перед тем я все-таки увидел
Библейской скатертью богатый Арарат
И двести дней провел в стране субботней,
Которую Арменией зовут.

Естественно, для Мандельштама библейская традиция была одной из важнейших, поэт часто обращается к образам Ветхого завета, вспоминает иудейские религиозные обряды и праздники, знакомые ему с детства. Он бежит "хаоса иудейского", но органично включает в общемировую сокровищницу образы Юдифи и Лии, Исайи и Иосифа.

Во всей полноте пророческий дар поэта нашел воплощение в "Стихах о неизвестном солдате". Только здесь Мандельштам говорит о поэте как о пророке:

Это зренье поэта подошвами
Протоптало тропу в пустоте.

Глубокий анализ этого апокалиптического сочинения дан в специальных исследованиях Вяч.Вс.Иванова, Ю.И.Левина, В.М.Живова, Л.Кациса, О.Ронена, И.М.Семенко, В.Хазана и др. Названные работы помогают проникнуть в смысл весьма сложного, во многом зашифрованного сочинения. Хотелось бы к этому добавить, что отмеченная авторами апокалиптичность "Стихов о неизвестном солдате" имеет не только общекультурный смысл, но и более конкретные, непосредственные связи с единственной пророческой книгой Нового завета — Апокалипсисом. В "Стихах о неизвестном солдате", думается, описывается последняя битва: "...я новое, /От меня будет свету светло"... Сквозь ужас и страдания, прошлые и будущие, человечество проживает свою историю, поэт уже предчувствует конец этой эры и выход на иной виток спирали — в бессмертие и вечность.

В.М.Живов убедительно показывает, что смысл "Стихов о неизвестном солдате" "состоит в утверждении абсолютной ценности индивидуальной человеческой трагедии — со своим временем и со своей судьбой воскресения... Заключительная же часть стихотворения являет воскресение, причем воскресение не в безымянности космоса, а с "годом рождения" как знаком личного и неповторимого времени. Среди воскресающих восстает и поэт, рожденный "в ночь с второго на третье" (10). И его уже не трогает пламя: "Хотя "столетья"/ окружают меня "огнем" — как библейских пророков в пещи огненной или неопалимую купину.

Только обретение внутренней свободы, создание внутреннего Храма — Небесного Иерусалима как образа Царства Божия, которому и должно пребывать внутри, а не во вне, сообщило поэту поразительное множество чувств и жертвенность, гениально воссозданные им в "Стихах о неизвестном солдате". Светло и просто говорит поэт о чуде воскресения:

Но в книгах ласковых и в играх детворы
Воскресну я — сказать, что солнце светит.

Мандельштам был убежден, что назначение поэзии, истинного слова состоит в том, чтобы "предотвратить катастрофу" Он утверждал, что "для того, чтобы данность стала действительностью, нужно ее в буквальном смысле воскресить" (11). Преображенный и воскрешенный поэтическим словом мир — это и есть сошедший на землю Небесный Иерусалим. Гений Мандельштама помогает нам на путях к этому Граду.

Примечания

1 См.: Мандельштам О. Утро акмеизма. Девятнадцатый век, "Слово и культура". — М., 1987. — С. 80-87, 168-173.

2 О. Александр Мень. Откровение Иоанна Богослова // "Знание — сила" —М., 1991— №9.— С.87.

3 Там же.

4 Аверинцев С.С. Вместо предисловия. О.Мандельштам. Последние творческие годы// "Новый мир". — М., 1987.— № 10 — С. 234.

5 Аверинцев С.С. Судьба и весть Осипа Мандельштама/Мандельштам О. Соч. в двух т.— М., 1990. — Т.1. — С. 53.

6 Мандельштам Осип, Соч. в 2-х т. — Т.2. — С. 97.

7 См. подробнее об этом: Марголина С.М. Мировоззрение Мандельштама.— Marburg/Lahn, 1989.— S. 20-48.

8 См.: Левин Ю.И. Заметки о поэтике О.Мандельштама//Слово и судьба. Осип Мандельштам. — М., 1991. —С. 350-371.

9 Мандельштам О. Слово и культура. — М., 1987. — С 148.

10 Живов В.М. Космологические утопии как подтекст в "Стихах о неизвестном солдате"//Осип Мандельштам: к 100-летию со дня рождения. Поэтика и текстология. — М., 1991. С. 58.

11 Цит.по кн.: "Жизнь и творчество О.Э.Мандельштама", — Воронеж, 1990.— С.26.

Опубликовано в альманахе "Лики культуры", "Юристъ", Москва, 1995


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-19 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования