Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Арье Барац. Формула фанатизма. "Бытие" и "знание" о нем. Фрагмент из книги "Два имени Единого Бога. Годовой круг чтения Торы". [иудаизм]


ПЕРВОРОДНЫЙ ГРЕХ

В недельной главе "Ваэтханан" приводятся такие примечательные слова: "Теперь, Израиль, слушай уставы и законы, которые я учу вас исполнять, дабы вы жили и пришли и унаследовали бы ту землю, которую Господь Бог отцов ваших дает вам. Не прибавляйте к тому, что я заповедую вам, и не убавляйте от того, дабы соблюдать заповеди Господа Бога вашего, которые я заповедую вам" (4.1—2).

Эта заповедь, повторенная еще раз в другом месте Торы ("Не добавляй к нему и не убавляй от него", Дварим 13.1), на первый взгляд выглядит достаточно рядовой заповедью. Во всяком случае, мы можем сказать, что в Торе встречаются предписания и посерьезней, типа "не убий" или "не сотвори себе кумира". И в то же время эта заповедь не добавлять к словам Торы и не убавлять от них наделена одним неожиданным смыслом, фактически выводящим ее из общего ряда других заповедей.

Для того чтобы объяснить, что имеется в виду, я бы хотел обратиться к истории грехопадения первого человека. Ведь, как ни странно, совершению этого коренного греха предшествовал другой грех. С полным правом можно сказать, что грехопадение Адама произошло не только потому, что Адам не послушался и нарушил заповедь не вкушать от запретного плода, но также еще и потому, что еще раньше Хава прибавила к заповеданному.

Действительно, одно из самых принятых объяснений произошедшего в райском саду грехопадения состоит в том, что Хава изменила слова Всевышнего, точнее, добавила к ним нечто от себя. Всевышний заповедал: "От всякого древа сада ты можешь есть, а от дерева познания добра и зла не ешь от него; ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь" (2.17). Женщина же, когда змей спросил ее о заповеди, ответила нечто другое: "Из плодов деревьев этого сада мы можем есть. Только из плодов дерева, которое в средине сада, сказал Бог: не ешьте от него и не прикасайтесь к нему, а то умрете" (3.3). Комментаторы поясняют, что, воспользовавшись именно этими словами женщины, змей предложил ей попробовать "прикоснуться" к дереву. А убедившись, что от касания ничего страшного не произошло и она осталась жива, женщина решила дальше попробовать также и вкусить от запретного плода. Здесь можно возразить, что если женщина сочла заповедь "не прикасайся" столь же значимой, что и заповедь "не вкушай", и тем не менее ее нарушила, то она нарушила бы последнюю и безо всякого добавления. Иными словам, прибавление к заповеди ничего, по сути, не изменяет. Это замечание не учитывает того, что в наш век зовется "психологией". В пояснении комментаторов угадывается распространенный психологический механизм, позволяющий, с одной стороны, "вспомнить" о том, что один из запретов был прибавлен, для того чтобы его нарушить, а затем "забыть" о том, что он был прибавлен, когда приходит время нарушить истинный запрет. Как бы то ни было, традиция считает, что грехопадение первого человека произошло потому, что женщина добавила нечто к словам Всевышнего, потому что она нарушила заповедь: "Не прибавляйте к тому, что я заповедую вам". Таким образом, мы видим, что хронологически первой была нарушена именно заповедь "не прибавляй". Более того, как я попытаюсь это показать, положение этой заповеди не только хронологически, но и онтологически более первично, чем положение любой другой заповеди.

ОГРАДА и ЗАПОВЕДЬ

Впрочем, прежде чем попытаться это показать, необходимо выяснить, как быть с теми многочисленными постановлениями, которые учредили сами мудрецы? В самом деле, разве мудрецы именно не прибавляют к словам Торы? Разве они не запрещают есть вместе с молоком даже мясо птицы, в то время когда в Торе не только подобного запрета не содержится, но сказано лишь "не вари козленка в молоке матери его"?

Вот что пишет по этому поводу Рамбам: "Есть заповеди, появившиеся после дарования Торы. Их установили Пророки и мудрецы, и распространились они во всем Израиле, как, например, чтение Мегилы, свечи Хануки, пост Девятого Аба, эрув и омовение рук. И каждой из этих заповедей есть свое толкование и подробности, и все это будет объяснено в нашем сочинении. Все эти новые заповеди мы обязаны принимать и соблюдать, как сказано: "Не отклоняйтесь от слов их и т. д." (Дварим 17.11), и они не являются добавлением к заповедям Торы. А насчет чего же предостерегает Тора: "Не добавляй к нему и не убавляй от него" (Дварим 13.1). Это означает, что пророк не может ввести новую заповедь, объявив, что Господь, да будет Он благословен, заповедал добавить эту заповедь к заповедям Торы. Не может он и провозгласить, что одна из 613 заповедей отменяется. Но если суд вместе с пророком, который будет в это время, добавил заповедь в качестве постановления... это не добавление, запрещенное Торой".

Говоря другими словами, мудрецы (данной им Торой властью) могут ввести от своего имени любое ограничение, добавить к Торе все, что им покажется нужным, но при этом они всегда четко отличают саму заповедь от своей ограды вокруг нее, они всегда четко обозначают границу между законами Торы ("деорайта") и своими собственными постановлениями ("дерабанан").

Таким образом, грех Хавы состоял не в том, что она добавила дополнительное ограничение, а в том, что она придала этому ограничению статус божественной заповеди. Если бы Хава ответила змею: "Нам запрещено вкушать от плодов древа, но, чтобы не войти в грех, мы решили к этому дереву даже не прикасаться", ничего бы не произошло. Таким образом, первородному греху непосредственно предшествовал другой, так сказать, "герменевтический грех", грех утраты дистанции между заповеданным и истолкованным, между словом Всевышнего и его пониманием.

При этом, разумеется, невозможно не отметить, что по своей сути "герменевтический грех" весьма близок к "греху первородному", т. е. к греху вкушения от древа познания добра и зла, так что неудивительно, что он этому вкушению предшествовал.

В самом деле, что же произошло дальше? В чем состояло греховное перерождение человека, вкусившего запретный плод?

Объяснений существует множество, но в данном случае я обращусь к тому, которое дает каббала. Книга "Зогар" сообщает, что "сфирот" (средняя и последняя) были открыты Адаму в образе древа жизни и древа познания. Вместо того чтобы воспринять их исходно едиными и таким образом соединить сферы "жизни" и "познания", Адам отделил одну от другой и предался поклонению одной Шхине (последней "сфире" Мал-хут), не признавая ее единства, ее союза с другими "сфирот". Согласно концепции "Зогара", в основе как Божества, так и сотворенного Им мира лежит супружество. Все, что существует, существует в образе брачных пар. И соответственно, все в мире должно постигаться в свете этого единства: Воля и Разум, Любовь и Страх, Жизнь и Знание. Таким образом, тот "развод" между "сфирот", который осуществил Адам, привел к тому, что в мир пришло разделение и замутились отношения внутри самой Божественной Четы. Так в каббале интерпретируется первородный грех.

Но аналогичным образом можно рассмотреть и грех "герменевтический". Обратной стороной разделения между "сфирот", которое осуществил Адам, явилось то неразличение между этими "сфирот", которое обнаружила Хава. Если Адам не понял, что перед ним Пара, и разъял "жизнь" и "знание", то Хава их отождествила (тем самым опять же их парность отвергнув). "Добавление к заповеди", которое было сделано Ха-вой, можно проинтерпретировать как неразличение между своим знанием о жизни и самой жизнью, как дальтоник не различает между зеленым и красными цветами, принимая их за один цвет.

Этот духовный дальтонизм широко распространен среди людей и особенно заметен, когда речь заходит о религиозном источнике. Как только человек самонадеянно отождествляет свое понимание текста с тем, что действительно имел в виду Автор, как только он ложно отождествляет сферы жизни и знания, полагая, что перед ним одна и та же действительность, он неизбежно начинает редактировать.

ФАНАТИЗМ

Наиболее явной и распространенной формой "герменевтического греха" является фанатизм. Фанатизм — это именно нежелание человека увидеть зазор между многозначным источником и своей единственной приглаженной интерпретацией этого источника, это роковая неспособность отличить "бытие" от "знания" о нем.

Фанатика отличает то, что он полностью утрачивает дистанцию между текстом и его пониманием. Ему кажется, что он необыкновенно чтит Источник, что он считается с каждой его буквой, но при этом он не замечает того, что в действительности имеет дело с собственным представлением об этом Источнике. Свое понимание Источника фанатик выдает за непосредственное его говорение. В этом смысле можно сказать, что в фанатизме своеобразно преломляется грех праматери человечества Хавы, прибавившей к словам Всевышнего и закономерно Его запрет нарушившей. Таким образом, тот, кто грешит фанатизмом, грешит самым коренным и фундаментальным грехом, который закрывает все дороги к покаянию и запирает все ворота к истине.

Зачатки фанатизма мы справедливо усматриваем в бытовой враждебности религиозных людей к любому инаковерию. Вот в каких словах описал ее Лев Толстой в своей "Исповеди": "Враждебность эта усиливается по мере большего знания вероучения. И мне, полагавшему истину в единении любви, невольно бросалось в глаза то, что самое вероучение разрушает то, что должно произвести. Соблазн этот до такой степени очевиден нам, образованным людям, живавшим в странах, где исповедуются разные веры, и видавшим то презрительное, самоуверенное, непоколебимое отрицание, с которым относится католик к православному и протестанту, православный к католику и протестанту, и протестант к обоим, и такое же отношение старообрядца, пашковца, шекера и всех вер, что самая очевидность соблазна в первое время озадачивает. Говоришь себе: да не может быть чтоб это было так просто, и все-таки люди не видали бы того, что если два утверждения друг друга отрицают, то ни в том ни в другом нет той единой истины, какою должна быть вера, что-нибудь тут да есть. Есть какое-нибудь объяснение — я и думал, что есть, и отыскивал это объяснение, и читал все, что мог по этому предмету, и советовался со всеми, с кем мог. И не получал никакого объяснения, кроме того же самого, по которому Сумские гусары считают, что первый полк в мире Сумской гусарский, а желтые уланы считают, что первый полк в мире — это желтые уланы. Духовные лица всех разных исповеданий, лучшие представители из них, ничего не сказали мне, как только то, что они верят, что они в истине, а те в заблуждении, и что все, что они могут, это молиться о них".

Между тем с тех пор, как Толстой написал эти слова, многое в религиозном мире изменилось. Сегодня враждебное отношение к инаковерию в значительной мере отошло в прошлое. Это положение достигнуто за счет выработки теологических идей, пробужденных общими либеральными веяниями, и распространением политического идеала религиозной свободы. Однако несомненно, что в этой трансформации огромное значение сыграли также и современные герменевтические идеи.

Люди западной культуры пришли к принципам деконст-руктивизма, пришли к идее легитимности самого "вздорного" — т. е. даже заведомо противного авторскому замыслу — понимания текста. Многих авторов эта теория выводит из себя ("Где он у меня это вычитал?!"), но не считаться с ней сегодня не может никто. В том числе и религиозные люди. Таким образом, в системе новейших представлений все прочтения ТАНАХа, начиная с прочтения ортодоксального иудея и кончая прочтением католика и библейского критика, равно правомочны. И это не релятивистский вывих, это объективное выявление таящихся в источнике смыслов. Всех смыслов. Современные люди усвоили, что если кто-то обнаружил в общем для вас с ним тексте какой-то другой смысл, то это никак не сказывается на вашем понимании.

Однако при этом обращает на себя внимание, что ислам, во времена Толстого не выделявшийся на общем фоне какой-либо исключительной нетерпимостью, по мере смягчения позиций других религий стал, напротив, приобретать все более фанатичные черты.

Эта религия оказалась не только неспособна конструктивно отнестись к новым веяниям, призванным ответить на очевидные вопросы "образованных людей", но, напротив, замкнулась и ожесточилась.

Чем это могло быть вызвано? И здесь вполне уместно обратить внимание на то обстоятельство, что в своем истоке мусульманская религия грешит именно "герменевтическим грехом", грешит именно прибавлением к Торе и убавлением от нее. Причем этот подход явным образом провозглашен в самом Коране (Сура 2.100): "Всякий раз, как мы отменяем стих или заставляем его забыть, мы приводим лучший, чем он, или похожий на него".

Иудео-христианский мир, развивающий свою теологию на основе ТАНАХа в контексте деконструктивистской герменевтики, в целом покончил с фанатизмом. Но с исламом в этих новых условиях произошла обратная метаморфоза, возможно связанная как раз с той особенностью Корана, на которую мне уже приходилось обращать внимание. Я имею в виду то обстоятельство, что Коран — это и не комментарий к какому-то первоисточнику, но и не полностью самостоятельный источник, не имеющий в виду никакого другого откровения. Коран представляет собой именно последнюю "исправленную и дополненную" редакцию Торы. В этом его пафос, в этом его отличительность от любой другой книги в мире (включая "Книгу Мормона"), в этом его оригинальный религиозный смысл.

И не потому ли тогда в наш "герменевтический" век ислам все более радикализуется, что он возник в результате "герменевтического греха", что он подменил своим пониманием Источника сам Источник?

Источник: Арье Барац, "Два имени Единого Бога. Годовой круг чтения Торы", Гешарим, Иерусалим, 5764 - Москва, Мосты культуры, 2004


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-19 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования