Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Г.С.Померанц. Диалог культурных миров. Доклад, прочитанный в Институте Латинской Америки в 1994 г. [религия и культура]


Я выступаю здесь, в обществе многих специалистов по китайской культуре, и не собираюсь вам рассказать о ней что-то новое. Моя тема будет другая, — диалог больших культурных миров и то, что мы можем услышать, что мы уже услышали от большой дальневосточной культуры.

Чтобы была ясна моя точка зрения, я прибавлю, что я обычно мыслю в категориях больших культурных миров: христианский мир, мир ислама, индуистско-буддийский мир Южной Азии и дальневосточный мир, который характеризуется присутствием конфуцианства и буддизма.

В XIX веке казалось, что процесс вестернизации приведет к простому выравниванию, что европейская модель станет всеобщей. Однако сам процесс по усвоению европейской культуры стал давать парадоксальные результаты. Даже у нас, в России, сперва шло, скажем, освоение европейской формы романа, и когда в творчестве Тургенева было достигнуто совершенство, изящество, близкое к французскому, тут же появились Толстой и Достоевский, которые это изящество переломали, создали новую форму, внесли в европейский мир русское чувство бездны, противопоставили завершенным формам Европы русскую незавершенность, русскую открытость неразрешимым вопросам — и покорили этим Европу. Европеизация России перешла в диалог России с Западом. То же получилось с Индией, с Японией. Именно европейски образованные индийские мыслители — Вивекананда, Ауробиндо и другие — создали образ индийской культуры на Западе. Именно европейски образованные японцы передали европейцам и американцам свою преданность буддизму дзэн.

Интерес к Востоку резко усилился после мировых войн — первой и второй. Сейчас, после угрозы атомной ночи, нависшей над нами, первая война кажется не такой страшной; но для современников она была моральной катастрофой. Рухнули представления о превосходстве западной цивилизации. Знамением времени стала книга Освальда Шпенглера "Упадок Запада" (1918). Переводчики этой книги на русский язык назвали ее "Закат Европы". В 1922 году еще трудно было понять, что такое "культурный круг", от Франции до Новой Зеландии. Но Шпенглер мыслил именно так, не территориями, а культурами, и для него Запад был одним культурным телом.

В 1922 году вышла книга Мартина Бубера "Я и ТЫ", определившая кризис Запада как утрату "отношения Я -Ты" и агрессию "отношения — Оно" (сравните Базарова: "Природа не храм, а мастерская" и "Покаяние" Абуладзе). Габриэль Марсель считал это открытием, равным коперниковскому. По его словам, сосредоточенность на Оно "ведет к технократическому развитию, все более гибельному для целостности человека и даже для его физического существования".(1) Обычное деление на субъект и объект скрывает опасность, толкает рассматривать мир как совокупность вещей, в которой нет места духу, лишает дух опоры в реальности. Впоследствии Габриэль Марсель развил эту идею, противопоставив "иметь" и "быть". Стремясь к обладанию, человек делит мир на предметы и учится смотреть на самого себя как предмет, как обособленный атом, для которого вселенское целое — пустая абстракция. "Иметь" аналитично: можно сосчитать, сколько у человека вещей, земли, денег. "Быть неделимо: нельзя быть чуточку беременной, зачать ребенка наполовину, на 10%. Нельзя быть наполовину просветленным, — или вы перешли порог, или нет (в терминах православия — нельзя наполовину спастись, наполовину попасть в ад). Рост аналитического сознания раскалывает единство бытия. К чему это приводит в психике, показал Эрих Фромм, книги которого стали доступны русскому читателю. Возможно, он вспомнит противопоставление идеи богочеловека идее человекобога, несколькими резкими чертами обрисованное Достоевским и разработанное философией серебряного века.

Более уравновешенную теорию кризиса создал — уже после второй мировой войны — Виктор Тэрнер. С его точки зрения, одинаково опасен любой перекос — и в сторону "иметь", и в сторону "быть". Впрочем, Тэрнер чужими терминами не пользуется, у него есть свои: "структура" и "коммунитас". Первое — экономические и политические связи, второе общение в духе любви (нечто подобное было у Конфуция: строгое соподчинение в деятельности и единство в музыкальном обряде). "Преувеличение структуры может привести к патологическим проявлениям коммунитас извне и против "закона", — пишет Тэрнер. — Преувеличение коммунитас в определенных религиозных или политических движениях уравнительного типа может вскоре смениться деспотизмом, сверхбюрократией или другими видами структурного ужесточения... Коммунитас не может продержаться сама по себе, если материальные и организационные нужды людей должны удовлетворяться адекватно. Максимализация коммунитас влечет за собой максимализацию структуры, которая, в свою очередь, порождает революционные стремления к возобновлению коммунитас" (В.Тэрнер. Символ и ритуал, М.,1983, с.199). "Коммунитас" характеризуется Тэрнером цитатами из Бубера, но у английского этнолога нет полемического противопоставления "Я — Ты" как света "Я — Оно" как тьме. Господствует стремление к гармонии, близкое к понятию инь-ян. Чувство гармонии, идеал гармонии человека и природы, идеал социальной гармонии, примирения крайностей — это то наиболее ценное, что говорит нам цивилизация Дальнего Востока. И элементы дальневосточной культуры, которые входят постепенно в западный, в частности и в русский обиход, несут в себе какой-то дух иного понимания противоположностей, чем среднеземноморский. В среднеземномор-ском понимании свет и мрак исключают друг друга. Их отношение — война (истины и лжи, добродетели и порока). В китайском понимании инь-ян — это скорее союз мужчины и женщины. Термины инь и ян восходят к разделению полов, к женскому и мужскому, ищущим встречи, союза. В понятии инь-ян уже внутренне заложена цель гармонического брака. И в современном глобальном кризисе выход может быть найден под знаком инь-ян, без перекоса ни в ту, ни в другую сторону.

Опыт таких стран, как Тибет, как Византия, которые достигли эстетически завершенного, духовно завершенного бытия и на этом синтезе остановились, показывает, что такое решение

— я назвал бы его фундаменталистским, — такая попытка выйти из истории, остановиться навсегда, — приводит к тому, что остановившиеся страны становятся жертвами своих более динамических соседей. С другой стороны, западный динамизм обнаружил свои роковые разрушительные способности. Я бы сказал, что мы впервые в XX веке отчетливо осознали, что производительные силы суть одновременно разрушительные силы. Поэтому известный уровень производительных сил, превратившихся в силы войны, уже несовместим с продолжением человеческой истории, — без решительного отказа от войны между великими державами. И в этом, наверное, одна из основных черт современного кризиса. Атомная энергия и экологический кризис навязывают нам глобальную солидарность.

Это — не первый великий кризис в истории человечества. Вся человеческая история есть в какой-то мере перманентный кризис. Основа его в том, что развитие (которое мы ошибочно воспринимаем как целостное движение вперед) есть "развитие", расщепление, дифференциация. Шишков, который не соглашался с Карамзиным, придававшим слову "развитие" современный смысл, был отчасти прав. Развитие — это действительно "развитие", утрата первоначальной, примитивной, детской цельности. Дифференциация может привести — и приводит—к разрушению целостности и к утрате смысла жизни. Смысл имеет только целостная жизнь, никакой набор частностей его не дает. Гуманистическая культура, охваченная кризисом, не выводит профессора, героя Чехова, из скучной истории, — как Чехов назвал его жизнь; и эта жизнь — с потерей главного, потерей чувства целого, — начинает сама себя разрушать.

Первый великий кризис, не говоря о частных кризисах, был примерно две тысячи лет тому назад, когда рухнули племенные миры, когда, с одной стороны, империя, смешивая племена, разрушала племенную замкнутость, а с другой стороны, философия разрушала сложившиеся племенные мировоззрения. И выходом из этого кризиса оказалось откровение, давшее то, что можно назвать Главной книгой, вытеснившей племенные мифологии и учения философов. Мусульмане называют монотеистов других исповеданий "народами книги". Все великие культурные миры, о которых я говорил, вышли из древнего кризиса с какой-то Главной книгой, вокруг которой лепилась культура средних веков. Это мир Библии, мир Корана, мир Бхага-вадгиты, мир, конфуцианско-даосского канона. Я немножко упрощаю, потому что культуры Индии и Китая не так жестко центрированы, как монотеистические культуры, но тем не менее всюду сложился известный канонический круг. В Китае это было осознано одним из минских императоров, который издал эдикт, что Конфуций, Лао-цзы и Будда являются покровителями Поднебесной империи. Таким образом, был высочайше утвержден канон признанной государством духовной культуры. В Индии дело совершилось иначе, без государственного утверждения; но и здесь, после долгой, тысячелетней борьбы между традиционной религией и буддизмом, установился некий канон обновленной традиции, без обязательной священной книги, но с фактическим преобладанием того круга образов и идей, которые сложились в великих эпических поэмах Махабхарате (включая Бхагавадгиту) и Рамаяне, — в средневековых пуранах и "Гатаговинде".

Этот средневековый синтез рухнул сперва на Западе, а потом, в связи с экспансией Запада, зашатался во всем мире. Соперничество пап и императоров не дало состояться средневековой империи. Воля к правовой стабильности победила в городах. Здесь, под прикрытием городских стен, в торговых и ремесленных республиках укоренилась практическая логика, разрушившая святоотеческое мышление. Философия, сохраненная в западном средневековом синтезе как "служанка богословия", взбунтовалась против своей госпожи. Сказалось то, что христианская цивилизация сложилась из трех разных дохристианских культур: из еврейской религии, греческой философии и римского права. В Китае, в Индии не было особых слов, различавших богослужение и философию; на Западе каждая сфера культуры уходила в особый этнос, со своей традицией, со своим языком. Христианская цивилизация была тем, что Л.Н.Гумилев пренебрежительно назвал "химерическим комплексом", трудным сосуществованием разноплеменных начал. Отсюда неустойчивость союза и возможность обособления отдельных сфер, вырвавшихся на волю и начавших самостоятельное развитие: возрождение античной философии и искусства, римского права, библейского, догреческого пласта христианства, отбросившего святоотеческие толкования. Эти духовные сдвиги позволили Одиссею, — заключенному Данте в Ад, — снова стать героем, открывателем новых земель, и прометеевский дух нашел новое воплощение в Фаусте. Знание, направленное на мир частностей, на объекты, доступные обладанию, развязало огромные материальные силы и дало Западу неслыханные преимущества.

Этот процесс, начавшийся в городах-республиках северной Италии, продолжался в национальных государствах. Вместо несостоявшегося имперского порядка возник национальный порядок. Возникла система государств, связанных общим наследием античности и средних веков, но каждое со своим национальным языком, со своими особенностями культуры. Новое единство оказалось гибче имперского. Отдельные страны Запада могли попасть в тупик (рефеодализация Германии, Италии) , но развитие продолжалось в других. Сложился своего рода концерн наций, в которых каждая тема (Возрождение, Барокко, классицизм и так далее) попеременно проигрывалась всеми инструментами и то одна, то другая национальная культура захватывала ведущую роль.

Оборотной стороной плюрализма национальных культур были войны (в китайской империи каждая сильная династия давала Поднебесной век, полтора века мира). Но бросались в глаза успехи науки, промышленности, политических и правовых учреждений, и развитие казалось прогрессом, движением от плохого к лучшему. Пока мировые войны не разрушили этой иллюзии. После второй мировой войны кризис приобрел не только духовные измерения (не заметные человеку с улицы), но и сугубо материальные очертания: экологического тупика и угрозы атомной ночи.

Мы живем во время, когда, с одной стороны, жизнь подсказывает неизбежность каких-то глобальных организаций, вроде Лиги Наций и Организации Объединенных Наций, а с другой стороны, происходит невиданное ожесточение этнического и конфессионального сопротивления. На стороне универсализма — разум, но глобальная политика выступает как чисто административная, головная, бездушная сила. Вселенская духовная традиция еще не установилась, и духовное противостоит аналитическому разуму, миру я — оно, как этническое и конфессиональное. Великие мировые религии, вышедшие когда-то за рамки племен, привели к духовной интеграции огромных регионов, создали каждая целый мир, христианский мир, мир ислама и так далее, но сегодня они играют двойственную роль, сближают — более или менее — народы одного региона, одного традиционного мира; а в глобальных масштабах христианство, ислам, индуизм, буддизм сами стали чем-то вроде новых племен. Мир вышел за рамки древних регионов, мир стал единым, а религиозные культуры остались разными, и они сталкиваются друг с другом в одном информационном пространстве. Тысячу лет тому назад из Европы в Китай добраться было труднее, чем сейчас на Луну, а сейчас мы все стиснуты на одной Земле. Мы с вами празднуем два Новых года, даже три Новых года; у нас западный Новый год, который уже стал привычным, и православный, и восточный Новый год; у нас есть и свой, и восточный календарь, и все знают, что сейчас год собаки, мы лечимся и по западной медицине, и по китайской, и по тибетской; каждый образованный человек слышал о хатха-йоге и тому подобное. В этом мире мировые религии, мировые по названию, по своей задаче стоят перед необходимостью диалога, перед поисками общей почвы для диалога, для сближения. Этого сближения пока нет, и религиозные различия сплошь и рядом используются как знамя войны. Почти во всех кровавых конфликтах современности они используются как знамя войны. Как из этого выйти?

В мае 1914 года несколько экуменистов пытались обсудить, что может сделать религия для предотвращения мировой войны. Предотвратить войну, разумеется, не удалось, но интересны аргументы одного из участников конференции, Мартина Бубера (он эти идеи развивал до своей кончины, в 1965 году). Бубер говорил, что каждый может оставаться при своем вероисповедании, но акцент должен быть перенесен на то, что не высказано в словах. Каждый остается со своим писанием, со своей святой книгой, но современный человек может понять, что всякие человеческие слова не исчерпывают тайну Бога, она безгранично шире, и если мы чувствуем отклик на эту тайну Бога в своем сердце, преклоняемся перед ней, то мы можем полюбовно сойтись со всеми другими, кто чувствует эту тайну, хотя слова, в которые отлилось откровение здесь или там, разные. И вот здесь огромный вклад вносят культуры более далекого Востока, чем Восток православный или мусульманский.

Вообще Восток очень разный. Я думаю, что мусульманский мир отличается от Дальнего Востока не меньше, чем от Запада. Мы это практически ощущаем в экономическом развитии регионов. Но я здесь имею в виду другое: духовный плюрализм знаков святыни в индийском и дальневосточном мире, подчеркнутая неизреченность той высшей тайны, которую человек, чувствующий духовную основу мира, почитает, перед которой преклоняется. Возможен ли такой диалог? Я встречал возражения, что он сегодня менее возможен, чем когда бы то ни было, что все сегодня вцепились друг другу в глотку и никто друг друга не слушает; это действительно происходит в Индии, на Ближнем Востоке, на Кавказе, на Балканах, в Средней Азии, вместе с тем диалог-то идет. Распространяются в Европе дальневосточная форма буддизма (чань-дзэн) и некоторые дальневосточные учения, основанные на принципах инь-ян. Распространяются индийские учения, мусульманский суфизм. Так что диалог практически идет, и вопрос только в том, что будет быстрее: нарастание разрушительных сил, которые разрывают нашу планету на клочки, или диалог, основанный на понимании, что самое главное — за пределами слов, там, где знающие не говорят, а говорящие не знают. Но мудрые чувствуют и исходят из этого невысказанного как из сказанного; ибо оно в известном смысле и сказано, подсказано языком парадоксов и метафор.

Вопрос: Когда вы говорите о гармонии инь-ян, о проблеме света и тьмы, которые не отрицают друг друга — как они соотносятся с христианскими пониманиями добра и зла, со среднеземноморским противопоставлением тьмы и света?

Ответ: Тут очень глубокое различие основных культурных зон. Даже не отдельных культурных миров, а двух групп: средиземноморской группы и индийско-дальневосточной. Начиная с глубочайшей древности в средиземноморском регионе складывается предпочтение к прямой линии в архитектуре (пирамиды, зиккураты), в оружии (прямые мечи) и в формах мысли: резкое разграничение тьмы и света, зла и добра. Логика, созданная греками, опирается на закон исключенного третьего: или это добро, или это зло, третьего не дано. Все, конечно, понимают, что Раскольников ни добр, ни зол, но это считается нарушением логики. А в Индии сама логика другая. Там нет закона исключенного третьего. Там вполне логично сказать: "Он и добр, и зол". "Он ни добр, ни не добр". "Он — неописуем". Индийская мысль скорее тяготеет к кривой, чем к прямой. И опять-таки это зримо в архитектуре, в утвари, в оружии: кривая сабля, яванский крис и так далее. Мне кажется, оба подхода, оба стиля не исключают друг друга, а дополняют. Если мы решаем вопросы научного плана или практически-бытового плана (элементарный пример: я сижу здесь или я нахожусь дома?), то, конечно, третьего не дано, но в примере с Раскольниковым или с Гамлетом, а тем более с богословскими проблемами аристотельская логика пасует. А вторгаясь, все разрушает. Как втиснуть в Аристотеля отношения ипостасей — еди-носущность, равноценность, неслиянность и нераздельность? Ньютон со своим научным мышлением стал антитринитарием, разрушителем учения о Троице. Менее очевидно, что эвклидовский разум — как назвал его Достоевский — разрушает не только обо-женную личность Христа, но всякую человеческую личность—мою, вашу... Значит, речь не идет о том, что одна логика хорошая, другая логика плохая, а то, что надо иметь в сознании возможность обеих. Резкое разделение на добро и зло помогло, может быть, устранить некоторые реликты варварства, резче провести грань между язычеством и вселенской религией, но оборотная сторона дела — фанатизм высказанной истины, преследования еретиков, религиозные войны и так далее. В Индии и Китае было множество войн, но религиозных войн не было. Это еще один довод в пользу того, что надо учитывать возможности неевропейских и несредиземноморских традиций. Каждая из них по-своему вышла из великого кризиса древности и несет в себе разные подходы к выходу из современного кризиса.

Вопрос: Как вы относитесь к попыткам создать новую религию? Не создаст ли это новый тоталитаризм?

Ответ: Путь заключается не в том, чтобы создать новую религию, — это невозможно, а в том, чтобы каждая религия вернулась к мистическому созерцанию, из которого она возникла, перестала быть совокупностью слов, правил и так далее, в которых застыла. Великие традиции, сложившиеся примерно две тысячи лет тому назад, превзошли племенные культы силой своего отклика на глубочайшие потребности человеческой души. Дальше, мне кажется, невозможно пойти. Чем же станет предположительная новая религия? Еще одним претендентом на мировое духовное господство? В повести Ричарда Баха "Единственная" герои, получив откровение, сжигают свиток, чтобы не создавать новой религии и новых религиозных споров. Мне кажется, вероисповедания сохранятся как разные школы, разные пути к одной духовной цели. Это сосуществование духовных школ — повседневная жизнь Дальнего Востока Почему бы ему не установиться во всем мире? Европа дала пример единства национального многообразия, Китай — пример единства духовного многообразия. Можно представить себе будущее как сочетание европейского плюрализма этнических культур с китайским плюрализмом духовных культур В "концерте" культурных миров это сочетание совершенно естественно. Западный мир — это мир Библии, ближневосточный — мир Корана . Диалог откровений — необходимая составная часть диалога культурных миров. Без него общение останется на уровне слов, на уровне интеллектуальных конструкций Этого достаточно для научных конференций, но не для жизни.

В средние века в Иране возникла легенда о скрытом имаме. По этой легенде, скрытый имам (подобие мессии), явившись миру, не принесет нового откровения, но так истолкует все прежние, что исчезнет вражда между народами книги. Я вижу в этой легенде ключ к решению современных духовных проблем.

Что касается тоталитаризма, то надо провести различие между коллективизмом и подлинной цельностью. Такое различие проводилось у Сент-Экзюпери ("Цитадель"), у Бубера ("Я -Ты"), проводилось в русской философии. Коллективизм не создает действительные связи между личностью и мировым целым. Он просто сбивает вместе толпу недоразвитых личностей и отшибает у них охоту думать о мудреных проблемах. Меня в 16 лет поразил вопрос, какой смысл имеет вся человеческая жизнь, если ничего нет, кроме пространства, времени и материи, и в этой бесконечности все проваливается без всякого следа. Этот вопрос был запрещен. Не то чтобы прямо запрещен, юридически, но в рамках марксизма рассматривался как ложный вопрос. Я побарахтался, побарахтался и отложил свою проблему в сторону, но когда начал читать русскую классическую литературу — там Тютчев им мучается, Достоевский мучается, Толстой мучается, и я решил, что этим вопросом надо заняться, и мнимоложный вопрос привел меня к открытию духовного измерения жизни. Это было против всякого тоталитарного общества. Тоталитаризм требует усредненной личности, не вылезающей из коллектива, не вступающей в самостоятельные отношения со Святым Духом. Акцент на непосредственном созерцании глубин бытия — это не только тоталитаризму, даже авторитарным системам неприятен. Все организованные религиозные системы несколько не доверяют мистикам, потому что мистики неизвестно что увидят: а вдруг мистик увидит что-то, противоречащее системе? Отсюда канонизация мертвых и подозрительное отношение к живым. Примерно так советская система относилась к поэтам

Вопрос: (об остроте экологического кризиса).

Ответ: Еще лет 20 тому назад я прочитал в одном канадском журнале, экологическом журнале — в чем может быть выход Цивилизация неограниченного роста обречена, выход только в жизни, гармонически вписанной в природу и не выходящей за известные рамки производства. Но что делать людям, которые хотят, чтобы завтра было лучше, чем сегодня'? Изменить свое понимание лучшего. Надо повернуться от накопления новых вещей и новых марок автомобилей к накоплению тех ценностей, которые дают созерцание, медитация, глубокое искусство. Так что ответ пришел в голову рядовому канадскому ученому Вопрос в том, насколько вероятен такой поворот. С одной стороны, в тех странах, где бурно растет население, крепок авторитет Святого Писания, а Писание запрещает планирование семьи. С другой стороны, там, где бурно растет производство, царит демократия (как известно, худший образ правления, не считая всех остальных). И избиратели будут добиваться, чтобы завтра они были богаче, чем вчера. Надо убедить рядового избирателя, что это катастрофический путь, что общество потребления сейчас на краю пропасти Сегодня, когда западный человек сыт и у него масса развлечений, очень трудно убедить его в необходимости решительных перемен. Легче понять нам, в России, в стране явного хаоса. Но переоценить ценности придется всем. Я абсолютно с Вами согласен. Это очень трудная проблема, поэтому я и говорю, что без какого-то глубокого духовного поворота, одной программой рациональных мер, мы не выпутаемся. Мы каждый день видим, как проваливаются рациональные планы, когда в игру вступают страсти. Усмирить страсти может только очень мощный дух. Пока его нет. Каким он будет? Не знаю. Но я его жду.

Вопрос: (о возможности использовать опыт культур Востока).

Ответ: Вообще Восток сохранил некоторые привычки созерцания, медитации, даже в самых динамических странах (в Японии, Корее). Я обратил внимание, что и на Западе это вполне доступно разумному человеческому существу. Духовные сдвиги Запада находят поддержку с Востока. Отсюда и интерес к нему.

Вопрос: (Есть ли гарантия, что не будет атомной ночи).

Ответ: Эта проблема остается, я не могу гарантировать безопасное будущее.

Вопрос: Григорий Соломонович, в вашем докладе много интересных находок, в частности, очень тонкое наблюдение о том, что духовный глобализм сталкивается с религиозным сопротивлением. Как вы считаете, не является ли это отражением двух тенденций, которые как бы являются имманентными извечно, с одной стороны, — тенденции к интеграции, а с другой стороны, — тенденции к дезинтеграции.

Ответ: В разные эпохи это выступает несколько по-разному. Я уже говорил, что историю в целом можно мыслить как перманентный кризис; но есть эпохи особо великих кризисов. Каким будет выход из нынешнего, — нельзя предсказать. Вряд ли обойдется без больших и малых катастроф. Но хочется думать, что возможна такая форма диалога культурных миров, которая сложилась в Европе между европейскими нациями. Европа — это концерт наций. Я представляю себе возможность возникновения концерта культурных миров, в котором сохраняются различия во всем их богатстве, продолжаются местные традиции, но достигается взаимопонимание, перекличка.

Примечание:

1 The philosophy of Martin Buber, ed. by P.A.Schhpp a. V.Friedman, La Salle — London, 1967, p.24-25.

Опубликовано в альманахе "Лики культуры", "Юристъ", Москва, 1995


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-19 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования