Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать
Г.В.Бондаренко. Религия утраченных дней. Джон Рональд Руэл Толкин: русский опыт прочтения. [религия и культура]

Хранители

Толкин пришёл к нам, в Россию, сокращённым переводом первого тома эпопеи "Властелин колец" под русским названием "Хранители" в 1982 году. Надо отметить здесь, что сам Толкин вовсе не предполагал деления своего произведения на три тома, каковое было осуществлено первым издателем лишь для удобства читателя. Названия томов были придуманы не самим Толкином, а издателем Райнером Анвином, поэтому неудивительно, что в переводе Кистяковского-Муравьёва название первого тома, "The Fellowship of the Ring", было удачно заменено Кистяковским на "Хранители" в честь девятерых хранителей кольца всевластья. Название это отсылало к другим традициям и литературным контекстам. Известно, например, что первых рыцарей-тамплиеров также было девять, девять хранителей всплывают позже и в крапивинском цикле Великого Кристалла.

Первые "Хранители" были белой книгой с лаконичным сине-чёрным рисунком на обложке, том "икс" русского перевода "Властелина колец". Книга, изменившая нашу жизнь. Мы прочли много позже относительно полный русский перевод и английский оригинал, мы спорили о качествах неубедительных переводов и особенностях английского языка самого профессора, но началось всё с "Хранителей", с их гениального аляповатого дизайна, уютной карты, русифицированных топонимов и перепутанных факсимильных надписей из английского оригинала.

Сама незаконченность перевода "Хранителей", отсутствие второго и третьего томов "Властелина колец", кем-то потом скучно объяснённые политическими причинами, была тоже гениальным ходом. Вечная недосказанность, вечная возможность продолжения игры, вечная тайна не могли не появиться вместе с "Хранителями", как они существуют вокруг всего, связанного с именем Дж.P.P. Толкина, человека, подобно Р. Генону, прожившего на удивление простую жизнь. Здесь стоит немного подробнее остановиться на этом не вполне корректном сравнении. Бесспорно, что и Генон, и Толкин, личности и мировоззрение которых сформировались в начале XX века, были одинаково шокированы Великой войной (Первой мировой), привнесшей на некоторое время эсхатологический привкус во всю западноевропейскую культуру. При этом Толкин, несмотря на своё неприятие современного мира и индустриальной цивилизации, не вошёл в тот условный традиционалистский круг, куда мы записываем Рене Генона, Мирчу Элиаде, Ананду Кумарасвами... И это самостоятельное положение Толкина обусловлено, с одной стороны, его стремлением "воссоздать" некое изначальное северное мировоззрение (основанное на германском, кельтском и финском материале), а, с другой стороны, его постоянной религиозной христианской рефлексией. В конце концов, будучи религиозным католиком, стоя на этих двух основаниях — северном и христианском (да и на третьем не менее важном — английском островном самосознании), — Толкин был, по сути, человеком Традиции.

Здесь стоит заметить, что католичество Толкина, однако, делало его не совсем англичанином. Да, это не был его осознанный выбор (то был выбор его матери), поэтому мы не можем говорить о сознательном консервативном "побеге", однако католичество Толкина кажется очень важным, поскольку определило не только особенности его творчества, но и личной жизни. Несмотря на все неурядицы, сохраняя верность жене всю свою жизнь, Толкин упокоился на католической части Волверкотского кладбища рядом с женой, а на могиле были начертаны по его завещанию волшебные имена: Верен и Лучиэнь.

Первый том "Властелина колец" ("Хранители") обрывается на полуслове: братство кольца расходится в разные стороны, с тем чтобы соединиться через сотни лет, и каждый из них (или из нас), из тех, кто выживет, обернётся умудрённым старцем, а хоббиты вырастут и превратятся в исполинов с холодными и грустными глазами. Так всё закончится? Возможно.

Не прочитав ещё "Двух башен" и "Возвращения короля", мы задавались теми же вопросами, что задаст Сэм, и знали, что нам ответит господин Фродо: "Why, to think of it, we're in the same tale still! It's going on. Don't the great tales never end?" — "No they never end as tales." И отзывался ненаписанный русский перевод: "Подумать только, мы всё ещё в той же самой истории! И она продолжается. Да и кончаются ли когда-нибудь великие истории?" — "Нет, они никогда не кончаются... как истории".

Эльфы появляются в "Хранителях" вдруг, но неспроста, ещё в уютной оксфордширской Хоббитании. Это одна из точек притяжения "Властелина колец", наиболее сильно передающая действительность Срединной земли. И первое, что мы слышим от эльфов, — это гимн Элберет, Варде, создательнице звёзд, Царице Небесной. Так вот, со мной могут не согласиться, но, на мой взгляд, русский перевод этого гимна, выполненный Андреем Кистяковским, ставший знаковым для русских читателей Толкина, куда ближе, не по словам, а по духу, к эльфийскому оригиналу, чем "перевод" Толкина ("Snow-white! Snow-white! О, Lady clear!"):

Зарница всенощной зари
За дальними морями,
Надеждой вечною гори
Над нашими горами!

У Толкина же получилась просто хоббитская песня. Могут сказать, что это Фродо так услышал: он ведь эльфийский знал плоховато. Согласен. Значит, Кистяковский знал эльфийский лучше. Да, конечно, покойный переводчик понятия не имел, что на синдарине означает galadhremmin ennorath, но и мы, поднаторевшие в языкознании, с трудом это можем перевести: то ли "земли переплетённых деревьев", то ли "средиземья перевитых светов". Дивный народ, право слово!

Хочется поблагодарить покойного Андрея Кистяковского, известного помимо прочего переводами африканских авторов: Амоса Тутуолы, Воле Шойинка, ирландского поэта Шеймаса Хини, за "Хранителей": за его верные церковнославянизмы и сочные украинизмы, за гениальные переводы несуществующих стихов. Можно найти множество примеров, когда визионер Кистяковский точно делал перевод с эльфийского или гномского (гномического?) оригинала, высматривая его за неуклюжим хоббитским стихом Толкина. Не один я сожалею, что не удастся уже задать переводчику нужных вопросов о технике и "кухне" его работы. (Владимира Муравьева за "Хранителей" тоже стоит поблагодарить.)

Радость с привкусом тоски

Все нелепые мечты будущих толкинистов (ну не было ли таких у поклонников Ницше, Гессе или Курта Воннегута?) стали оборачиваться выморочной реальностью летом 1990 года. Первые "Хоббитские игры" в Красноярске. Информация пошла из журнала "Знание — сила". Там же, в редакции, был "штаб" игр в Москве, туда я принес наши заявки и манифест движения толкинистско-экологического содержания, опубликованный в том же июле в самиздатовской красноярской газете "Серые гавани" (так?). Тем же летом мне довелось впервые выехать на Запад и привезти основного Толкина на английском. В скандинавских книжных магазинах вид серии "История Средиземья" под редакцией сына автора, Кристофера Толкина, с эльфийскими надписями на титульных страницах приводил в эйфорическое состояние. В августе я уже был на игре в Красноярске.

Первые Хоббитские игры (ХИ) подробно описаны их участниками, воспоминания вы сможете прочесть в Интернете на игровых и толкинистских страницах. Психологии и технике игр также посвящено множество статей. Но интереснее другое: почему уже после первых ХИ я почувствовал, что движение ничего не изменит. Почему собравшиеся люди, равно как вообще ролевики 90-х годов XX века, оказались буксующим, пустым движением — хотя бы по сравнению с более ранними хипповыми системами в России?

Уже на ХИ-90 стало ясно, что мечты о новом эльфийском народе рассыпаются в прах. Гордое искушение — стать эльфом — осталось невыполнимым. Ролевые игры с тех пор и всегда были "человеческими, слишком человеческими". Планка оказалась поставленной слишком высоко: единственным выходом для многих даже искренних людей в толкинистской тусовке стал стёб — как метод принизить до бытового уровня реалии чересчур уж правильного мира Толкина. Элронд, владыка Раздела, за беспробудное пьянство заслуженно получает звание Раздол-бая, самогон становится здравуром, а Валинор —  мертвятником. Всё это рифмуется, кладётся на три аккорда, и, пожалуйста, — вот вам субкультура с корешками в советском туризме и КСП.

В Красноярске были и довольно забавные персонажи. Саруман Киевский (Владимир Талалаев), который уже тогда весьма постмодернистски совмещал земные реалии и реалии Средиземья и "применял неигровую магию". Неформальные питерцы — тёмные эльфы. В.A.M. (Материна), интересная переводчица Толкина с Украины, автор лучшего, пожалуй, русского перевода "Хоббита", игравшая тогда паучиху Шелоб. Конечно, приятнее было трубить с Саруманом в сигнальные рога на вершине сопки, чем пить водку с Элрондом. К тому же первые ХИ совпали с началом войны в Персидском заливе, и Талалаев выдавал спичи о магическом значении отыгрываемой войны в Средиземье для реальной войны в заливе. Здесь он немного ошибся: Хоббитские игры аукнулись, но не так далеко, главным образом в России, и не столь масштабно. Аукнулись они для каждого из участников по-разному, например: побывав внутри Книги, игроки решили, что их дорога и есть Книга.

Вскоре после возвращения воодушевлённой питерской команды из Сибири в город на Неве там решают устроить свои игры по мифам и преданиям северо-запада Европы. Со своими питерскими особенностями. Игры стал мастерить в 1990 (1991 году?) известный в узких кругах Тони Лустберг. Насколько я понимаю со слов очевидцев и самого Лустберга, игры эти представляли собой мистерии с глубоким погружением в сюжеты "Властелина колец" и мифы Северной Европы. Старый мудрый Вяйнемяйнен у дуба в центре игрового полигона мирно соседствовал с эльфами и лешими. В июле 1991 года на системной тусовке возле Ротонды в Питере участник лустберговской игры, мирно покуривающий шмаль, на вопрос: "Ну как была игра?" — отвечал, хитро прищурив глаза: "Как это", — указуя на косяк.

Ролевая тусовка в Петербурге тогда была ближе всего к затухающей хипповой системе. Нужно оговориться, что вообще-то ни лёгкими, ни тяжёлыми наркотиками русская толкинистская тусовка позднее не баловалась. Да и национальные особенности больше располагали к алкоголю. Так, по иронии судьбы в 1998 году на злополучном международном "Рэйнбоу" под Питером Лустберг с компанией появился с кипой листовок хорошей печати о вреде наркотиков... и с бутылью медицинского спирта.

90-е были помимо всего прочего десятилетием толкинистской тусовки в России. Идёт ли сейчас всё на спад, сказать сложно. Может быть, просто десятилетия уже достаточно? Campus cult Толкина в Штатах также закончился. Всему своё время. Нынешние члены Tolkien society в Англии представляют собой скучнейшую компанию рефлексирующих комплексантов, которые с боязливым недоверием внимают слухам о бегающих с деревянными мечами по лесам русских толкинистах. Не есть ли такое society — будущее сегодняшней тусовки здесь, в России? Возможно. Русские всегда с готовностью принимали самую утопическую идею (чем утопичнее, тем лучше), чтобы претворить её в жизнь. Даёшь русский рай на халяву и прямо сейчас! Так что и Толкина доводили до абсурда. Чёрный гностицизм Ниенны Московской (автора апокрифической "Чёрной книги Арды") с заламыванием рук и большим количеством слёз, крови и красного вина — только начало. Недаром на него в своё время положил блуждающий глаз евразийствующий сетевик Михаил Вербицкий.

Как ни жаль, но толкинисты, ролевики, квэны (от quendi' эльфы, перворождённые, уже устаревший термин) в России в культурном отношении оставили, с моей точки зрения, на редкость скудный багаж. Их тексты (как поэтические, так и прозаические) делятся в основном на три категории: стёб, возвышенный бред и, позднее, фантастические боевики a la D&D. Есть исключения, они любимы и ценимы; имена авторов широкому кругу неизвестны. На другом альтернативном фронте Янка, Умка или Олди (тот, что растафари, а не братья-фантасты) тоже скоро будут благополучно забыты публикой.

Радость... Что же давало нам радость всё это время? Что останется вспомнить потом? Только людей: любимых, иногда больных, иногда сумасшедших адептов толкинистской системы. Только дни, когда чудо было где-то рядом, казалось, ещё немного, и оно откроется именно тебе. Когда в сентябре среди асфальта и шума машин на Воробьёвых горах в тени главного здания университета мы шуршали опавшими кленовыми листьями и бредили историей безумного Феанора и возгордившихся нолдор. Это был наш campus cult, только кампус был слишком узок для него. И мы бесшумно скользили по ночному подмосковному лесу дальше, туда, где он сливается с линией горизонта и начинается прямой путь.

Религия завтрашних дней?

Почему Толкин не стал религией? Наивный, но закономерный вопрос, ведь Ветхий Завет толкинской мифологии "Сильмариллион" намеренно создавался по канонам сакрального текста. Почему тусовка в московском Нескучном саду не превратилась в "тоталитарную" секту? Можно дать несколько ответов на эти вопросы, и все они будут субъективны и неполны.

Сам Дж.P.P. Толкин, будучи христианином и католиком, никогда не ставил перед собой задачи создания религиозной доктрины. Для него бы дикой была сама постановка вопроса о его работах как о Писании для новой религии. Под конец жизни профессору приходилось скрываться от надоедливых американских фанов: говорить им друг с другом было явно не о чем. Ни "Властелин колец", ни материалы к "Сильмариллиону" (окончательно скомпилированного после смерти отца сыном Толкина Кристофером) нельзя рассматривать вне библейского контекста. Другое дело, что считать прозу Толкина прямой апологией христианского вероучения, как большую часть текстов К.С. Льюиса с его напористой протестантской проповедью, тоже невозможно.

Во "Властелине..." и "Сильмариллионе" ощущаются не только дохристианские германский и кельтский, но и не столь очевидные гностический и манихейский пласты (трудно сказать, появились ли они по воле автора или исподволь сами по себе). Творение в "Сильмариллионе" опосредованное, то есть мир создаёт музыка Айнур, первых созданий Бога, но не сам Демиург. Валар Толкина — это во многом гностические архонты, а не христианские архангелы. Дело в том ещё, что в первоначальном варианте толкинской мифологии, в "Книге утраченных сказаний" (написанной не без влияния известного Лорда Дансейни с его "Богами Пеганы"), Валар прямо назывались богами. Мелькору даётся возможность творить огненные и ледяные субстанции самому, в отличие от Сатаниила ортодоксальной христианской традиции. Крайний дуализм Толкина приводит к тому, что в каждой битве его мира силы ангельские и демонические оказываются примерно равновелики, исход битвы не предрешён, и каждая битва может стать Последней (той самой Dagor Dagorath "Битвой Битв" — толкинской эсхатологии). Зло век за веком обволакивает мир, и островки изначального божественного порядка становятся враждебны всему остальному миру, лежащему во зле.

Манихейский дуализм Толкина преодолевается лишь его христианской верой в Счастливую Развязку, его последним оптимизмом. Да, чудо уходит из мира с каждой эпохой, и Бога в мире становится всё меньше и меньше. Аккорды Мелькора из первоначальной музыки Айнур звучат всё сильнее. Но надежда и вера в новую землю, в преображенную Арду (Arda Envinyanta), где исполнится предназначение людей и эльфов, не покидает автора, как не покинет и нас, читателей.

Можно задать вопрос: а что, собственно, христианского в "Сильмариллионе" и "Властелине колец" или "Хоббите"? Не перечисляя всех аллюзий, упомянем, например, отношение к жизни и смерти у Толкина. Вы не найдёте в его книгах красочных описаний смертоубийств и кровавых битв, как у дешёвых эпигонов профессора, коммерческих авторов фэнтези. Казалось бы, Толкин легко расправляется с чудовищами, и что ему стоило разом покончить с пожирателем падали Горлумом? Нет, и он достоин сострадания, и его жизнь — часть Промысла.

Наверное, главный религиозный смысл "Властелина колец", как писал сам Толкин в эссе "О волшебных историях", — это финал, Счастливая Развязка повествования, в которой можно услышать далекое эхо Счастливой Развязки человеческой истории — Рожества и Воскресения Христова. К тому же в финале "Властелина колец" можно разглядеть и отблеск грядущего грозного Апокалипсиса: битва завершилась, и земля лежит измененная.

Сама Последняя Битва толкиновской мифологии, Дагор Дагорат (Битва Битв), ни разу не упомянута ни во "Властелине колец", ни в окончательном варианте "Сильмариллиона", составленном Кристофером Толкином. Речь о ней идёт только в ранней "Книге потерянных сказаний" и других незавершённых работах. Толкин постепенно отказывался от идеи создания эльфийской сакральной традиции с известной и продуманной эсхатологией. Напротив, Конец Света прикрыт десницей Создателя даже от ангельских сущностей (Айнур), не говоря уже о простых перворождённых и смертных детях Эру (Единого Бога). Время Дагор Дагорат известно одному Всевышнему, и приблизить его или даже разглядеть признаки его приближения в заголовках газет нам не дано.

Возвращаясь к нашим русским толкинистам, могу вспомнить только один достоверный случай, когда от игры и "наркотического" проживания в мире вторичной реальности они пробовали перейти к созданию религии и общины для жизни в мире реальном. Несколько юных и постарше толкинистов из Москвы году в 1994-м собрались в Горный Алтай, с целью основать там общину последователей культа Эру Единого, живущую натуральным хозяйством. Лидером этой группы, как ни странно, был человек обеспеченный, на чьи деньги, собственно, и собирались обустраивать общину. Они уже закупили зерновую пшеницу, которую вертолетом собирались закидывать на место в Алтайских горах, были написаны обрядовые и литургические тексты. И тут всё сорвалось по причине обычной русской безалаберности: начальник-спонсор умудрился быстро растратить деньги (которых оказалось не так уж много) и увлечься идеей поиска Ородруина на Камчатке.

История может показаться анекдотичной, но это был, насколько мне известно, единственный случай, когда толкинисты пытались практиковать свою квазирелигию в реальном неигровом мире. Дело в том, что известно множество примеров игровых обрядов, которые часто становятся пародией на самих себя. Пожалуй, одними из немногих по-настоящему серьёзных ролевиков в этом обрядовом отношении были последователи печальной проповедницы культа Мелькора, Ниенны. Этим стёб был несвойствен: слишком всё грустно для них заканчивалось.

Почему Толкин не стал религией? Самое загадочное во всём этом — эльфы. Бессмертные, творцы иного мира. Не омрачённые первородным грехом, потому не знающие "религии", и всё же не ангелы и не духи, а дети Бога из плоти и крови, самые близкие родичи людей. Вы не встретите таких ни в одной мифологии Северной Европы, откуда Толкин черпал, кажется, все свои ходы. Их храм — синий храм небесного окоёма, их Бог — Бог ангелов и людей. Нам остаётся только услышать однажды музыку их арф холодным октябрьским вечером. "История не закончена, мастер Фродо, история продолжается".

Машина, манихейство и кинематограф

Продолжить свои досужие размышления о Толкине и его мире мне представилась возможность, когда массовый зритель у нас и на Западе столкнулся с фильмом, построенным по принципу компьютерной игры и по ошибке носящим название "Властелин колец". Файл с начатым текстом был печально потерян, и вот после потери файла с уже написанной статьёй ты ещё раз убеждаешься, что не остаётся больше причин доверять машине. Не так много времени пройдёт — и не останется ни одной копии, электронной или магнитной, нашумевшего фильма, но книга, — почему-то ясно видится, именно книга — три увесистых тома "Властелина колец", печатных или переписанных от руки, останутся и найдут читателя, иного, не похожего на нас, того,  кто и знать не будет о том, что такое фэнтези или, например, научная фантастика. Наверное, он будет смутно помнить о том, что такое волшебная сказка. И мы вспомним вслед за ним. Каким новый читатель увидит "Властелина колец", нам не дано знать, но иные прочтения будут, можно не сомневаться. Когда я говорю о будущем читателе трилогии, я имею в виду некоего идеального эсхатологического последнего читателя, такого, каким мы можем вообразить себе последнего смертного читателя Священного Писания (будет же такой!). Здесь не идёт речь о двух вещах: во-первых, этот последний читатель ничуть не похож на ницшеанского последнего человека, а во-вторых, я вовсе не пытаюсь сравнивать Священное Писание и работы оксфордского профессора Толкина.

Разговор не случайно сразу же пошел об эсхатологии. Дж.Р.Р. Толкин — последовательно эсхатологический автор. Каждая битва его мира, как я уже упомянул, может стать Последней. Мы видим своеобразную цикличность времени, закрученного в спираль, ведущую к неминуемому концу: Золотой век первой эпохи Срединной земли сменяется Серебряным — второй, и, наконец, после падения Нуменора-Атлантиды и временного исчезновения Сау-рона наступает Бронзовый век — третья эпоха, на излете которой и разворачиваются события, описанные во "Властелине колец". Божественная сила уходит из мира с каждым космическим циклом, но и враг становится как-то бледнее, незаметнее, что ли. Вот загадка умаления зла у Толкина: ученик Саурон слабее своего развоплощённого учителя Моргота, последний враг Саруман — и вовсе жалкое подобие первого Врага, пародия на великих отцов индустриализации, рабов машины.

Тот же ужас перед машиной прослеживается в сюжете с мастерскими Ортханка или в эссе "О волшебных историях". Толкин сам свидетельствует в письме к М. Уолдмену: "Вся моя книга написана в основном о Грехопадении, Смерти и Машине". Машина — это путь к власти, а самая совершенная и коварная идеальная машина Срединной земли — это кольцо, притягательное своей силой и одновременно вселяющее ужас. Мы бежим от этого ужаса и в нашем мире, но не можем скрыться от страданий, созданных нашими руками, "ибо мы отчетливо понимаем и уродство трудов наших, и их зло".

"Человек — это звучит Горлум", — так могли бы написать авторы "Межлокальной контрабанды". И так действительно написал незадолго до смерти юродствующий Ю.Н. Стефанов: Горлум, наше подобие, — "это лже-Адам, анти-Адам конца времен", поры геноновского "зловещего и бесконечного карнавала" последних времён. Уготована ли нам его участь?

Что толку вспоминать утерянные мысли, метафоры, логичные и алогичные построения, лежащие ныне на мутном илистом дне полетевшего винчестера. Ни к чему теперь взывать: "Где ты, где ты, моя прелесть?" Остаётся повод и интрига — фильм "Властелин колец" некоего Джексона, в прошлом режиссёра дешевой эротики и фильмов ужасов, а сейчас — создателя культового фильма года или фильма века (что уж там будет угодно рекламе). Фильм интересен не сам по себе. Для ценителя мировой классики кино, и не в последнюю очередь русского кино советского периода, ясно, что серьёзно говорить о каких-либо художественных достоинствах экранизации Джексона причин нет. Фильм его — это большая движущаяся компьютерная игра, оправдывающая давнее замечание Борхеса о "кинематографе" как "описании движения". Движение превыше всего.

Фильм интересен как свидетельство. Во-первых, свидетельство эпохи: эпохи падающих "двух башен", глобальной войны Западного мира с восточной "осью зла", эпохи излёта политкорректности, или, по крайней мере, политкорректности не для всех. Во-вторых, свидетельство реальности мира Толкина, сотворившего Срединную землю и населяющие её народы не на потребу дня, но используя древние неписаные каноны созидания мифа. Этот миф — самая объективная реальность, и он не может быть назван христианским или гностическим, и даже эльфийским, потому что эльфы только играют отведённую им роль в мифе, играют миф, — но это миф Толкина, его "личное изобретение" (как говорил Белый Рыцарь, помните где). И, в-третьих, фильм — это свидетельство победы книги, может быть, даже Книги с большой буквы, хотя ей вовсе не было нужды побеждать. Если вы возьмёте в руки "Властелин колец", вы почувствуете аромат бесконечной Книги, который вы улавливали когда-то, перелистывая "Сказки тысячи и одной ночи", "Махабхарату" или ирландский эпос. Книга или Творец Книги побеждает в тот миг, когда вам кажется, что ей не будет конца, и вы сами станете частью этой истории или этой Книги.

Уцепившись за фразу Ю.Н. Стефанова о мире Толкина, "кишащем бесами и стихийными духами", я и перейду к теме историзма Толкина. Действительно, людям Срединной земли ещё неведомо грядущее воплощение, и выражение "мир Толкина" не совсем удачно: сам профессор упорно считал свои произведения рассказами о далёком прошлом нашего мира, своеобразными историческими романами. В ответ на обзор У.Х. Одена, когда тот пишет о "вымышленном мире" Толкина, автор "Властелина колец" заявляет: "Я не создавал воображаемого мира — я создал только воображаемый исторический период в Срединной земле, месте нашего обитания" (кстати, несмотря на весь "атлантизм" Толкина, нельзя не заметить, что Срединная земля (Middle-Earth), окружённая океаном — это ни что иное, как Евразия). Истории переплетаются в его "Книге потерянных сказаниях": англосаксонский мореплаватель Эльфвине, отправляясь на Запад, узнаёт историю эльфов на острове в океане. В мире, описанном во "Властелине колец", континенты имеют ещё иное расположение, иные расы населяют Срединную землю. Атлан-тида-Нуменор уже затонула, но до Египта ещё далеко. Это мир до воплощения Бога Слова, и о воплощении у Толкина не будет сказано ничего.

Но не всё так печально для людей Средиземья: предвестье Спасителя, отблеск, отброшенный вспять, известен и в мифе Толкина. Это человек Эарен-дил, ставший утренней звездой, искупитель грехов народов Срединной земли. В многократно цитируемой древнеанглийской поэме "Христос", где Толкин и узнал имя Эарендила, мы читаем: "Радуйся, Эаренделе, ярчайший из ангелов,/ светить над Срединной землей к людям посланный!" В поэме речь идет, скорее всего, об Иоанне Предотече, a earendel по-древнеанглийски означает "сияющий свет". Так сплетаются у Толкина история его мира и реальная (если она может считаться более реальной) средневековая история, его "эль-фийский" миф и миф христианский. Можно привести множество примеров подобных переплетений из работ Толкина, и комментарии могут множиться и ветвиться. Почти каждое значимое слово и мифологема ведут за собой разные уровни объяснений и других мифов. Миф, как и положено тому быть, вытягивает за собой другие мифы.

Итак, тема христианского контекста "Властелина колец" и "Сильмарилли-она" и проблема личного восприятия прекрасного и кровавого мира, описанного в этих книгах (и не узнаваемого в фильме), вытягивает другую тему — тему дуализма у Толкина. Почему-то сразу вспоминается непредрешённый исход последней битвы между ангельскими и демоническими силами — Да-гор Дагорат — в уже упоминавшихся "Потерянных сказаниях". Конечно, в этом исходе чувствуется дух манихейства, но, во-первых, напомним, что "Потерянные сказания" — это очень ранний вариант мифологии Толкина, над которым он работал ещё в окопах Первой мировой (прототипы хоббитов — простые английские парни — сражались рядом), во-вторых, позднее в "Силь-мариллионе" о последней битве вообще не идёт речи, а ангелы-валары "не видели поздних эпох и конца мира". Знание сроков сокрыто от них так же, как и от читателя. Конец мира близок, но сроки остаются неведомы.

Все пишущие о Толкине не миновали глубокомысленных, более или менее удачных рассуждений о Добре и Зле в его работах и его мире. Почему-то редко заходит речь о дуализме у К.С. Льюиса, оксфордского друга Толкина. Кто-то написал в своё время, что творение Толкина — это океан зла с островками света, а Нарния Льюиса — это море добра с отдельными нагромождениями зла. Но дело даже не в этом. Если "Хроники Нарнии" — это прямолинейная и не всегда удачная аллегория на евангельские сюжеты, написанная для детей, то "Властелин колец" — вообще не аллегория. Аллегории Толкин не переносил. Тем не менее, именно Льюис подсказывал Толкину во время их посиделок в "Eagle and Child" многие сюжетные ходы "Властелина", сам же Льюис тоже был способен создать или вспомнить настоящий миф, например, в своем лучшем романе "Пока у нас ещё есть лица" ("Till we have faces").

Если же мы говорим о дуализме автора "Властелина колец", то в первую очередь задумываемся над природой и возможностями Зла. Речь идёт не только о дуализме Толкина, но и о современных попытках идеологически эксплуатировать его дуализм (фильм Джексона — наглядный пример). В случае фильма можно заметить и другую оппозицию — книга/кинематограф.

Конечно, Толкин не был манихеем, даже неосознанно не был, и, скорее, не потому что он был хорошим католиком, а потому что был искренним и хорошим писателем. Зло в его книгах, как и должно быть в литературе, — это не просто отсутствие добра, зло объективно существует и действует где-то на грани творчества и разрушения — в Эрегионе, поросшем падубами, где эльф Келебримбор и потаённый враг Саурон куют кольца, в мастерских Феанора, в шёпотах советов Мелькора. Где появляется творец (украшающий замысел Создателя), там же за левым плечом появляется извратитель и искуситель, повторяется история Эру и Мелькора, Бога и сатаны. И чем закончится встреча творца и извратителя, ещё никто не знает. Магия зла обоюдоостра: война за Сильмарилли почти уничтожает мир, но один из них, сотворенный, быть может, под шёпот Мелькора, слившись с мореплавателем Эарендилом, стал Денницей, утренней звездой, осветившей мир; выковано единое кольцо, необоримая Машина — но, вот ошибка, — в нём скрыта вся магия, вся власть врага и всей Срединной земли. Уничтожь кольцо — не станет ни врага, ни мира, каким ты его знал. Кольцо бесчисленных битв и восстаний, кольцо космических циклов разомкнётся — и начнётся иная эпоха. Так обоюдоостро для нас зло Каина, зло фараона и зло Иуды.

Всё, что я написал о Зле у Толкина, можно, наконец, проиллюстрировать двумя цитатами. В грандиозном, ветхозаветном "Сильмариллионе" сам Господь обращается к восставшему ангелу: "Ты же, Мелькор, узришь, что нет такой темы, которая не имела бы своего изначального источника во Мне, и никто не может изменить музыку вопреки Мне. Ибо тот, кто попытается совершить сие, будет лишь орудием Моим в сотворении новых чудес, о коих сам он и не помышлял". Сравнивая этот пассаж с христианской традицией, обратимся к Иоанну Дамаскину, который в полемике с манихеями пишет о всезнании Бога и существовании зла: "Вы вменяете нам, о манихеи, почему Бог, предвидя, что дьявол будет зол, сотворил его, и мы подробно доказали, что по естественному смыслу справедливости Он поступил хорошо, сотворив его, — ибо по естественному смыслу лучше хоть как-то быть и по причине бытия приобщаться к благу. Ибо само бытие — от Бога, единого присносущного, благого и Дарителя благ — а то, что от благого, конечно, благо" (Против Манихеев, 36).

Здесь мы возвращаемся к образу бедного Горлума, ведь его ситуация — это и есть ситуация обоюдоострого зла. Согласимся мы с гностиком Стефа-новым или нет в том, что Горлум — это "анти-Адам последних времён", факт остаётся фактом: спасая уставшего под непосильным бременем Фродо от искушения абсолютной властью, Горлум уносит кольцо в свою стихию глубинного, непроявленного, "в самый низ-с", закрывает Третью эпоху Среди-земья, его Бронзовый век, и начинает эпоху, в которую суждено жить нам с вами. Горлум откусил палец с кольцом у Фродо и летит в бездну Ородруина, отдавая свою никому не нужную жизнь за свободу Срединной земли от магии Машины. Что передумал он за этот полёт, что вспомнил и в чём покаялся? Не удивляйтесь, я пишу об этом событии, как о вполне реальном и значимом для нас, именно потому что реальным его считал сам Толкин, потому что пытаться прочесть "Властелина колец" глазами автора — это, пожалуй, самый интересный и стоящий способ прочтения этой книги.

Опубликовано в журнале "Волшебная Гора", XI выпуск, Москва, 2005


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-14 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования