Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Н.Л.Трауберг. Алгебра совести. Фрагменты из книги "Сама жизнь". [мемуары]


Алгебра совести

Может быть, читатель знает, что есть на свете математик Владимир Александрович Лефевр. Он жил здесь, в России (то есть, простите, СССР), считался одним из лучших в своём поколении, но в 70-х уехал, то ли женившись на иностранке, то ли ухитрившись доказать, что родина предков для него — Франция. Заметим, что математикам было лучше, чем другим. Идеологию им подсунуть очень трудно, а потому среди них появились Владимир Андреевич Успенский, Роланд Львович Добрушин, Роберт Адольфович Минлос, Владимир Михайлович Тихомиров, Юлий Анатольевич Шрейдер, братья Ягломы — перечисляю только тех, кого видела (с У., М. и Ш. — связана дружбой). Они примерно мои ровесники, учились в 40-х годах, самое позднее — 1948–1953. Лефевр принадлежал к следующему поколению, вообще очень сильному, поскольку после 1953 года, немного зазевавшись, напринимали Бог знает кого и на другие факультеты. Может быть, правда, родившиеся в середине 30-х, особенно в 1937–1939, даровиты и по какой-то мистической причине, но гадать не буду. Лучше предположить, что их ранняя молодость совпала с "оттепелью".

Итак, Владимир А. Лефевр уехал в Америку, где вскоре издал книгу "Алгебра совести". В ней, пользуясь так называемой "теорией игр", он рассматривает две модели поведения — с запретами и без запретов. Конечно, я предельно упрощаю, но всегда рада рассказать подробно, избегая математики. Сама я так и читала — между всякими значками он пишет, что это такое на языке этики.

Когда мне дали книгу, шла "перестройка". Наверное, был 1990–1991 год, не раньше, поскольку я помню, что отцу Александру Меню о ней не рассказывала, мало того — об этом жалела. Скажу сразу, что довольно скоро книгу взял и не отдал полузнакомый и молодой богослов, так что, если верить Льюису, она будет у меня в раю. С Юлием Анатольевичем и философом Наташей Кузнецовой, крестившейся именно тогда, мы день и ночь говорили об этой алгебре. И вот, приехал Лефевр.

Мой отец скончался в ту же осень, что о. Александр, на два месяца позже, но мама часто жила, пока могла, в таком киношном доме, вроде санатория, куда они почти перебрались после третьего папиного инфаркта, в 1988 году. Естественно, я непрестанно туда ездила. Для "самой жизни" замечу, что этот дом — в Матвеевке, в которой мы с детьми жили с лета 1973-го по сентябрь 1979-го (когда переехали в Литву).

Одна прелестная старая дама, обитавшая некогда в "лауреатнике" (см. "ИиЖ" № 11/03), услышала фамилию "Лефевр" и заволновалась. "Не сын ли это Оли Лефевр?" — спросила она. Может, и сын, в России Лефевров мало. Если так, он, по словам дамы, незаконный сын писателя NN. Олю, служившую на киностудии в каком-то мельчайшем чине, дама осудила — не за внебрачных детей, это по кодексу богемы даже хорошо, а вообще, как принято у дам. Дальше пошло что-то уж совсем дикое. По словам дамы, Оля Лефевр приехала в Алма-Ату весной 42-го, то есть — через Ладогу, хлебнув блокады с маленьким ребёнком. Муж дамы, пребывавший на киностудии в большом ранге, был ещё и добрым — пока ждут места в общежитии, он привёл Лефевров к себе. Когда загудели фабричные гудки, мальчик очень испугался. Дама была недовольна и попросила их уйти. Слава Богу, они, видимо, скоро где-то пристроились.

Самым удивительным было то, что бедная дама ничуть не смущалась. Кричит ребёнок, беспокоит — что же тут ещё сделаешь?

Приехал Лефевр, мы с Юлей Шрейдером пошли к нему в гостиницу. По дороге я, горько плача, рассказывала эту историю. Юля сочувствовал, но не удивлялся. Лефевр встречал нас. Он оказался сыном Ольги Лефевр, которая, спешу сообщить, потом вышла замуж за учёного, кажется — математика. Общение с В. Л. и конференция года через два — другой сюжет, не для этих очерков. А для них годятся три вещи:

1. Перед встречей ("саммитом") в Рейкьявике, осенью 1986 года, В. Л. давал Рейгану советы, как себя вести с человеком другой системы. Они помогли.

2. Позже он нашёл в формулах мироздания что-то, совпадающее с музыкой. Тут бы и рассказать — но удержусь хотя бы, пока не спрошу его коллег.

3. Подруга Ольги Лефевр, Марина Багратион-Мухранская, была последней любовью уже едва живого Зощенко. Кроме того, у неё тоже был сын от киносценариста, для юмора — еврейского. По-видимому, где-то живёт родственник возможных наследников престола; носил он, кажется, фамилию Мухранский. Ирина Леонидовна Багратион-Мухранели, замечательный пушкинист, никогда о них не слышала. Если услышит, расскажет. Вообще, этот род — как раз для "самой жизни"; посмотрите, если хотите, рассказ о великой княгине Татьяне Константиновне ("ИиЖ" № 7–8/04).

Ада и Цилла

Как говорили в моём детстве, "после беспорядков" Россию покинула женщина, которую звали Ада Львовна. Здесь у неё остался сын, который позже сел и погиб. Внучка в конце 40-х годов вышла замуж за моего соученика и друга, у родителей которого был домик в Гурзуфе. Ада Львовна тем временем жила в Швеции, где, по слухам, преподавала музыку в королевской семье.

Летом 1955 года я поехала в Гурзуф, там были только младшие , Катя с Колей, и Циля Львовна, сестра упомянутой Ады. Точнее, Ц. Л. и её кошка Ведьма. Дело в том, что А. Л. сразу после апреля 1953-го разыскала через Красный Крест сестру, жившую под Пермью (тогда называвшейся намного хуже), и выхлопотала для неё разрешение переехать в Швецию, к ней! И вот, Циля, неотделимая от Ведьмы, ждала у двоюродной внучки окончания бюрократических дел.

Она была очень милая женщина лет семидесяти, я думаю. Ведьма была пушистой и чёрной. Они сидели среди роз. Я переводила пьесу Лорки "Донья Росита, или Язык цветов", где действие происходит в розовом саду. Местные жители почитали Ц. Л. и легко выговаривали её имя, а вот отчество — меняли: Циля Илёвна.

Пришла осень, я уехала, а вскоре уехали и Ц. Л. с Ведьмой, но не в Москву, где у них не было прописки, а в Швецию через Питер. Ведьма отсидела своё в карантине, сёстры ждали. Циля несколько раз написала мне, кажется — дошло всё. Через четыре года, когда у меня родился сын, она прислала для него посылку. Ещё через полтора, когда родилась дочь, не было ничего. Двоюродная внучка толком не могла узнать, как она, ей нагрубили, к бабушке и Ц. Л. — не пустили. Потом и я уехала, не в Швецию, так хоть в Литву; а когда вернулась (1969), уже было известно, что обе сестры умерли. Ведьме было бы к тому времени за двадцать, так что, я думаю, и она ушла "в те сады за огненной рекой, / где с воробьём Катулл и с ласточкой Державин" [1].

Агнете

Осенью 1982 года мы с отцом Домиником (доминиканцем, жившим у нас) и котом Кешей остались одни. Мария уехала в Москву, к своему мужу. Прибавлю, что они ездили туда-сюда, пока зимой 1984–1985, уже с Лизкой и, в потенции, с Полей, не решили вернуться в Москву.

На это время у нас поселилась бродячая девочка Агнете, чудом сохранившая облик и дух ранней, ещё робкой контркультуры. Бродячей она была по их неписаным канонам и по ним же превращала в хаос любой повстречавшийся космос. Как ни странно, заметив, что я убираю, она спросила, что надо делать, чтобы была не совсем помойка.

Пришлось на ходу формулировать некие заветы противостояния энтропии. Помню, как мы с Домиником, чуть ли не хором, объяснили для начала, что растение побеждает энтропию неосознанно, своей красотой и упорядоченностью, животное — тоже не очень осознанно, зато человек!.. и т. д. После этого шёл сам кодекс. Она попросила разбить его на 5—6 заповедей, так легче. Получилось следующее:

туфли (равно как и одежду) не швыряй, а ставь или вешай (ср. классические слова отца Станислава "туфельки ставь ровно");

посуду — мой или хотя бы складывай (не кучей) в раковину.

Дальше не помню. Каждый может дополнить список, кстати — хорошее упражнение. Важно другое: Агнете была и осталась единственным человеком, который всем этим действиям очень обрадовался. Возникавший под рукой космос, как ему и положено, умиротворял её, а заодно и умилял.

Ничего не попишешь, бремя борьбы с энтропией многие с себя сбросили. Я всё понимаю, мало того, я страдала десятилетиями от маминой страсти к абсолютному порядку. Любой мятеж обусловлен перегибом, но от этого не легче. Постель убирают (кажется, это была третья заповедь) далеко не все взрослые. Хорошо, "у нас" женщины с ног валились, спеша на работу; но и в Англии то же самое.

Как справедливо писал где-то Аверинцев, "томист знает из своего Аристотеля", что если маятник сильно отвести в одну сторону, он так же сильно качнётся в другую. Цитирую по памяти; вряд ли С. А. приписал бы св. Фоме или Аристотелю знакомство с маятником. Но подумать противно, что будет, когда он (маятник, а не С. А.) качнётся в сторону порядка. Да незачем и думать. Соратники бедной Агнете особенно лютуют, сменив веру. Неофит, пришедший из контркультуры, убирать обычно не умеет и тягу уже не к космосу, а к утопии порядка удовлетворяет на манер упрощённого де Мэстра или, скажем, Леонтьева.

Теперь, в Литве, я Агнете не вижу, она куда-то делась. Очень многие из тогдашних её единоверцев варят варенье, как советовал Розанов. Некоторые при этом и кричат на детей, требуя абсолютного порядка. Она, я думаю, не кричит, очень уж добрая была девочка. Замечу напоследок, что такой крик удачно сочетается с помойкой, особенно — у женщин.

Зелёная линия

Недавно вышла в свет книжка Бориса Ильина "Зелёная линия". Очень советую её прочитать, но сейчас напишу не о ней, а о сопутствующих обстоятельствах.

Начать стоит с того, что на пасхальной неделе 1996 года мы с отцом Александром Хмельницким были на каком-то околоэкуменическом мероприятии. Помню только то, что один православный священник бурно одобрял католиков и отвергал протестантов. Восприятие моё затуманивала боль, и я попросила о. А. Х. обо мне помолиться.

На следующий (?) день я отдала дань пасхальному столу в ББИ, а ночью меня увезли на "скорой" с острым холециститом. Кое-как его успокоив, мне велели лежать и договариваться о так называемой лапароскопии. Это — удаление желчных камней, но менее болезненное, чем раньше.

Полежала, пошла договариваться в Институт хирургии (Пироговская). "Пожалуйста, — сказали они, — стоит 400 долларов". (Сейчас, по-видимому, раз в пять больше.) Я вышла и подумала, у кого бы срочно занять. Чтобы сочетать приятное с полезным, зашла рядом в Красный Крест, где делала большую редактуру (позор! Какая мерзкая фраза! Скажем: "редактировала большую книгу").

Там, в коридоре, натолкнулась на знакомого издателя. Спросила, где занять, он их вынул одной рукой, а другой протянул мне книжку Жана Ванье и сообщил, что это — гонорар за будущий её перевод. Вероятно, это был ангел, потому что перевод так и не издали.

Заплатила, легла в больницу, удалили камни. И тут начинается самый сюжет. Ко мне пришёл, навестить, человек из миссии Петра Дейнеки, для которой я переводила и редактировала. Там любили говорить "providentially"; и точно — по этой самой причине миссия была расположена в одном иллинойсском колледже, неподалёку от совершенно с ней не связанных архивов Честертона, Толкина, Льюиса, Уильямса, Дороти Сэйерс, Джорджа Макдоналда и мыслителя-лингвиста Барфилда; архивы эти издаёт ежегодный журнал "Seven". Мы были знакомы и переписывались.

Милосердный гость рассказал мне, что встретил там, под Чикаго, кого-то из них, и они удивились, почему я к ним не приезжаю. Он популярно объяснил. К концу сентября я уже была там и провела в архивах две недели [2].

Подходим к части третьей и основной. Около этого колледжа или при нём, не знаю, был Институт религии и демократии, который возглавлял профессор Элиот. С ним я познакомилась, когда он года за четыре до этого был в Москве. Естественно, мы увиделись, и он подарил мне свою толстую, очень обстоятельную книгу "Пешки в ялтинской игре" (Pawns of Yalta). Прочитав её, я уже не могла оторваться от мыслей о том, как русских пленных насильно тащили в СССР. Кстати, из этой книги я узнала, что один добродушный и толстый генерал, который когда-то мне помог, тащил пленных из Норвегии. Но об этом я писала в каком-то из прежних очерков.

Когда ещё через четыре года моя подруга, занимающаяся Баратынским, сказала, что его праправнук написал книгу об этих пешках и надо бы её перевести, я не удивилась. Что говорить, сама жизнь. Теперь мы с автором заочно подружились, что особенно приятно, потому что он сочетает лучшие свойства русского аристократа, русского интеллигента и английского джентльмена. Живёт он под Сан-Франциско, совсем недалеко от моей крестницы, которая теперь в монастыре Santa Rosa, и Марииной подруги, уехавшей туда с мужем. Подружились и они. Сейчас подруга, Ирина, повезла ему ещё девять книжек, он их дарит тамошним русским.

Постскриптум

Сегодня Алла Глебовна Калмыкова пришла ко мне за этими заметками и заодно принесла 11-й номер журнала. Он оказался таким, что не хочешь — заплачешь. Посмотрите, например, молитву, которой заканчивается Мария Чегодаева. Кстати, именно её мы каждый день читали с отцом Домиником в начале 80-х. Можно заплакать или вознестись горе и над статьёй об отце Александре Глаголеве, и над стихами Юлия Кима в статье об Елене Камбуровой: "Не погуби, пощади, пожалей,/ полюби человек человека". Сосны, свобода, Греция, Наталья Ливен, молитва о животных трогают несказанно (перечисляю не всё).

Но вот — большое эссе Надежды Муравьёвой, внучки моей любимой подруги, дочки и племянницы моих друзей. Написано, на мой взгляд, прекрасно. Звоню ей, никто не подходит. Звоню сестре её мужа, который — сын Андрея Архипова (см. "Улица Пшевальскё"). Казалось бы, сама жизнь, но склонным к юмору ангелам этого мало.

Настя Архипова решила, что я хочу поздравить Надю с днём рождения. И точно, он — 2 декабря. Я об этом забыла, зато помню, как у её дяди Лёни, родившегося 3-го, мы праздновали заодно, что накануне родилась она.

Прибавлю, что после Латинской Америки Надя подарила мне перевод из Уолтера де ла Мэра, где были строчки "тихая речь кота" и "мирное имя дома".

[1]

Если забыли, скажу, что это стихи Ходасевича.

[2]

Хочу прибавить, что в доме, где меня поселили (хозяева — евангелисты), холл украшала огромная репродукция иконы Бориса и Глеба.


Опубликовано в журнале "Истина и жизнь", №1, 2005


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования