Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

А.Е.Мусин. Александр Невский. Тайна святости. [агиография]


Александр, сын князя Ярослава, внук Всеволода Большое Гнездо, правнук Юрия Долгорукого, праправнук Владимира Мономаха и сам князь, прозванный впоследствии Невским, почитается церковным народом как святой и благоверный. Его память официально празднуется Русской Православной Церковью не единожды в год – 21 мая/3 июня, 23 мая/5 июня, 30 августа/12 сентября и 23 ноября/6 декабря. Но представления о нем, сложившиеся в российской истории, затмевают порой те исторические подробности, которые складываются в цельный образ святого человека как Богоподобной личности. Так житие закрывает собой жизнь, и на помощь должны придти агиография и агиология. Мы действительно очень мало и недостоверно знаем о земной жизни святого князя, особенного его детстве и отрочестве. А ведь именно тогда в христианине зарождается жажда святости как желание посвятить себя Богу. Естественно, поздний агиограф напишет все так, как должно быть написано о святом: что тот был воспитан в добром наказании и с детства обучен соблюдать заповеди Господни, обладал смиренномудрием, почитал духовенство, хранил чистоту душевную и телесную...

Но нам даже неизвестна наверняка дата рождения князя. Существующие в историях и житиях даты - 30 мая 1219 г., 30 мая 1220 г., ноябрь 1220 г., 13 мая 1221 г. не могут быть принимаемы на веру. Попытка отметить в 1995 г. 775 лет со дня рождения Александра была лишь насилием над историей. Скорее всего, родился он не ранее 1221 г. в Новгороде, где в то время княжил его отец, а не в Переславле-Залесском, где он мог оказаться в младенческом возрасте лишь в 1223 г. Нельзя с определенностью сказать, кто был небесным покровителем князя – Александр Египетский (9/22 июля) или Александр Римлянин (13/27 мая), или какой иной Александр. Даже его монашеское имя, которому мы привыкли – Алексий, появляется в житии лишь в XVI в., когда традиция нарекать человека при постриге с той же буквы, с которой начиналось его мирское имя, уже вполне сложилась.

Мы не знаем, и вряд ли узнаем, сколько раз был женат святой князь. Святому подобает единобрачие, посему эти подробности княжеской жизни явно замалчивались летописцем и агиографом. Летописи сообщают нам лишь об одном браке с полоцкой княжной. Однако Н.М. Карамзин в своей "История государства Российского" ссылается на предание о том,что во владимирском Успенском соборе, согласно надписям на надгробных плитах, были погребены супруга князя по имени Александра, его дочь Евдокия, и некая Васса, тоже названая его женой. Нет ничего невероятного в том, что Александр, овдовев, женился вновь. Посему попытка отождествить Вассу и Александру как одну и ту же дочь полоцкого князя, предпринятая в 1695 г. при изготовлении в Москве помпезной раки для княжеских гробниц во Владимире, представляется достаточно неуклюжей.

Мы не можем с точностью сказать, кем именно была мать князя Александра Феодосия – Ростиславой, дщерью галицкого князя Мстислава Мстиславича Удатного, или дочерью рязанского князя Игоря Глебовича. Известно лишь, что она скончалась 4 мая 1244 г., приняв перед смертью имя Ефросиния, и была погребена в Юрьевом монастыре близ Новгорода, подле своего сына Феодора. У Александра было не менее 8 братьев, и Феодор был среди них старшим, первенцем и любимцем отца, которому князь Ярослав передал свое христианское имя. Казалось, что Александру не оставалось ничего иного в жизни, как прожить ее в тени старшего брата. Похоже, он принял выбор своего отца: молодые княжичи Федор и Александр вместе посылаются Ярославом на княжение в Новгород в 1228 г. и вместе принимают превратности судьбы.

В тот год дождь лил, не переставая от Успения до Николы зимнего – с 15 августа до 6 декабря. Оба княжича были свидетелями того, как нареченного на новгородскую кафедру инока Хутынского монастыря Арсения, "мужа кротка и смиренна" "простая чадь" "аки злодея пхающее в шию выгнаша". Обвинение было обычным для Руси – коррупция. Ему вменили в вину то, что он был поставлен на кафедру "неправедно", "на мзде", которую инок якобы дал Ярославу, отцу княжичей. Эта симония, приобретение церковных должностей, и стала, по мнению новгородцев, причиной природного катаклизма. На престол святой Софии был посажен ослепший архиепископ Антоний, живший на покое в Хутынском монастыре. Некогда он под именем Добрыни Ядрейковича посетил святыни Константинополя. Немощный архиерей был связан с боярством Неревского конца. В помощь ему были приданы светские чиновники, Якун Моисеевич и щитник Микифор, очевидно, близкие к сотенной администрации, поскольку "Устав князя Всеволода" XII в. предписывал владыке строить дом святой совместно с сотскими.

Церковная история Новгорода начала XIII в. весьма запутана. Еще 17 марта 1219 г. в Новгород после митрополичьего суда в Новгород пришел архиепископ Митрофан, уже управлявшей Новгородской церковью с 1201 г. Из-за человеческой клеветы 22 января 1211 г. он был отправлен в ссылку в Торопец. Антоний сменил его на новгородской кафедре в томе же году. Все эти перемещения были сомнительны с точки зрения церковного права. Однако в 1217 г. новый Вселенский патриарх Мануиал I Сарантин, похоже, вмешался в канонический конфликт в своей самой северной епархии, и потребовал от митрополита Киевского Матфея созвать собор и провести судебное разбирательство. В летописи дело представлено как инициатива новгородцев, которые, воспользовавшись отъездом Антония в Торжок, вновь ввели на престол святой Софии Митрофана. Он появился в Новгороде в 1218 г. из Владимира, воспользовавшись, очевидно, поездкой князя Мстислава в Русь и последовавшим политическим переворотом, когда в Новгород был приглашен Святослав Ростиславич из Смоленска. Пришлец был "спроважен" новгородцами в монастырь Благовещения на Мячине. Но как бы-то ни было, в городе оказалось два епископа, которых горожане и отправили на митрополичий суд.

В 1218 гг. Антонию была предоставлена кафедра в Перемышле, а новгородским владыкой, как уже говорилось, стал Митрофан. В 1220 г. он участвовал в призвании на новгородский стол Всеволода Юрьевича, но уже в начале 1221 г. в город на княжение приходит Ярослав. Вскоре, 3 июля, епископ умирает, а хутынский монах Арсений, при несомненном участии Ярослава, избирается на новгородскую кафедру. Но уже в 1223 г. Ярослав уходит из города, а его церковный ставленник, так и не получивший канонической хиротонии, остается без политической поддержки. Последующая княжеская чехарда приводит к тому, что вслед за Михаилом Всеволодовичем в 1225 г. в Новгород накафедру из Перемышля возвращается архиепископ Антоний. На следующий год в Новгороде вновь появляется Ярослав, и уже 1 марта 1227 г., на русский новый год, Антоний "по своей воле" уходит на покой в Хутынский монастырь. Естественно, на владычный дворвозвращается монах Арсений, о чем летопись не сообщает, но что становится ясно из последующих событий.

Церковная смута 1229 г. переросла в смуту политическую, в городе были разграблены дома софийского духовенства, представителей владычной канцелярии и тысяцкого, и изгнание Арсения предвещало бегство княжичей. Братья вместе бегут 20 февраля 1229 г. в сыропустный вторник, хотя сами новгородцы скажут потом: "А мы их не гнали". Вместе они и возвращаются в самом начала 1231 г. Дожди 1228 г. и крестовоздвиженский заморозок 1230 г. на корню убивают обилье в Новгородской земле. Княжичи оказываются здесь в самый страх мора, обернувшегося людоедством. Лишь весной, 1231 г., когда город ждал своей кончины, "прибегоша Немци из заморья с житом и мукою и сотвориша много добра", и эту инославную "гуманитарную помощь" люди и летописец расценили как проявление Божьего милосердия.

Пока княжичей не было, в городе сменилась церковная власть. Пусть при болезненном, но еще живом архиепископе Антонии, который скончался лишь 8 октября 1232 г., князь Михаил Всеволодович, его бывший союзник, предлагает новгородцам избрать себе нового владыку. Сомнительная с канонической точки зрения процедура. Жребий падает на иеродиакона Юрьева монастыря Спиридона, который 17 декабря отправляется в Киев на поставление к митрополиту. Его священническая хиротония состоялась в Прощенное воскресение, а в "соборное воскресение", на Торжество Православия, он стал епископом. 19 мая 1230 г., на память 318 отцов, составивших I Вселенский собор в Нике, он вернулся в Новгород. Его приходу предшествовало солнечное затмение 14 мая, а первым испытанием стали сентябрьские морозы и страшный зимний голод, заставивший людей потерять облик человеческий.

Ужасы этого времени не лишили князя и новгородцев воли к власти. Ярослав, пришедший в Новгород 30 декабря 1230 г., после бегства ставленника черниговского князя, не только возвращает себе город, но и воздает своим сторонникам за их страдания. Лишь только князь около 15 февраля уходит из города, несостоявшийся новгородский архиерей Арсений был выведен из Хутыни, где пребывал в добровольно-принудительном заточении, и назначен настоятелем в Юрьевом монастыре, что автоматически делало его архимандритом – начальником всех новгородских монастырей и главой черного духовенства епархии. Архимандрит Савва Гречин был лишен своего места, которое занимал с 8 марта 1226 г., после своего предшественника игумена Савватия, благословившего его в свои преемники. Савву справедливо отождествляют с иереем-иконописцем и членом сместного суда, носившим мирское имя Елисей. До 1209 г. он жил на одной из усадеб Людина конца, исследованной на Троицком раскопе, потом был священником церкви свв.Константина и Елены, а в 1229 г. даже соперником Спиридона на епископских выборах. "Иноческий" переворот произошел в районе 1 февраля, а через 6 недель, 15 марта 1231 г., Савва "после тяжелой и продолжительной болезни" скончался. Со Спиридоном князь Александр впоследствии был дружен, Арсений был для него "своим" с самого начала. Эти связи предвещали "церковно-государственную симфонию" в древнем Новгороде.

Уже "после всех сих приключшихся", в 1232 г. Ярослав так и не отпускает, несмотря на уговоры, своего сына Федора на княжение во Псков, вновь оставляя обоих братьев в Новгороде. Но 10 июня 1233 г., накануне собственной свадьбы, Феодор, будучи 14 лет от роду, внезапно умирает. Похоронив брата, Александр остается в городе один, но вновь – не самостоятельным политиком, а наместником своего отца. Лишь в 1236 г. Ярослав, уходя на поиски Киевского стола, оставляет Александра князем Новгороду: одновременно судьей, военачальником и символом средневековой власти.

В Средневековье то было свято, что необычно. Необычным было то, что княжичи выжили, хотя новгородцев в том страшном 1231 г. телегами свозили в общую скудельницу "на пропостех", где ныне стоит храм 12 апостолов, и в две другие – на Чудинцеве улице и на Поле за церковью Рождества Божией Матери. Необычной была и смерть Феодора накануне свадьбы, вызвавшая не только удивление и жалость, но и строительство князем Ярославом надвратной церкви в Кремле в том же 1233 г. В глазах современников и их потомков это было знамением. Молодой княжич, едва ли ставший христианином, стал почитаться как святой. Он был погребен в Георгиевском соборе Юрьева монастыря, рядом с ним через 11 лет похоронят его мать Феодосию, ставшую Ефросиньей.

Молва новгородцев, когда-то принесенная ему вместо небесной славы, сыграла с ним злую шутку. В 1616 г., а быть может двумя годами ранее, солдаты армии Якова Понтуса Делагарди, постепенно превращавшиеся из союзников в наемников, а из наемников в мародеров, в надежде поживиться "несметными богатствами, спрятанными в гробах Рюриковичей" (хронист XVII в. напишет: "ищуще поклажею") вскрыли несколько погребений в Георгиевском соборе. В одной из этих могил они нашли "человека цела и не разрушена" и "яко жива" прислонили его к стене. Митрополит Исидор добился разрешения перенести тело в Софийский собор, объяснив шведскому генералу, что перед ним мощи князя Федора. Осознавали ли участники событий, что митрополитом могли руководить не только христианские чувства и намерение защитить от поругания неизвестное тело, но и решимость организовать "военно-патриотическую акцию" в условиях, когда выполнение "интернационального долга" по своим формам уже ничем не отличалось от оккупации. Торжественное перенесение мощей старшего Ярославича могло восприниматься современниками как демонстрация воинской доблести его младшего брата Александра, который в их глазах уже был героем Невской битвы и Ледового побоища. Похоже, еще задолго до Петра Романова и Александра Пушкина, идя крестным ходом от Юрьева до Софии, митрополит Исидор мог"вздыхать и думать про себя": "Отсель грозить мы будем шведу". "И немцу", добавим мы от себя, ибо этих шведов в Новгороде XVII в. называли не иначе как немцы. Но нам даже не ведомо, вспоминали лимолитвенно об этом княжиче в Новгороде до 1616 г., не принимая, кончено же, в расчет служения ежегодных панихид и поминальной трапезы в день его кончины. Его память празднуется на день его небесного покровителя - 10 февраля, а после перенесения обретенного в Юрьева тела в Софийской собор – еще и 4 октября, вместе с прочими погребенными здесь Рюриковичами – строителями и ктиторами собора, и по ошибке 5 июня вместо 10, когда он в действительности и умер.

Но перенесенное тело княжичу - "тинэйджеру" не принадлежало, поскольку из него некогда отлетела душа сорокалетнего мужчины, да к тому же отравленного мышьяком. Скорее всего, это был один из участников гражданской войны на Руси XV в. князь Дмитрий Шемяка, принятый в Новгороде, но в Москве иначе как Каином и Святополком окаянным не именовавшийся. Как выяснила археология в 1933 г., княгиня и княжич на самом деле были похоронены у южной стены собора, напротив серединного столба храма, прямо у боковых дверей. До того времени их погребения оставались почти не тронутыми. В соответствии с тогдашним "социальным заказом" в 1930-ые гг. княжеские останки были выставлены в храме на всеобщее обозрение и пропали во время Второй мировой войны. Есть сведения, что, как и крест с Софийского собора, и многое другое из новгородских святынь, тело княгини Евфросинии было вывезено солдатами испанской "Голубой дивизии", как раз квартировавшей в обители, к себе на родину. Судьба повторяется. То шведы, то испанцы... Соборный крест вернулся в Новгород в 2004 г., мощи пока не обнаружены....

В житии князя, где житейская предопределенность рушится от соприкосновения с Божественным вмешательством, необычность вообще теснит обыденность. Уже само имя его не было привычным для князей владимирских. Здесь чувствуется тяга к "Александрии", воспевающей подвиги Александра Македонского, к Византии, тоска по ее вселенскости и величию ее императоров, считавших себя если не святыми, то, по крайней мере, священниками. Возможно, выбор имени был обусловлен существовавшими тогда прочными отношениями суздальских Рюриковичей с династией галицко-волынских князей: там имя Александр все же встречается, впрочем, тоже после тесных контактов с Византией. Все Божие, привходящее с новым поворотом судьбы – неожиданно, и должно быть принимаемо по-Божески. Привходящие в жизнь Александра события, как и сама эпоха, учили его не посягать на то, что он был не в силах изменить, подталкивали менять то, что было ему по силам, и подсказывали, как отличить одно от другого. Это теперь считается, что в "России нет ничего невозможного". Именно на период самостоятельного княжения, личной ответственности за судьбы людей, приходятся самые ответственные поступки в его жизни.

В феврале 1238 г. он не пришел на помощь осажденному татарами Торжку - 5 марта город пал. То была обычная для русского княжья практика самосохранения во время монгольского нашествия. В противном случае, подобный бросок уже тогда бы принес ему скорую и посмертную славу, как и атака польской кавалерии на танки Вермахта под Кутно в сентябре 1939 г. ее героям. В 1239 г. князь женится на Александре, дочери полоцкого князя Брячислава и празднует два брачных пира - в Торопце и в Новгороде. Для своих полоцко-смоленских родственников, глядящих в строну поднимающейся Литвы, и для вольных новгородцев, ни на что не оглядывающихся. Эта необходимость оглядываться по сторонам, как двуглавому орлу российского герба, будет всегда присуща деяниям Александра. Возможно, что вторым христианским именем княгини была Параскева, и тогда знаменитая Федоровская икона Божией Матери, на обороте которой был написан образ великомученицы в княжеских одеждах, могла быть создана ко дню княжеского браковенчания. Нам известны пятеро детей князя – четверо сыновей: Василий (1240/1241-1271), Дмитрий (1246-1294); Андрей (1255-1304) и Даниил (1265-1303) и дочь Евдокия. В Костроме икона могла оказаться вместе со старшим сыном, получившим некогда это княжение.

Тогда же должны были состояться переговоры Александра с Андреасом фон Вельвеном, видным дипломатом Ливонского ордена, который искал у князя союза против Литвы. Результатом такого союза стали укрепленные городки на реке Шелони, возведенные Александром и призванные сдержать натиск литовской кавалерии. Военное столкновение на Неве, в устье реки Ижоры, 15 июля 1240 г. остановило шведский десант и задержало подчинение Приневья шведской короне почти на полвека. Но ослабленная этим боем княжеская дружина не смогла предотвратить падение Пскова в октябре того же года. Невская победа обернулась псковским взятием, новгородскими проблемами и вынужденным отъездом в Переславль-Залесский. Князь возвращается в Новгород в 1241 г., поскольку союз с ливонцами уже сменился войной с ним. Псков был освобожден, а 5 апреля 1242 г. "за Плесковом на озере", Александр и его брат Андрей, отряд которого был послан на подмогу их отцом, одерживают победу над рыцарским корпусом. Эта битва, после которой Русский Север действительно десяток лет не знал военных разорений, была названа потомками "Ледовым побоищем". Последними крупными победами князя был разгром литовского набега под Торопцом в 1245 г. и поход на жившее вблизи Финского залива племя Емь в 1256 г. Впоследствии "Степенная книга царского родословия" в XVI в. припишет князю пять побед, по числу ран Христовых: на Неве, под Лугой, под Псковом, на Чудском озере и под Торопцом.

Война сменяется политикой – внешней и внутренней. Монгольское завоевание, погубившее немало родственников и соотечественников князя Александра, до поры не затрагивало ни его лично, ни его новгородское княжение. Однако завоеватели, так и не сумевшие разобраться в сложных семейных отношениях дома Рюриковичей, не знавшего настоящей иерархии, решили навести здесь порядок. В роду назначался "старший", "смотрящий", который вместе с Владимирским столом получал в Орде ярлык на великое княжение. Со старшего хан всегда мог спросить за то, что творилось на Руси. В 1246 г. после смерти Ярослава, бывшего великим князем, этот титул получил дядя Александра - Святослав Всеволодович, однако уже в 1247 г. инициативу перехватывают его энергичные младшие братья – сначала Михаил, а потом Андрей Ярославичи. Начинается "пря о великом княжении". Будучи вызванным в том же году в Орду, Александр, сохраняя за собой Новгород и Переславль-Залесский, получает в княжение Киев – безо всякого титула "великий", и Русскую землю, под которой тогда понималось Среднее Поднепровье. Великий же князь сидел во Владимире. Не стоит думать, что таким образом хан решил "почтить" князя, дав ему в управление почетный стол: "разделяй и властвуй" было обычным лозунгом завоевателей. К тому же системе территориально-административного управления Чингизидов всегда была присуща двоичность, и, следовательно, раздел на Руси произведен в полном соответствии с монгольскими традициями.

Возвращение на Русь возвращает князя в круг европейских интересов: с Римом он вступает не столько в общение, а в дипломатические отношения. Еще ранее, будучи на Волге и по пути в Каракорум, он отвечает на послание папы Иннокентия IV от 23 января 1248 г., посвященное чаемому воссоединению с Римской церковью. В послании он исповедует христианскую веру и дает согласие на строительство в Пскове соборного храма латинского обряда, что мы узнаем из нового папского послания 15 ноября 1248 г. Мнение о том, что папские буллы выдают желаемое за действительное, и вообще были адресованы "не тому князю", безосновательны. Авторы этой гипотезы исходят из того, что "защитник православия" не мог допустить возникновение в Пскове "соборного" храма, который они почему-то стремятся представить кафедральным собором католического епископа, хотя речь шла лишь об общинном храме латинского обряда.

Однако латинская церковь в Пскове все же была. В 1465 г. псковская летопись упоминает "Ропатскую лавицу", очевидно, участок поселения на приречной террасе, в Опоцком конце. Ропатой на Руси назывался как раз храм латинского обряда. Название, судя по всему, происходило от искаженного слова "ротонда". В том году от этого места начался мор, а первым скончавшимся был некто Федорка Царский, незадолго до этого приехавший из Юрьева. Вполне естественно, что рядом с латинской "ропатой" находился иноземный двор, и проживали купцы, торговавшие с Европой. Нет оснований говорить, что псковская "ропата" была устроена лишь при Александре, но в это время она вполне могла быть перестроена в связи с увеличением католической общины во Пскове.

Чуть позже, в 1251-1252 гг., князь ведет переговоры о дружбе и границе с королем Норвегии Хаконом Хаконарсоном и даже пытается сватать своего сына Василия за его дочь Кристину. Похоже, князь умел в своей жизни разделять войну, политику и веру, не пытаясь решать свойственные им проблемы чуждыми им способами. Александр вряд ли забыл, что с открытием навигации весной 1231 г. после страшного, людоедского голода, именно немецкие купцы первыми завезли в Новгород муку и зерно – "гуманитарную помощь" XIII в. Совсем как в Петербурге 1991-1992 гг.

В 1249 г. умирает епископ Спиридон, с которым князь был связан 20 лет, а в 1251 г. митрополит Кирилли Кирилл, епископ ростовский, 25 мая в Новгороде рукополагают нового епископа Далмата. Владимирский летописец уверен, что новгородцы "умолили" митрополита, который приехал к ним в город исключительно ко князю Александру, тогда как согласно новгородской версии их приезд был связан именно с архиерейской хиротонией.

В 1251-1252 гг. Александр приезжает в Орду и получает Владимирское княжение,"старейшинство во всей братии его". Это окончательно портит его отношения с братьями – Андреем, вторым триумфатором битвы на Чудском озере, и Ярославом. У нас нет свидетельств, что князь оклеветал своего брата в Орде, обвинив его в неуплате налогов в особо крупных размерах и уводе капитала в "оффшоры". Против Андрея, предпочитавшего, по выражению летописца, не служить "цесарю", а бегать от него, как и против союзного с ним Ярослава, уже давно поднималось азиатское недовольство. Историки неоднократно пытались отвести от Александра подозрения в этой братоубийственной распре, натужно доказывая, что князь поехал к хану уже после посылки на Русь карательного корпуса во главе с воеводой Невроюем, целью которого было наказать непокорного Андрея.

Очевидно, однако, что Александр, воспользовавшись ситуацией, вернулся из Орды великим князем вслед за "Неврюевой ратью". Андрей бежит из Руси заморье, Ярослав из своей Тверской отчины - Низовской земли в Ладогу вместе со своими боярами где-то после праздника Крещения 1254 г. В этом городе он был принят с честью, после чего пошел на княжение во Пскове. Естественно, не обошлось без новгородцев, над которыми тогда княжил сын Александра Василий. Братские отношения Новгорода с собственным братом должны были раздражать Александра. Конфликт назревал уже давно, и в 1255 г. новгородцы решили отправить к князю на переговоры своего архиепископа Далмата.

Вину за то, что восстание все-таки разгорелось в том же году, в результате которого Василий был изгнан, а Ярослав посажен на новгородский стол, Александров летописец целиком возложил на "медлительность" и нерасторопность иерарха. Совсем как один из Александровых потомков, который в своем послании князю Андрею Курбскому раздраженно писал: "Мниши сие светлость благочестива, еже обладатися царству от попа невежи...? Нигде же бо обрящеши, еже не разоритися царству, еже от попов владомому". Так любил ли и почитал князь свое духовенство так страстно, как это приписывает ему его агиограф? Сами новгородцы встретили князя и вернувшегося с ним Василия не крестным ходом и "поклоном с честью многою", как утверждает автор Лаврентьевской летописи, а двумя вооруженными полками – кавалерийским за Рождеством на поле и пехотным на Славне. Впрочем, мир "на всей воле новгородской" был заключен достаточно быстро. Только тогда архиепископ Далмат вышел на встречу князю "со кресты" у Прикуповича двора, расположенного, очевидно, где-то на Славне.

В 1257 и 1259 гг. Новгород, не без участия княжеского сына Василия, был охвачен восстаниями против переписи, "положения в число", проводимого здесь Ордой в целях получения налогов с покоренных территорий. Протест русичей носил не только прагматический характер: библейское сознание со времен царя Давида рассматривало перепись населения как вызов, брошенный Богу, поскольку переписчик покушался на "Божественную собственность", на обладание "святыми людьми", сначала израильтянами, а потом и христианами, которых Бог взял в Свой удел (2 Цар. 24: 1-25). В 1257 г. князь Александр, в соответствии с византийскими привычками, "казнил" зачинщика - своего неведомого нам тезку и его дружину, обвинив их в том, что именно они подбили Василия "на зло": "овому носа урезаша, а иному очи вимаша". Своего сына, бежавшего в Псков, он по свидетельству летописи "выгна из Плескова и посла в Низ", т.е. в Северо-Восточную Русь. В историографии впоследствии возникнет антикняжеская легенда, что Александр упрятал Василия в тюрьму: Д. Феннел напишет, что князь определил "соответствующее наказание своему сыну", который был "взят под стражу в Пскове и с позором отправлен обратно в Суздальскую землю".

Такая оценка представляется слишком эмоциональной и не во всем основанной на источниках. Однако демонстративная жесткость по отношению к своему отпрыску была обычной мизансценой средневековой постановки под названием "священное призвание царской власти". Византийский император, основатель Македонской династии Василий I (867-886) так же демонстративно в 883 г. по клеветническому доносу лишил титула своего соправителя и заключил в темницу вплоть до 20 июля 886 г. собственно сына, будущего императора Льва VI Мудрого. Именно во время его правления князь Олег Вещий прибивал свой щит "на врата Цареграда".В этих сложных взаимоотношениях отца с сыном угадывается некая продуманность. Для Льва это было своеобразной инициацией, обрядом перехода (rite du passage), который подготовил его к принятию имперской власти. К тому же император в Византии рассматривался как "подражатель Христу" по преимуществу. Уподобляясь Богу, император следовал Евангелию, принося собственного сына в жертву, пусть и текущей политике: "Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына своего единородного, дабы всякий верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную" (Ин. 3: 16).

Князь на Руси тоже воспринял императорскую идеологию и старался быть imitator Christi. Демарш с Василием напоминает историю Льва Мудрого. Василий Александрович умирает в 1271 г. костромским князем. Очевидно, он появляется на свет на рубеже 1230-1240-ых гг., когда расцветает почитание князя Владимира Святого. Характерно, что в летописях князь назван только полной формой своего имени, как и родившийся примерно в тоже время его дядя и тезка Василий Ярославич – Мизинный. Допустимо, что Василий был назван в честь крестителя Руси и основателя христианской династии. Для того, чтобы полностью соответствовать имени своего великого пра-пра-пра-пра-прадеда в глазах средневековых русичей, ему и надлежало публично пострадать, возможно, и не заслуженно.

Для подавления протестов князь не только жестко использует собственную власть, но и привлекает военную силу оккупантов. Похоже, он действительно старался не поссориться с восточным соседом, гораздо более властным и требовательным, чем западный.На фоне этих "братоусобных" браней, мнение о побратимстве князя с ханом Сартаком или же свадьбе его дочери с кем-либо из монгольских правителей становится не столько событием его жизни, сколько смутным пожеланием евразийцев: после 1252 г. Александр Ярославич так ни разу и не встретился со своим "приемным отцом". Легенда о Сартаке была изобретена специально для него Львом Гумилевым.

В 1259 г. князю Александру пришлось бежать из Новгорода. Его близкие в Суздале действительно опасались за его жизнь – местный летописец отмечает не только сам факт княжеского бегства, но и с облегчением отмечает, что князь прибыл "здрав", а иерархи и сродники "почтили" его. Новгородский летописец, очевидно, знал, о непростых отношениях князя и горожан, но посчитал княжеские страхи его личной проблемой. Он записал, что князь "поехал" из Новгорода лишь после того, как обеспечил безопасность ордынских налоговиков и проводил их из города, оставив здесь на княжении своего сына Дмитрия. Похоже, что в 1262 г., когда подобным протестом была охвачена и Владимирская земля, Александр сознательно сорвал ордынскую попытку использовать русские воинские отрядыв марш-броске "к Индийскому океану" и втянуть Русь в войну с Ираном Хулагуидов, неожиданно и без видимой надобности отправив новгородское войско во главе с Дмитрием Александровичем осаждать Юрьев.

Однако характерно, что уже в 1261 г. архиепископ Далмат покрывает святую Софию новой свинцовой крышей. Это самое дорогое строительное мероприятие новгородцев за время, прошедшее с выплаты ордынского "выхода" 1259 г. Очевидно, уже к этому времени, церковь был освобождена оккупантами от налогов, хотя древнейший из дошедших до нас ханских ярлыков принадлежит Менгу-Темиру и датируется 1266/1267 гг. В том же 1261 г. митрополит Кирилл рукополагает епископа Митрофана на кафедру в Сарае, созданную непосредственно перед этим. Об участии князя Александра в самом избрании или в создании новой епархии ничего не говорится. Очевидно, это было в значительной степени делом византийской дипломатии: в 1274 г. Сарайский епископ Феогност обращался к Константинопольскому Синоду непосредственно, минуя своего митрополита, что свидетельствует о наличии у него подобного права.

В этих деяниях, способных показать князя как властного и жестокого самодержца, совершенно теряется христианская личность. А она, вместе с тем, жива и требует своего признания. В 1246 г. Александр хоронит своего отца, а 1249 г. погребает дядю Василия Всеволодовича и двоюродного брата Василия Константиновича и "плачет над ним". Это не ритуальная формула, и не формальный ритуал. Вопреки мнению о "бесчувственности" Средневековья, глаза этих людей всегда были "на мокром месте". Слезы, часто подступавшие к их очам, вообще были христианской добродетелью, а слезливость не оборачивалась плаксивостью. Искренней плач по сродникам имел еще один корень – возможность взглянуть смерти в лицо.

В лицо ей князь смотрел в 1251 г., когда ему в Новгороде была "болезнь тяжка". Исцеление от этой болезни летописец объясняет как прощение, помилование Божие, которое случилось не только по молитвам Кирилла, митрополита Киевского, и Кирилла, епископа Ростовского, но и по молитвам его отца – скончавшегося, или даже скорее отравленного в Орде пять лет тому назад князя Ярослава. Все это тоже воспринималось современниками как чудесность и необычность. Отеческое предстательство из мира иного оказалась сродни вмешательству других его сродников, святых князей Бориса и Глеба, пришедших на помощь в сражение на Неве, как это увиделось ижорскому старосте Филиппу-Пелгусию. Уверенность современников в загробном блаженстве своих князей теоретически давала возможность каждому из них придти в святость, но отнюдь не все ею воспользовались. Почему эту удалось Александру?

Чудесность этого исцеления не может быть проигнорирована, когда мы говорим о святости князя Александра, как не могут быть отброшены все неожиданные повороты его судьбы. Он умер 14/27 ноября 1263 г., в среду, накануне Рождественского поста, в Городце на Волге, возвращаясь из Орды. Быть может, тоже умерщвленный ядом, как и его отец. Накануне смерти он принимает монашеский постриг, который поздние источники превратили в "великий ангельский образ". Князь был погребен в пятницу, 23 ноября/6 декабря, в Рождественском монастыре во Владимире. Отпевавший князя митрополит Кирилл, в духе византийской гимнографии, сравнит его кончину с крестной смертью Христа и скажет: "Зашло солнце земли суздальской!". А митрополичий эконом Севастьян расскажет, что когда он и митрополит хотели разжать княжескую десницу, чтобы вложить в нее разрешительную молитву, то князь сам, словно живой, простер свою руку и взял писание. Здесь дан яркий образ смерти, раскрывающий жажду спасения и отпущения грехов.

Предсмертный постриг не был уже на Руси того времени редкостью, он распространился уже в конце XII в. Первым известным постригом было монашество князя Святослава Всеволодовича в Киеве в 1194 г. Но постриг великого князя, старейшего в своей братии, расставлял все небесные и земные ценности по подобающим им местам, не оставляя сомнений в превосходстве одних над другими. К тому же, после монгольского нашествия, количество княжеских постригов резко сократилось: люди более ценили жизнь, чем смерть. Это событие должно был особенно впечатлить свидетелей последних часов жизни князя. Он словно возвращался к своей жизни до 1233 г., когда мог позволить себе не быть первым, обязанным нести бремя общей ответственности. Избавление от смерти в 1251 г. тоже могло определить тот образ, в котором князь решил встретить свою смерть. Случилось возвращение к себе. На княжеском гробе была поставлен его посмертный портрет в монашеском облачении, который и стал первой иконой святого князя Александра, в котором современники начали почитать прежде всего монаха, которому дали имя Алексий.

Этот постриг не только расставлял на правильные места небесные и земные ценности. Это был акт покаяния с большой буквы. Покаяние по-гречески - матенойа (métanoia), что дословно можно перевести как "умоперемена", действительное обращение. Он не имеет ничего общего с тем обывательским, ханжеским отношением к покаянию, которое так превосходно описал Николай Гумилев в своем стихотворении "Дон Жуан" (1909г.):

"Моя мечта надменна и проста:
Схватить весло, поставить ногу в стремя
И обмануть медлительное время,
Всегда лобзая новые уста.
А в старости принять завет Христа,
Потупить взор, посыпать пеплом темя
И взять на грудь спасающее бремя
Тяжелого железного креста!"

Покаяние императора в византийской традиции, как и князя в древнерусской, имело особое значение. Государь всех христиан сам был поданным Государя Небесного. Эти сложные отношения выразил от лица императора византийский поэт XI век Иоанн Мавропод в своей эпиграмме:

"Веленьем я Твоих перстов
стал господин Твоих рабов.
Меня ж, раба своих страстей,
Страшит Господский взмах плетей."

Исследователей давно привлекала загадочная мозаика X века в нартексе святой Софии Константинопольской, где безымянный император в позе придворного церемониального поклона - проскинесиса - припадает к стопам Христа. Греческий византинист Николай Икономидис (1934-2000) обоснованно предположил, что здесь изображен Лев VI, испрашивающий прощение, как за свой неканонический четвертый брак, так и за вмешательство в церковные дела. Наиболее убедительные параллели этому изображению действительно представляют византийские миниатюры к 50-ому псалму, начинающемуся словами "Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей...". Этот псалом, знаменитое "Miserere" - покаяние библейского царя Давида за совершенный им грех прелюбодеяния и убийства.Очевидно, мозаика в нартексе, указывающая образец для подражания, представляющая "императора кающегося" вообще, была символом не холодного церемониала, но горячего вываливания прощения. Она реально демонстрировала, кто хозяин в "доме Божием". Она каждый раз напоминала об этом хозяину земному, всякому византийскомй императору, который именно под ней проходил каждый раз, входя в храм.

Это было покаяние не только за персональные грехи. Для византийского императора это был плач об утерянной легитимности, ибо грех не только лишает человека звания христианина, изводя его вон из Церкви, но и лишает правителя законной власти, поскольку законная власть обретается лишь через признание того, что Церковь выше царства. Покаяние правителя, будь то император или князь, есть смиренное признание существующего миропорядка вещей, отказ от претензий на всеобщую власть, в том числе и на власть над Церковью, и признание над собой (в пределах разумной политики) власти церковного клира, заключающейся в праве "вязать и решить" человеческие грехи. Предсмертный постриг князя, который неоднократно вмешивался в дела Церкви и устами своих летописцев обвинял ее иерархов в медлительности, приводившей к восстаниям, был не только личным покаянием. Это было деяние, направленное на придание легитимности созданной Александром новой системы власти, основанной им новой династии Рюриковичей-Александровичей, которые могли надеяться на успех, лишь признавая главенство Церкви в вещах духовных. Не случайно на древнейшем изводе иконы князя Александра, ставшего иноком Алексием, святой держит в руках свиток со словами из книги Проповедника: "Братия моя, Бога бойтесь и заповеди его [соблюдайте]" (Екклесиаст 12: 13). "Братия моя" могла быть только княжеской братией, ибо в оригинале библейского текста стоит единственное число. Именно в этих словах, а не в чем-либо другом, заключалось истинное завещание святого князя, обращенное к наследникам его власти, если они, конечно, рассчитывали эту власть сохранить...

Неверно думать, что князь был канонизирован, признан святым, лишь в 1549 г., при митрополите Макарии. Тогда, в 1547 г. на архиерейском соборе, по инициативе князя Ивана IV, было лишь принято решение, чтобы богослужение в день его памяти 6 декабря отправлялось повсюду, в том числе и в Москве. Объехав накануне этих событий русские святыни, молодой князь был удивлен тем, что "новые чудотворцы", мы даже сказали – "новые русские чудотворцы", почитаются лишь там, где почивают их мощи. На следующем соборе, в 1549 г. служба иноку Алексию, его икона и житие князя Александра были обновлены иноком Рождественского монастыря Михаилом и получили соборное обсуждение и одобрение.

Почитание князя, ставшего иноком, должно было начаться сразу и именно во Владимире, вокруг его гроба. Потому и не кажется странным, что первым днем его памяти стал не день его кончины, а день его погребения в монастыре Рождества Богородицы, неофициально ставшей главной архимандритией Российской митрополии. Отсюда и усвоенная князю роль солнца не всей Русской земли, а лишь ее суздальской части. Почитание было определенно связано и с нетленностью княжеского тела, которое всегда удивляло русского человека и было для него, пусть и вопреки церковной традиции, признаком святости. Об этом свидетельствует и сообщение летописца о страшенном пожаре во Владимире, уничтожившем город и его святыни 23 мая 1491 г., когда монастырский храм Рождества весь выгорел изнутри: "И тело великого князя Александра Невского сгоре, понеже бо в теле лежаше и наверху земли положен".

К 1380 г. его почитание в этом городе уже вполне сложилось. Накануне Куликовской битвы местный пономарь видел, что свечи у княжеского гроба зажглись сами собой, а вышедшие из алтаря два честные старца позвали князя на помощь своему правнуку – Дмитрия Ивановичу, как некогда к нему поспешили святые Борис и Глеб на Ижору. Кстати, то, что Дмитрий был правнуком Александра, позволяет нам, скорее всего, датировать основную редакцию жития временем правления этого князя. В тексте, после освобождения Пскова от власти рыцарей, Александр вдруг обращается к псковичам, неожиданно говоря о себе в третьем лице: "О, невегласи-псковичи! Если забудете это до правнуков Александровых, то уподобитесь иудеям, которых питал Господь в пустыне..., но забыли ... они и Бога своего, избавившего их от плена египетского". Фраза явно предназначалась северно-русским народоправствам, находившимся в сложных отношениях с героем Куликовской битвы. События, как свидетельствовали очевидцы, повторились через почти 200 лет. Инок Рождественского монастыря Антоний в 1571 г. во время нашествия на Москву войска Девлет-Гирея видит святых Бориса и Глеба, которые спешились со своих коней, вошли в храм и разбудили спящего князя со словами "Востани, брат наш, да ускорим на помощь сроднику нашему царю Ивану". Забрав по пути покоящихся в Успенском соборе владимирских князей и из Ростова – Петра, царевича Ордынского, небесное воинство устремляется по стены московского Кремля.

Уже неоднократно отмечалось, что с наступлением Московского царства княжеская святость, столь характерная для Древней Руси, иссякает. Это впрочем, доказывает, что, как и в Византии, канонизация правителя здесь не имела ничего общего с освящением власти. Нет здесь и прославления политических и национальных заслуг князя: Церковь Небесная, в отличие от церкви земной – вне нации и политики. Однако эта святость не сводиться к личной праведности. Княжеская святость в некотором смысле была святостью "заместительной": князья словно представали в месяцеслове своих многочисленных безымянных поданных – мирян, безвестная жизнь который на оставляла им шанса на народную славу, а следовательно и на официальную святость. Широкая известность княжеских деяний представляла тем гораздо больше возможностей получить "корочки" небесного Царствия еще на земле. В их святости стоит видеть отражение и христианского почитания предков, тем более именитых, и общее представительство мирской святости, и общее служение, в идеале направленное на всеобщее благо. Социальная миссия князя в обществе, границы которого совпадали с границами Церкви, была одновременно и христианским служением. Он воспринимался как защитник от нашествия иноплеменных и междоусобных браней. Он был вершитель скорого и правого суда, покровитель неправедно обидимых сирот и вдов и наказатель обидящих. Его меч, который он, по слову апостола Павла, носил "не напрасно" (Рим.13: 4) был обоюдоострым, как тот "пламенный меч обращающийся", который держал в руках Херувим, ограждающий Едемский сад от человеческих поползновений (Быт. 3: 24). Клинок князя должен был поддерживать "наряд" в своей стране и порядок на ее границах. Надо ли говорить, что князья зачастую злоупотребляли своим "правом меча"?

Как раз во второй половине XIV в. у Александра появляется прозвание "Невский" как дань обострившимсяк этому времени русско-шведским отношениям: военный эпизод на Неве стал знаковым. Униженное состояние страны искало способ возвыситься в собственных глазах, в том числе и с помощью воспоминаний о былых победах, как возможном залоге побед будущих. Монашеская кончина князя была забыта, на первое место вышли его воинские подвиги и достоинства, о которых говорилось в житии: красота Иосифа, сила Самсона, премудрость Соломона, храбрость и воинская удача Веспасиана, Давида и Иисуса Навина, чудесная победа царя Езекии над Сеннахиримом.

Это почитание воинской ипостаси князя началось все же не в Московской Руси, а в Руси Новгородской. Но здешний летописец именует князя не Невским, а Храбрым, не привязывая его дружинные доблести к конкретному событию. Говоря о княжеской кончине и его заслугах, новгородец XIII в. обращается с молитвой не к князю, а к Богу за князя: "Даи Господи милостивыи видети ему лице Твое в будущии век, иже потрудися за Новгород и за всю Руськую землю". Через сто с лишним лет княжеское житие будет включено влетопись, а выше цитированный текст будет отредактирован: "Даи Господи миосердыи ведети ему лице Твое в будущии век съ всими угодившими сице же и за Новгород и за всю Русскую землю живот свои отдавая". Характерно, что житие, где князь уже свят, будет заимствовано в новгородскую летопись из промосковского, митрополичьего свода, тогда как в самой летописи, прямо вслед за житием новгородец будет молить Бога еще только даровать князю жизнь вечную.

Митрополит Кирилл назвал князя солнцем земли суздальской, новгородский летописец, хоть и имел все основания не любить князя, говорил о его общерусских заслугах. В тоже время, когда летописец молится о прощении княжеских грехов, формулы договоров Новгорода с князьями, заключенные спустя всего несколько лет после кончины святого, еще помнят, в чем именно князь должен быть прощен Богом. Договариваясь с князем Ярославом о конституции его правления в 1266 г. Новгород предостерегает своего суверена от того, чтобы быть похожим на брата: "А что брат твой Александр деял насилие над Новгородом, а того, княже, отступися, а что было отъял брат твои Александр пожне, то ти, княже, не надобе". Новгород сумел подняться над общинными обидами, и включить повесть об Александре в свое летописание в середине XV в., хотя именно с "корпоративными", как бы мы сегодня сказали, интересами были связаны истоки почитания этого князя в Новгороде, зафиксированные в повести о воинской доблести и переданные впоследствии Суздальской земле.

Особая роль святых Бориса и Глеба в Невской битве и ратные подвиги бояр Гаврилы Олексича, Збыслава Якуновича и Мишы, которые все как один принадлежали к боярам, проживавшим на Прусской улице, заставляет вспомнить, что Борисоглебский храм в Детинце тоже был связан с прусским боярством. Очевидно, именно в этой дружинной среде после боя на берегах Ижоры начал слагаться образа князя, уподоблявшегося Александру Македонскому, Ахиллу и Дигенису Акриту, и превратившийся потом в образ святого. Но как бы то ни было, Александр изначально не был святым для дома святой Софии. Несмотря на то, что его почитание имело новгородские корни, по-настоящему оно пришло в Новгород только вместе с Москвою и ее влиянием, впервые – в середине XVв., окончательно – в середине XVI в.

Не стоит думать, что лишь профессионализм князя Александра как военачальника послужил для прушан поводом к его почитанию. Вспомним, что именно в новгородской летописи в XV в. появляется фраза, напрямую отсылающая нас к Евангелию, о том, что князь потрудился за Новгород и Руси, "живот свой отдавая": "Нет большей той, любви, как если кто положит жизнь свою за други своя" (Ин.15: 13). Здесь же мы находим не только вставленную в житие в Суздале цитату из пророка Иасия, где говорится, что князья святы по избранию Божию. Но для Новгорода он был важен тем, что не позволял обижать сирот и вдов. Фраза ритуальная, но важная для понимания того, почему средневековье так чтило свои правителей. Святость князя была не только следствием его сакральной избранности, но и проистекающего из этой сакральности выполнения им социальных функций, обязанностей общественного регулятора.

К тому же, воин в Древней Руси был больше, чем воином, но исполнителем особой миссии, которую бы мы сегодня назвали христинизаторской. Древнерусская дружина была носителем особого сознания, определенным образом в контексте своего времени понятых христианских идеалов. Новая вера пришла на Русь именно через воинское сословие. В молитвенных надписях-граффити на стенах древнерусских храмов лишь воины и священники указывали свою профессию, которые в сознании тогдашнего общества были сопоставимы. Сегодня нам кажется странным, что кто-то когда-то ценил в христианине именно его воинские качества, умение защищаться и нападать, умирать и убивать. Но то было другое время и другая эпоха. Воины Христовы ощущали свою ответственность за ту веру, которую им приходилось распространять и защищать, за тех одной с ними веры людей, которые доверили им свои жизни. Они, как и князь, помнили, что Бог не в силе, а в правде. Христианское средневековье без ханжества относились к насилию и кровопролитию, до которого вольно или вынужденно опускались христиане. Одно из посланий царя Ивана IV князю Андрею Курбскому упоминает Константина Великого и Федора Ростиславича Смоленского, которые, несмотря на убийство своих сограждан и собственного сына, "во святых причитаются". Современники князя Александра, не греша против христианской совести и духа эпохи, могли почитать в нем не только смирение инока, но и дерзновение воина.

Эпоха христианского воинства ушла вместе с появлением официальной идеологии Московской Руси и ее "христолюбивого воинства". Христианское служение дружинника оказалось размыто потоками христианской риторики. Эти потоки вновь берут свои истоки в событиях XIII в. Похоже, что одним из слагаемых почитания князя в Северо-Восточной Руси стало участие митрополита Киевского Кирилла (1250-1274), его сподвижника и, наравне с татарами, создателя новой идеологии русской государственности. Если завоеватели, создав иерархический порядок и условную зависимость и научив московских князей правильно считать доходную часть налогообложения, заложили основы русского феодализма, то духовный пастырь укрепил эту систему "старейшинства в князьях", справедливо посчитав, что его место не там, где ему указано быть Константинопольским собором – в Киеве, а там, где ныне, по монгольскому указу, надлежит быть "городу царя и синклита" - во Владимире. Даже фактически не перенося свою резиденцию из Киева во Владимир, он определенно связал судьбу митрополичьей кафедры с Северо-Восточной Русью, ставшей уделом великих князей. Формальности за него завершили митрополит Максим и митрополит Алексий, первый из которых в 1299 г. перевел свою канцелярию во Владимир, а второй в 1354 г. добился официального признания это акта от долго сопротивлявшегося Константинополя, с тем, правда, условием, чтобы титул митрополита по прежнему оставался "Киевский".

Александр, воспринявший навязанную завоевателями систему социально-политических и экономических отношений и завещавший ее потомкам, может быть по праву назван "отцом русского феодализма". К тому же он первый на Руси на своих печатях, стал помещать изображение конного война с мечом. Этот всадник не был рожден восточно-христианским искусством. Князь, как и тогдашняя Русь, восприняла его из культуры Латинской империи, возникшей на развалинах Византии после IV Крестового похода в 1204 г. Это не было изображением его небесного покровителя, это был европейский рыцарь, уподобившийся античному герою – Александру Македонскому. С помощью Александра и его европейских современников всадник стал традиционным символом власти европейских государей, "погоней" польских королей и литовских князей, "ездецом" и "копейщиком" князей московских, прописавшимся впоследствии на российском гербе в качестве святого Георгия-Победоносца. Из смиренного инока и храброго христианина Александр начал превращаться в человеческом сознании в основателя могущественной империи, ее покровителя и защитника. Священная и священническая роль правителя во все времена, будь-то ветхозаветные цари, франкские короли-целители или византийские императоры, сопровождала их всегда. Об этой миссии древнерусских князей, перенятой на Руси от родовых традиций, библейского наследия и византийского содружество, со ссылкой на пророка Исайю, упоминает и автор древнего жития Александра. Московскому царству нужен был персонаж, похожий на "отца-основателя". Князь как нельзя лучше подходил на эту роль.

Из агиологии образ Александра переходит в идеологическое измерение. Оправдывая гражданскую войну и обличая обычаи новгородцев – "окаянных смердов-изменников", великокняжеский летописец в 1392 г. в связи с очередным столкновением Новгорода и князя Василия Дмитриевича из-за "черного бора" и митрополичьего суда, ловко пользуется историей конфликта между Александром Ярославичем и горожанами, патетически восклицая: "Таков бо есть обычай новгородцев: часто правают ко князю великому и паки рагозятся. И не чудися тому: беша бо человецы суровы, непокориви, упрямчиви, непоставни. Кого от князь не прогневаша, или кто от князь угоди им, аще и великий Александр Ярославич не уноровил им?".

Начиная с XVI в., особенно в связи с установлением князю соборной общерусской службы, среди достоинств Александра оказались востребованы именно достоинства правителя. Князь добровольно стал иноком, но поверх монашеского облачения на него упорно стремились надеть княжескую мантию. Степенная книга славит в нем "смиренную мудрость" - мудрую осторожность, которая, избегая конфликтов с Ордой, позволила князю заложить фундамент Третьего Рима.Это удалось совершить, заимствовав образ князя в свою идеологию, продолжателю, а не разрушителю дела Московской Руси – царю Петру Великому. В 1711 г. он закладывает Александро-Невскую лавру при впадении Черной речки в Неву, нам том месте, где, как полагали некоторые в XVIII в., и произошла Невская битва. С того же времени в Петербурге начали помпезно праздновать и день памяти князя-инока – 6 декабря. Но царю был нужен свой князь, а не инок. 30 август/12 сентября 1724 г. завершилось торжественное перенесение остатков Александровых мощей из Владимира в Петербург. Именно этот день стал главным праздником князя в северной столице, у которой, вслед за братьями апостолами Петром и Андреем, появился персональный святой покровитель.

Поскольку день перенесения мощей был специально совмещен с годовщиной окончания Северной войны, то можно было подумать, что новый святой был призван на оборону северных рубежей Руси и "отсель" должен был "грозить шведу". Но князь был призван, судя по всему, для иного. Благодаря Ю.М.Лотману и Б.А.Успенскому мы привыкли считать, что, основывая "град святого Петра", Петр Великий создавал свой "Третий Рим" как продолжение Новгорода и противника Москвы, о чем могло бы свидетельствовать и перенесение в новую столицу мощей новгородского князя. Другой знаток русского духа А.М.Панченко, посчитал, что образ князя и посвящение первого городского храма – Троицкого собора, должны были соответствовать другому севернорусскому городу - Пскову, которому князь был не чужд и на который якобы ориентировался царь. Были высказаны гипотезы и о том, что почитание национального святого - князя Александра, как и культ апостола Андрея, просветителя Руси и основателя церкви Константинополя – Нового Рима, должны были стать противовесом уже слишком европоцентричному и романофильскому образу апостола Ветхого Рима – святого Петра, которому был вручен новой город. Но, похоже, что царю Петру удалось собрать под северным небом духовных основателей всех мыслимых Римов – первого, второго и третьего. В своем созидании он ориентировался на единственно для него существовавший "Третий Рим" - его Москву.

Царь назначил князя Александра в святые новой столицы как основоположника Московского царства со всеми его идейным и политическим своеобразием и как прародителя рода московских князей. Мы совершенно упускаем из виду, что торжество перенесения мощей было не случайно назначено на день памяти святого князя Даниила Московского, заложившего основу могущества московского дома, но оттесненного новым праздником на вторые роли в петербургском месяцеслове. Троичное посвящение соборного храма Санкт-Петербурга, как и главной церкви Александро-Невской лавры, должно было воскрешать в памяти не псковскую "Троицу", а Сергиев монастырь "у Троицы", Троице-Сергиеву лавру, ставшую символом политического единства России, собранной вокруг Москвы, по образцу троичного единосущия, находящего свое ипостасное бытие в Боге-Отце, как империя находит свое единство в "Отце Отечества". Александр Невский был приведен Петром на Русский Север, как когда-то его идеологизированный образ – книжниками московских князей для укрепления Империи, расширения ее границ и их утверждения на Балтике. С Александром Невским на берега Невы пришел не Новгород, а Москва. Все, что мы знаем о князе и Новгороде, говорит о вторичности княжеского почитания в этом городе, как и о том, что он не новгородский, а антиновгородский князь.

Еще до перенесения мощей, 15 июня 1724 г. Святейший Синод запретил писать князя на иконах в его иноческим чине, а потребовал делать это в одеждах великокняжеских - в латах и в горностаевой мантии. Это сразу же было воспринято как "добро" на десакрализацию образа князя: тут же появляются его светские портреты-парсуны, где он представлен уподобленным польско-литовским магнатам, как это мы видим на протрете XVIII в. кисти Федора Лысова из Рязанского Государственного художественного музея. Через год в 1725 г. был утвержден новый орден - орден Александра Невского. Империя постаралась освободить князя от несвойственного ему образа смиренного инока, за что его любила Древняя Русь, окончательно превратив его в воителя и правителя, а его имя стало особым знаком, отмечающим династию Романовых. В течение XVIII–XIX вв. в Петербурге в честь благоверного князя было освящено 58 престолов и построено 9 часовен.

Советская эпоха вновь постарался приспособить святость князя к своим нуждам. Ее конструкторы заново переписали историю в собственных целях. Образ князя все более терял свое христианское качество быть солью земли, становясь пресным и черно-белым. Собственно, после отказа новой власти от жития, иконы и мощей, вскрытых и конфискованных 12 мая 1922 г., князь на некоторое время был объявлен кровопийцей и представителем ненавистной монархии. За ним остался лишь образ полководца, готового идти в бой, когда его пошлет "страна родная" и поведет "первый маршал", или "Сталин даст приказ". Этот образ пришел в жизнь советского народа в 1938 г. вместе с лицом Николая Черкасова в фильме Сергея Эйзенштейна, и закрепился в княжеском профиле, навеянным тем же фильмом, на новом советском ордене Александра Невского, учрежденном 29 июля 1942 г. Тогда же православным "позволили"сдать деньги в Фонд обороны на создание танковой колонны в честь героя Куликовской битвы и эскадрильи "сталинских соколов", которую планировали назвать именем Александра Невского. 30 декабря 1942 г. митрополит Николай (Ярушевич) призвал православных жертвовать, а 3 февраля 1943 г. уже проинформировал "отца всех народов", что деньги собраны и перечислены. Тиран решил, что одних танков с Церкви будет достаточно, и поблагодарил ее за "строительство танковой колонны имени Дмитрия Донского". Похоже, что эскадрилья так и не взлетела с аэродромов церковно-государственных проектов, но ее имя было выбрано грамотно, что бы возбудить религиозно-патриотическую ревность.

Для верующих советской эпохи благоверный князь был символом исторических заслуг Российской Церкви перед народом и государством, действенным напоминанием коммунистическим властям о той пользе, которую верующие могут принести стране и обществу. Князь бы немым укором атеистической политике властей, которые за невозможностью гнать Христа преследовали христиан. Для официальной патриархии это имя было своеобразной ширмой "советского патриотизма", позволявшей иерархии жить лучше, чем весь остальной церковный народ. Наверное, поэтому второе обретение мощей благоверного князя 3 июня 1989 г. в тогда еще Ленинграде было первым в долгой череде возвращения святынь в литургическую жизнь православных общин. Сохранившиеся частицы мощей, возвращенные в Александро-Невскую лавру из запасников Государственного музея истории религии, были, очевидно, еще в 1916 г. подготовлены к эвакуации из Петрограда в Вологду и запечатаны печатью управляющего Тверской епархии. В таком виде они и были изъяты властями вместе с серебряной ракой XVIII в., хранящейся ныне в Государственном Эрмитаже.

Вместе с возвращением мощей началось возвращение верующим в СССР их прав, что сопровождалось попыткой вновь сделать князя бойцом идеологического фронта. Этому во многом способствовала эйфория самой патриархии, вызванная стремительным процессом социально-политической реабилитации. В том же 1989 г. впервые за крестным ходом 12 сентября в Лавре присутствовали кавалеры советского ордена Александра Невского, которым по окончании службы Ленинградский митрополит Алексий (Ридигер) вручал на ступенях Троицкого собора красные гвоздики. Теперь сентябрьский праздник в Петербурге соединяет в себе крестный ход и военный парад, ставит вместе на трибуну священников, политиков и генералов, предстоящих новой конной статуе Александра Невского на соименной ему площади. Этот "всаженный на конь" князь, как и иконография синодальной эпохи, является своеобразным "иконоборчеством", вызовом не только иноческому образу, добровольно принятому Александром, но и изяществу привычных для петербургской культуры памятников, запечатлевших императоров верхом на коне – этот уже пятый. Открытый 9 мая 2002 г., памятник был изготовлен по проекту скульптора В.Козенюка, который выиграл конкурс еще в 1997 г. Эта статуя была предпочтена более традиционному и даже в чем-то богословскому образу князя, созданному В.Горевым, где князь со взглядом инока вкладывал свой меч в ножны, словно размышляя о том, как правильно им вопользоваться. 24 мая 2003 г. именно этот памятник был поставлен в Усть-Ижоре на месте Невской битвы. Мощи святого князя постоянно отправляются в путешествия, становясь средством демонстрации нового единства церкви и государства.

Сегодня святого, как и в эпоху позднего средневековья и нового времени, пытаются заставить выступить в роли священного покровителя, гениального правителя и талантливого полководца страны, совмещающей имперскую атрибутику и советскую символику. Именно в этой атмосфере евангельская фраза "Все, взявшие меч, мечом погибнут" (Мф. 26: 52) превращается в свою противоположность: "Кто с мечем к нам придет, от меча и погибнет". Не случайно именно Александр Невский был предложен "союзом православных граждан" в сентябре 2008 г. в качестве святого покровителя ФСБ. Меч из уст Александра плавно перекочевал нащит эмблемы "органов ВЧК-КГБ". И не случайно на регулируемом политтехнологиями голосовании конкурса "Имя России. Исторический выбор -2008", созданным при поддержке Института российской истории, Александр достаточно быстро сменил Сталина. Похоже, для организаторов Сталин – это просто Александр Невский сегодня. Князь становится для политиков одним из немногих связующих звеньев между досоветской, советской и постсоветской Россией, сочетающей сталинский гимн и романовский герб, воплощая идею политической преемственности от эпохи средневековья.

Если раньше агиография, постоянная шлифуемая идеологией, влияла на научную историографию, то сегодня историческая наука пытается снабдить академическим аппаратом политическое мифотворчество. Это неестественное смешение святости и светскости призвано убедить христиан в том, что у Церкви и Империи одинаковые цели, и что высшее предназначение христианина - благо этой Империи. Но именно это опровергает жизнь и житие святого благоверного князя Александра Невского. Во все времена общество старалось забыть, что именно сделало князя святым, пытаясь объяснить эту святость с точки зрения сиюминутных потребностей и в меру собственного разумения...

Стоит попытаться понять еще раз, что именно почитали в Александре Храбром его современники, духовные ценности которых могли носить преходящий характер, и что в его святости соответствует вечным ценностям Евангелия. Еще Г.П.Федотов задавался вопросом: "Как отделить вечную идею служения князя своим людям от случайной и исторически всегда спорной ее реализации?" Сквозь пелену общественных, государственных, дипломатических, полководческих заслуг князя, иногда истинных, иногда мифотворных, мы должны усмотреть, что роднит его со Христом, ибо святость есть родство с Богом.

Признание святости князя не есть канонизация его политики, не есть признание его деяний образцом для подражания, годной для любого христианского правителя. Не за создание Империи его стали почитать в конце XIII в., когда никакой империи еще не было. Любители рассматривать Россию не как часть Европы, а как Азиопу, говорили о его "подвиге брани на Западе и подвиге смирения на Востоке", которые имели одну цель: "сохранение православия как нравственно-политической силы русского народа". Только евразийцы могли приписать русской истории несусветную глупость: "Вхождение северной Руси в татарское царство приобщило ее к мировой истории".

Для создания все той же Империи – добавим мы. Получается, что Александр, который предпочел изготовленную в Орде шапку Мономаха папской тиаре, предвосхитил выбор византийцев, которым через 200 лет пришлось метаться между той же тиарой и турецкой чалмой. Астольф де Кюстин был поражен такой "русской святостью". Он напишет: "Александр Невский - образец осторожности; но он не был мучеником ни за веру, ни за благородные чувства. Национальная церковь канонизировала этого государя, более мудрого, чем героического. Это - Улисс среди святых". Александр действительно почитался современниками не за то, что для некоторых был Одиссеем Средневековья.

Честное прочтение источников показывает, что князь не был "защитником православия", противостоящим унии православным государем в том виде, в котором его хотят ввести в историю. Он был православным, но пользовался латинской символикой, разрешал строить латинские храмы, общался с латинянами и воевал с ними лишь тогда, когда они пытались нарушить установленные международным правом границы. Об этом он говорит Богу, обращаясь к Нему со своей молитвой: "Боже хвальный и праведный! Боже великий и крепкий! Боже предвечный, сотворивый небо и землю и поставивый пределы языком, жити повелеваяй, не преступая в чужия части". Лишь потом в тексте в качестве противника святого князя появляется "гордый варвар, похваляющийся разорити святую веру православную". Общеизвестно, что в то время не существовало ни масштабной западной угрозы, ни далеко идущих планов глобализацииРуси на латинский манер.

Так что же святого в человеке, который сотрудничал с оккупантами своей Родины, переписывался с ее недругами, которые якобы "спали и видели", как Россия окажется под папским паллиумом, "деял" насилие над Новгородом, отдавал приказы калечить своих политических противников и чей образ был использован для создания антихристианской по духу государственности? Наверное, сам человек, которого историки пытаются вывести за скобки.

Воинская храбрость и княжеская миссия, рассматриваемые современниками как христианская добродетель и направленные на защиту ближнего, конечно же, важны для понимания святости Александра. Но не они является решающими для вечности.

Конечно, нетление его останков, ставших мощами и уничтоженных пожаром 1491 г. способствовало его почитанию. Но даже в глазах массового сознания это лишь следствие, а не причина.

Странной была и его смерть по возвращении из Орды. На Руси всегда любили невинно убиенных и страстотерпцев. Но то, что было привлекательным для людей, не всегда являлось оправданием в глазах Божиих.

Не исключено, что сам князь, по обычаю людей своего времени занимался гимнографией и писал песнопения и молитвы, одну из которых донесло до нас его житие. Это тоже могло лечь на весы его почитания, но писали многие, да не все святы...

Вспомним, что современники почитали его блаженным и благоверным. Блаженство, усвоенное князю, зависело от странностей его жизни. Похоже, что князь, как и его жизнь - и у нас есть достаточные основания полагать именно так - был необычен и чуден, а следовательно странен и тем свят для мира, в котором он жил. Потому-то мир постоянно и пытался наделить его не небесными, а земными заслугами, приспосабливая его образ к похотям века сего. Но князь постоянно нарушал, казалось бы, раз и навсегда, определенный ему эти миром путь: неминуемая смерть зимой 1230или 1251 г., "всегда второе" место в семейной иерархии, пожизненное великое княжение, не только со вторым, но и с третьим сроком, которое из-за скоротечности земной жизни вдруг сменилось великой схимой.

Благоверие князя не было связано с его "антилатинской позицией". Оно было той верой, которая могла выдержать все мерзости века сего, не исчезнуть, не убежать в страхе от тех подлостей и грехов, которые творили как самкнязь, так и люди, ему современные. И раз эта вера могла все это вынести, стало быть, это и была настоящая, благая вера.

В то время знали, что "несть человек, иже жив будет и не согрешит", как говорится в заупокойной службе. Но так же твердо знали то, что знал и сам князь из молитв на праздник Пятидесятницы: "Тебе Единому согрешаем, но и Тебе Единому служим". Кажется, перед смертью, своим поступком, превратившим его из князя в монаха, он именовал себя, вторя Евангельским словам, "неключимым рабом", то есть бесполезным слугой. Ибо он сделал, что смог, и что должен был сделать, не более. Наверное, он умел оценивать себя трезво...

Получается, что этот князь сумел сочетать в себе храбрость христианского воина и трезвость христианского монаха. И это то главное, что по достоинству было оценено современниками и должно быть осмыслено потомками. Эти ясность и трезвость княжеского сознания, проявившаяся в предсмертном поступке, для нас и должны быть важнее всего. Они позволяли ему понять, что его собственное княжеское служение ничуть не почетнее и не важнее, чем труд того "гробокопателя" Станилы, которому архиепископ Спиридон поручил погребать в скудельнице тела новгородцев, ставших людоедами страшной зимой 1230-1231 г. Именно эти качества князя, а совсем не те княжеские качества, что ему сегодня ставят в заслугу политтеологи и политтехнологи, дают ему право быть у Бога в сонме святых....

Литература:

Александр Невский и история России. Новгород, 1996.

Андреев В.Ф. Александр Невский и Новгород // Средневековая и Новая Россия. Сборник научных статей. СПб., 1996. С. 244-254.

Бегунов Ю.К. Житие Александра Невского в составе Новгородской I-ой и Софийской I-ой летописей // Новгородский исторический сборник. Вып.9. Новгород, 1959.

Вернадский Г.В. Два подвига св. Александра Невского // Евразийский временник. Кн. IV. Прага, 1925.

Горский А.А.Два "неудобных факта" из биографии Александра Невского // Александр Невский и история России. Новгород, 1996.

Горский А.А. "Всего еси исполнена земля русская...". Личность и ментальности русского средневековья. М., 2001.

Гумилев Л.Н. Древняя Русь и Великая степь. М, 1989.

Данилевский И.Н. Русские земли глазами современников и потомков (XII-XIV вв.). М., 2001.

Дегтярев А.Я. Место битвы изменить нельзя? // Клепенин Н. А. Святой благоверный и великий князь Александр Невский. Ред. Ю.В.Кривошеев, Ю.В. Сандулов. Славянская библиотека. СПб: Алетейя, 2004.

Долгов В. Сквозь темное стекло. Александр Невский перед судом истории // Родина. российский исторический иллюстрированный журнал. 2003.№12.

Домбровский Д. Из исследований генеалогии смоленских Ростиславичей: была ли дочь Мстислава Мстиславича матерью Александра Невского? (Возвращение к проблеме) // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2004. №2-24. Июнь.

Егоров В.Л. Александр Невский и Чингизиды // Отечественная история. 1997. № 2.

Клепенин Н. А. Святой благоверный и великий князь Александр Невский. Ред. Ю.В.Кривошеев, Ю.В. Сандулов. Славянская библиотека. СПб: Алетейя, 2004.

Климов П. Иконография св.Александра Невского в русской церковно-монументальной живописи XIX- началаXX вв. // Журнал любителей искусства. 1997. №. 8-9.

Князь Александр Невский и его эпоха: Исследования и материалы. СПб., 1995.

Кривошеев Ю.В. Александр Невский и его время: Русь и монголы // Клепенин Н. А. Святой благоверный и великий князь Александр Невский. Ред. Ю.В.Кривошеев, Ю.В. Сандулов. Славянская библиотека. СПб: Алетейя, 2004.

Кучкин А.В. Александр Невский – государственный деятель и полководец средневековой Руси // Отечественная история. 1996. № 5.

Кучкин А.В. К биографии Александра Невского // Древнейшие государства на территории СССР. 1985 год. М., 1986.

Кучкин В.А. О дате рождения Александра Невского // Вопросы истории. 1986. № 2. С. 174-176.

Кюстин де А. Россия в 1839 году. М., 1996.

Лабутина И.К. Историческая топография Пскова в XIV-XVвв. Отв. ред. В.В.Седов. М., 1985.

Литвина А.Ф., Успенский Ф.Б. Выбор имени у русских князей в X-XVI вв. Династическая история сквозь призму антропонимики. М., 2006.

Лотман Ю.М., Успенский Б.АОтзвуки концепции "Москва-третий Рим" в идеологии Петра Первого // Художественный язык средневековья. М., 1982.

Масленицын С.И. Икона "Богоматериа Федоровской" 1239 г. // Памятники культуры. Новые открытия. 1976: Письменность, искусство и археология. М., 1977.

Памятники литературы Древней Руси. XIII век / Пер. В.И. Охотниковой. М., 1981.

Пашуто В.Т. Александр Невский. М., 1975.

Романив В.И. Князья, общины монголы в Ростово-суздальской земле в середине XIIIв. // Клепенин Н. А. Святой благоверный и великий князь Александр Невский. Ред. Ю.В.Кривошеев, Ю.В. Сандулов. Славянская библиотека. СПб: Алетейя, 2004.

Рыкин П.О. Дуальная система власти на Руси при Александре Невском (антропологический подход) // Клепенин Н. А. Святой благоверный и великий князь Александр Невский. Ред. Ю.В.Кривошеев, Ю.В. Сандулов. Славянская библиотека. СПб: Алетейя, 2004.

Сазонов С.В. Монашеское имя Александра Невского и традиции монашеского имянаречения в средневековой Руси // Сообщение Ростовского музея. Вып.VI. Ростов, 1994. С.16-24.

Соколов Р.А. Александр Невский: панорама новейших мнений // Клепенин Н. А. Святой благоверный и великий князь Александр Невский. Ред. Ю.В.Кривошеев, Ю.В. Сандулов. Славянская библиотека. СПб: Алетейя, 2004.

Федотов А.С. Храмы во имя святого благоверного великого князя Александра Невского в XIX-XX вв. Хроника возведения, заказчики и стили // Петербург и Россия. СПб., 1997.

Федотов Г.П. Святые Древней Руси. М., 1991.

Феннел Д. Кризис средневековой Руси. 1200-1304. М., 1989.

Хитрово М.Святой благоверный великий князь Александр Ярославич Невский. Подробное жизнеописание с рисунками, планами и картами. СПб., 1992. 1 –ое изд., М., 1893.

Шенк Ф.Б. Русский герой или фантом? Заметки к истории почитания Александра Невского // Родина. Российский исторический иллюстрированный журнал. №12. 2003. С.91-93.

Шляпкин А.А. Иконография святого благоверного великого князя Александра Невского // Записки Отделения русской и славянской археологии. Т.XI. Пг., 1915. С. 82-102.

Янин В.Л. Некрополь Новгородского Софийского собора. Церковная традиция и историческая критика. М., 1988.

Янин В.Л. Новгородские посадники. Изд.1-ое. М., 1962; Изд.2-ое. М.., 2003.

Янин В.Л. Очерки комплексного источниковедения. Средневековый Новгород. М., 1977. С.122-135.

Янин В.Л. Средневековый Новгород. Очерки археологии и истории. М., 2004.С.245-253

Янин В.Л. Церковь Бориса и Глеба в Новгородском Детинце (О новгородском источнике Жития Александра Невского) // Культура средневековой Руси. Посвящается 70-летию М.К.Каргера. Л., 1974. С.88-93.

Первый вариант опубликован в альманахе "Чело", Великий Новгород, 2007. №1. С.11-25.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования