Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

М.И.Синельников. Элиф, Лам, Мим... Вступительное слово к книге "Незримое благословенье. Исламский Восток в русской поэзии". [ислам]


Читал я сладостный Коран...

А. С. Пушкин

Столетиями пути Ислама, приходившего в предгорья Кавказа, а затем и на берега Волги с берегов Тигра и Евфрата, пересекались с путями византийско­го Православия и хазарского Иудаизма. Все религии Откровения проникали в языческую душу заповедной Евразии и склоняли её к неизбежному выбору. Во всём ощущалась воля Провидения, и всё же как часто по той же воле в ход истории вмешивался случай!

Великий историк-востоковед Василий Бартольд заметил, что если бы по­следнему русскому князю-язычнику Святославу было суждено задержаться на завоёванных берегах Каспия, то русы, несомненно, покорились бы мощи и обаянию исламской культуры. Но позвала на помощь Болгария, начался зна­менитый дунайский поход. Теперь всё затмевало сияние константинополь­ской Святой Софии. А ведь судьба Руси могла быть совсем иной... Да и сын Святослава Владимир, крестивший Русь и ставший князем "равноапостоль­ным", решился не сразу. Слал послов в земли Ислама, расспрашивал мусуль­ман об их вере, думал, взвешивал, держал совет с мудрецами.

Один из русских исламоведов начала прошлого века задавался вопросом: "...Можем ли мы, славяне, считать Ислам экзотичным, когда судьба так тесно сплела нас с мусульманским миром?".

Но ведь Ислам присутствовал, к тому же не только на границах Империи, он жил рядом, обитал в общем доме. Перелистывая справочник русских фа­милий тюркского происхождения, то и дело встречаешь святые и славные имена русской культуры: Аксаковы, Тургеневы, Хомяковы, Рахманиновы, Карамзины, Чаадаевы... Список бесконечен. Всё это - потомки тюркской зна­ти, переселившиеся в Москву из Орды, переменившие веру, сохранившие, однако, сокровище "прапамяти". Здесь будет естественным и простое пред­положение: процесс перехода бывал взаимным... Русь столетия воевала с му­сульманами - с обитателями Великой Степи и Кавказа, с Турцией, Ираном, среднеазиатскими ханствами. Но и в дни войны и в дни мира желание узнать жизнь соседей, постичь их веру было непреодолимо.

Породнение шло исподволь, шло и осознанно, и по наитию. Как негадан­ная золотая нить вступает в седое и серебряное северное кружево, так восточ­ная метафора срасталась с русским словом.

В XV веке предприимчивый русский купец Афанасий Никитин совер­шил удивительное, героическое по количеству невзгод и приключений пу­тешествие, история которого поведана в повести "Хождение за три моря", записанной по пути домой, на смертном одре. Всё смешалось в горячечном сознании умирающего странника: путевые картины и упоминания право­славных праздников перемежались видениями индийских храмов и непре­станным повторением мусульманских молитв... В каком-то смысле так быва­ло и в поэзии. Конечно, ход русской жизни на протяжении веков определялся православным календарём, и словесность российская вдохновлялась идеала­ми Христианства, но из ряда влияний исламская - пожалуй, сильнейшая по мощи и убедительности.

Непрерывное давление, воздействие исламской духовности на русскую лирику более значительно, чем могло бы показаться по неосведомлённости. Родственный огненному пафосу ветхозаветных пророков, пламень Корана окрылял больших русских поэтов.

Восемнадцатое столетие, эпоха просвещённого абсолютизма, - время пер­вых попыток государственной веротерпимости, когда на русский язык впервые переводится Коран. Случайно ли, что первым русским поэтом, который заго­ворил об Исламе уважительно, был Гавриил Державин, гордившийся происхо­ждением от золотоордынского мурзы Багрима и проведший детство в Казани? С младенчества в сознании одного из величайших наших поэтов сроднились русское христианское и татарское мусульманское бытие. И недаром автор "Видения мурзы" обещал Екатерине Второй: "Татарски песни из-под спуда, Как луч, потомству сообщу". "Богоподобная царевна киргиз-кайсацкие орды" стремилась предстать перед Европой мудрой попечительницей народов, мяг­косердечной просветительницей всех своих подданных, в том числе и мусуль­ман. Екатерине вольно было облачиться в восточный наряд Фелицы. Державин принял правила игры: "Прошу великого Пророка1. До праха ног твоих коснусь, До слов твоих сладчайша тока И лицезренья наслаждусь! Небесные прошу я силы, Да, их простря сафирны крылы, Невидимо тебя хранят...".

К началу XIX столетия дальние страны стали несколько ближе, войска Российской империи перевалили Кавказский хребет, соседом России оказал­ся Иран. Автор "Стансов на Кавказ и Крым" Иван Козлов пленён прелестью и новизной открывшихся картин. Вдохновенный слепец вспоминает "башни гордые с двурогими лунами", "гарем с решётками и кровлей золотой". В эти годы рождалась новая лирика, и русские поэты, прямые предшественники и учителя Пушкина, задумались над тем, что роднит и христианина и мусуль­манина, и халифа и раба...

Растёт число переводов, в том числе и восточной классики, читаются про­изведения европейских поэтов, увлечённых Востоком. Чрезвычайно вольное переложение Василия Жуковского из Шарля Мильвуа оставило свой след в русской поэзии: "Песня араба над могилою коня" переведена стихом энергич­ным, порывистым, переменчивым, как конский бег, заставляющим вспомнить скакунов из сотой суры Корана: "нападающих на заре" и "высекающих искры из-под копыт...". В переложениях Василия Жуковского и Константина Батюшкова существует и басня Лафонтена "Сон могольца", в которой-жи­вописуется мусульманский рай. Из оригинальных произведений русских поэтов-романтиков можно назвать стихотворную повесть Павла Катенина "Гнездо голубки". В жестокой притче о цене жизни воспеты времена, когда "Ангел Божий сам беседу с Пророком вёл через голубку...".

Был притянут магнитом Ислама, увлечён Востоком и погибший в Тегеране Александр Грибоедов. Создатель "Горя от ума" знал восточные языки и не­заметно вложил фрагмент стихотворения Саади в уста Молчалина ("собаке дворника, чтоб ласкова была..."). Его знаменитое стихотворение "Хищники на Чегеме" могло бы показаться язвительным антимусульманским выпа­дом, но надо иметь в виду, что "кадиев, людей Божьих" поэт уличал в измене тому, чему они учат - в нарушении Аллахом заповеданного святого Закона. Обворожён чарами Востока и Пётр Вяземский. Душа его летит к Босфору... В русской лирике возникло предощущение встречи с незнакомой красо­той - настроение, вскоре вызвавшее к жизни романтические стихи и поэмы Александра Пушкина и Михаила Лермонтова.

В пушкинском творчестве русская словесность впервые столь богата "все­мирной отзывчивостью", чудесным даром перевоплощения, готова мощно ответить на зов иных культур, народов, верований... В годы южной ссылки Пушкин соприкоснулся с жизнью черкесов, крымских татар, арнаутов, с бы­том мусульман, населявших окраины, сравнительно недавно присоединён­ные к империи. В ранней поэме "Кавказский пленник" этот воинственный, экзотичный для европейцев быт предельно романтизирован. Пушкина вол­нует предание о любви крымского хана к польской пленнице. В михайловской ссылке автор "Бахчисарайского фонтана" ещё раз вспомнит "немолчный го­вор" и "поэтические слёзы" водомёта, увенчанного соединением креста и полумесяца. В имении, окружённом сосновыми лесами, заметённом ноябрь­скими снегами, поэт создал цикл стихотворений, ставший одним из самых удивительных и совершенных его творений: "Подражания Корану".

Это были именно подражания, вольные переложения, а не переводы. В стихах этих ощутимо присутствие образов Великой Книги Ислама, воз­действие и духа, и буквы Корана, который Пушкин узнал в русском перево­де Михаила Верёвкина, сделанного им с английского (издание 1795 года). Мощное воздействие откровений, рассыпанных по страницам Корана, воз­действие и всей книги в целом, и отдельных сур. "Многие нравственные ис­тины изложены в Коране сильным и поэтическим образом" - это замечание Пушкина. Девять стихотворений, составившие цикл, принадлежат к шедев­рам его поэзии. Всякое слово значительно, как небесное откровение и проро­ческий глагол. К примеру, строки, навеянные сурой "Слепой":

Но дважды ангел вострубит;
На землю гром небесный грянет:
И брат от брата побежит,
И сын от матери отпрянет.
И все пред Богом притекут,
Обезображенные страхом;
И нечестивые падут,
Покрыты пламенем и прахом.

"Разве тут не мусульманин, разве это не самый дух Корана и меч его, про­стодушная величавость веры и грозная кровавая сила её?" - вопрошал своих слушателей на пушкинском торжестве Фёдор Достоевский.

В зимнем Михайловском ссыльный Пушкин, очевидно, перечитывая суру "Пещера", вспоминает некую крымскую пещеру, полную "прохлады сумрач­ной и влажной". Заточение в родной глуши затянулось, кажется, навечно...

В пещере тайной, в день гоненья,
Читал я сладостный Коран.
Внезапно ангел утешенья,
Влетев, принёс мне талисман.
Его таинственная сила

Слова святые начертила
На нём безвестная рука.

Отзвуки поэзии мусульманского Востока живут ещё во многих поздней­ших сочинениях Пушкина. Воспоминания о мятежной юности, проведённой в соседстве с "поклонниками Пророка", о годах духовного взросления совпа­ли в таких стихах, как "Талисман", с непрестанной думой о будущем, о роко­вой судьбе.

Естественно присутствие восточных, исламских мотивов в пушкинских стихах, написанных во время "Путешествия в Арзрум". В военном лагере при Евфрате сочинено стихотворение "Из Гафиза", явно имевшее непосредствен­ный повод. Возникают великолепный "Делибаш", фантастическое видение с гор Саган-лу и неоконченное дружественно-любезное послание персидскому поэту Фазиль-хану. Здесь Пушкин создаёт и великое стихотворение "Стамбул гяуры нынче славят...", пронизанное патетикой Ислама, целомудренного и нетерпимого, смиренного и неистового. Хочется вспомнить не вошедшие в основной, прекрасный в своей цельности текст замечательные черновые чет­веростишия: "В нас ум владеет плотью дикой, И покорён Корану ум, И потому Пророк великий Хранит как око свой Арзрум. Меж нами скрылся янычар, Как между братиев любимых, Что рек Алла: спасай гонимых, Приход их - дому Божий дар".

Дни, проведённые на берегах Босфора и на Балканах, оставили глубокий след в творчестве Василия Туманского. Удивительно сравнение в стихотворе­нии "Имя милое России": "Вижу ль минарет всходящий, Белый, стройный, в облака, Я взываю: наша слава Так бела и высока!".

Истинного восхищения перед "ветвью цветущей потомства Муталеба" исполнено стихотворение пушкинского приятеля по южной ссылке Александра Вельтмана "Мухаммед". Оно кажется созданием пылкого мусуль­манина. Однако и оставаясь всецело христианами, русские поэты-романтики сумели оценить открывшийся им мир Ислама как неисчерпаемый кладезь вдохновения. Почерпнутое из этого источника слилось с потоком молодой лирики. Восточная тема, мощно прозвучавшая в "Подражаниях Корану", была подхвачена последователями и современниками Пушкина.

В журналах и альманахах появились стихотворные стилизации Александра Шишкова, Лукьяна Якубовича, Павла Ободовского, Андрея Муравьёва, Ефима Зайцевского. Нельзя не отметить небольшое стихо­творение Фёдора Тютчева "Олегов щит", первые строфы которого славят Пророка. Попытками погрузиться в непривычный мир исламских религи­озных представлений были произведения Андрея Подолинского - поэма "Див и пери", стихотворения "Портрет" и "Гурия" с пресловутым четверо­стишием: "Когда стройна и светлоока Передо мной стоит она, Я мыслю: гу­рия Пророка С небес на землю сведена!".

В "исламской антологии" русских поэтов нельзя не упомянуть и такие стихотворения изощрённого мастера Владимира Бенедиктова, как "Калиф и раб" и "Письмо Абдель-Кадера". Александр Бестужев-Марлинский ввёл в ткань повести "Аммалат-бек" несколько кабардинских песен. Этот приём позже был учтён автором "Героя нашего времени". Во многом прямым пред­шественником Лермонтова был и Александр Полежаев. Мученик солдатчины, он улетал "в края азийские душой". Востоком навеяны его "Гарем", "Чёрная коса", "Султан", "Иман-козел", "Чир-Юрт". Здесь уже предвосхищен лермон­товский стих, предсказана интонация юношеских поэм Лермонтова.

Есть у Михаила Лермонтова стихи, в которых железным сцеплением на­пряжённых слов, напором воли и страсти поддерживается дотоле неведомая русской поэзии непрерывность горения: "Клянусь я первым днём творенья, Клянусь его последним днём, Клянусь позором преступленья И вечной прав­ды торжеством. Клянусь паденья горькой мукой, Победы краткою мечтой; Клянусь свиданием с тобой И вновь грозящею разлукой. Клянуся сонмищем духов, Судьбою братии мне подвластных, Мечами ангелов бесстрастных, Моих недремлющих врагов; Клянуся небом я и адом, Земной святыней и то­бой, Клянусь твоим последним взглядом, Твоею первою слезой...".

Эти строки из поэмы "Демон" известны как "Клятва Демона". Любовный монолог, стилистически несомненно связанный с высокой риторикой и гро­мовым глаголом Корана... Многие суры начинаются словами клятвы, много пламенных клятв произнёс Пророк, и много есть в Великой Книге Ислама мест, которым сродни лермонтовский отрывок. Например, первые стихи из суры "Гора" или начало суры "Солнце"... Кажется, что одновременно с первы­ми движениями растущей души возникла в сознании мысль о судьбе, о тайне жизни - и эта мысль до конца волновала одного из самых загадочных и гени­альных русских поэтов.

Путь Лермонтова осенили снеговые вершины Кавказа, видениями Востока населились его стихи, поэмы, повести, сказки. Бурные годы кавказской во­йны проведены им в тех окраинных областях, где христианский мир издав­на граничит с исламским. Эти два мира с необычайной естественностью со­единились в лермонтовских стихах в одно целое, стали нераздельны... Если в юношеском стихотворении "Стансы к Д..." поэт утверждает, что встреча с любимой дорога ему, как факиру "талисман, от гроба Магомета взятый", то это - только изысканное сравнение. Но в зрелых, могучих стихах Лермонтова его лирическое "я" сливается с образом кавказского скитальца, молящегося на перепутье Аллаху:

Но сердца тихого моленье
Да отнесут твои скалы
В надзвёздный край, в твое владенье,
К престолу вечному Аллы.

Прямо или косвенно исламские мотивы возникают в прекраснейших стихах Лермонтова: в поэме "Беглец", в стихотворениях "Вид гор из степей Козлова" (вольный перевод из Мицкевича), "Поэт", "Три пальмы", "Дары Терека"... Замечательно в творчестве Лермонтова - и с годами кажется всё бо­лее значительным - стихотворение "Я к вам пишу случайно, право...", извест­ное под названием "Валерик". Здесь великий исток целого ответвления новой литературы. И какое удивительное для европейца отношение к жизни:

... Я жизнь постиг:
Судьбе, как турок иль татарин,
За всё я ровно благодарен;
У Бога счастья не прошу
И молча зло переношу.
Быть может, небеса Востока
Меня с ученьем их Пророка
Невольно сблизили...

Влияние исламского отношения к судьбе прослеживается во всём - и в жиз­ни, и в смерти Лермонтова, и в философии его бессмертного-романа. Вот начало "Фаталиста": "Однажды, наскучив бостоном и бросив карты под стол, мы заси­делись у майора С*** очень долго; разговор против обыкновения был занима­телен. Рассуждали о том, что мусульманское поверье, будто судьба человека на­писана на небесах, находит и между нами, христианами, много поклонников...". Конечно, душу Лермонтова волновало "мусульманское поверье". Выговаривая правду прямо и до конца, надо признать, что автор самых проникновенных и чистых православных стихов был отчасти мусульманином.

Присутствие исламских мотивов в лирике Якова Полонского обусловлено событиями решающих в жизни и творчестве лет, проведённых на юге России (два года - в Крыму, и пять - на Кавказе). Особое место в его поэзии занял Тифлис, великий город извечной религиозной терпимости, многоплемён­ный, столь же мусульманский, сколь и христианский... И всё же, очевидно, была ещё некая предрасположенность души, предопределённость. Ведь ещё до основательного знакомства с жизнью Закавказья, Полонский (быть может, под влиянием "Западно-Восточного дивана" Гёте) задумал большую драма­тическую поэму "Магомет". От этой незаконченной работы сохранился заме­чательный отрывок "Магомет перед омовением", который включался в книги Полонского как самостоятельное произведение. В более поздних стихах, в по­вестях и рассказах Полонский ещё не раз возвращался к воспоминаниям тиф­лисской юности, но именно ранний закавказский цикл стал событием русской поэзии. Двенадцать стихотворений, составившие книгу "Сазандар" (1849), отозвались в творчестве поэтических поколений, повлияли и на современни­ков, и на Бунина, Бальмонта, Блока... Ощущение незнакомой и прельститель­ной жизни передано в молодых стихах Полонского с трепетом нахлынувшей влюблённости, с дрожью:

Гор не видать - вся даль одета
Лиловой мглой; лишь мост висит,
Чернеет башня минарета,
Да тополь в воздухе дрожит.

Исламские веянья, подробности восточной жизни оживляют большинство стихотворений сборника, есть они и в "Прогулке по Тифлису", и в "Татарской песне", и в "Татарке", "Караване", "Агбаре", и в "Саттаре", и в чудесном "Старом сазандаре", давшем название сборнику.

Могучее притяжение той Азии, которую увлечённо называл "страной чу­дес и вопиющих противоположностей", испытывал в своей лирике Афанасий Фет. Главным из сочинений самой плодоносной поры (1840-х годов) он упор­но считал большой стихотворный диалог "Соловей и роза", произведение глубоко личное, связанное с жизненной драмой, с темой утраты родственной души. Фет воспользовался здесь символами, традиционными для персидской суфийской поэзии. Он умел восхищаться и героикой Ислама, умел ценить блеск доблести и силу веры, явленную в самом любовном чувстве:

Будто месяц над кедром, белеет чалма
У него средь широких степей.
Я люблю, и никто - ни Фатима сама -
Не любила Пророка сильней.

Конечно, поэт, по неосведомлённости, ошибся. Фатима была не женой, а дочерью Пророка. Но независимо от этой оплошности, стихотворение нетлен­но. И этот ритм, и этот дух, и просквозившее эти строки веянье вольной араб­ской пустыни будут жить в русской поэзии, ещё воскреснут в лирике Бунина, Гумилёва, Тихонова...

В1875 году Афанасий Фет в стихах благодарил Толстого за присылку под­строчников горских песен. Фет перевёл присланные Львом Николаевичем тексты, но песни живут и в толстовском прозаическом пересказе, вплетаясь в словесную ткань самых драматических глав, самых незабываемых сцен "Хаджи-Мурата".

"Хаджи-Мурат зачерпнул воды из кадки и подошёл уже к своей двери, когда услыхал в комнате мюрюдов, кроме звука точения, еще и тонкий голос Ханефи, певшего знакомую Хаджи-Мурату песню. Хаджи-Мурат остановился и стал слушать. В песне говорилось о том, как джигит Гамзат угнал с свои­ми молодцами с русской стороны табун белых коней. Как потом его настиг за Тереком русский князь и как он окружил его своим, как лес, большим вой­ском.

Потом пелось о том, как Гамзат порезал лошадей и с молодцами своими засел за кровавым завалом убитых коней и бился с русскими до тех пор, пока были пули в ружьях и кинжалы на поясах, и кровь в жилах. Но прежде, чем умереть, Гамзат увидал птиц на небе и закричал им: "Вы, перелётные птицы, летите в наши дома и скажите вы нашим сестрам, матерям и белым девушкам, что умерли мы все за хазават".

В самой, быть может, совершенной книге русской прозы, какой является поздний шедевр Толстого, так много сказано о человечестве и человеке. Здесь достигнуто нечто всеобщее, всемирное... В частности же, благодаря силе худо­жественного перевоплощения, мы многое узнаём как бы изнутри - о нравах и характере кавказских горцев, о повседневной их жизни, подчинённой обычаю и шариату.

Кажется, что писал мусульманин, для которого эта жизнь привычна и сла­достна с детства. "Хаджи-Мурат так задумался, - пишет Толстой, - что не заметил, как нагнул кувшин, и вода лилась из него". Явно это - ненавязчивая, кажущаяся бессознательной реминисценция: напоминание коранической ле­генды о кувшине, из которого продолжала литься вода, пока Пророк совер­шал свой Мирадж.

Велико влияние всего созданного Толстым не только на мировую прозу, но и на поэзию. Перелистывая страницы романов, вдруг распознаёшь прозрач­ные нити, связывающие с Львом Толстым стихи Ивана Бунина и Александра Блока, Бориса Пастернака и Владислава Ходасевича, Анны Ахматовой и Владимира Луговского... На будущее воздействовало всё толстовское творче­ство, и особо - содержащиеся в нём восточные, исламские, переплетённые с христианскими мотивы, толстовская любовь к Кавказу и его гордым народам отозвалась в стихах и поэмах многих поэтов. И в советское время вариант че­ченской "Песни о Гамзате", посвященной борьбе за свободу, за веру, вдохно­венно перевёл Николай Тихонов:

Подымемте песню большой старины,
Как были гехинцы Тамзату верны.
За Терек ушли от погони,
И лодками стали их кони.
Нагайки их вёслами стали,
Шли кони, пока не устали.
Тогда, окружены врагами,
Гехинцы легли за стогами.
"Сдавайтесь!" - враги им кричали,
Их пули в кольчуги стучали.
"Довольно сверкать вам очами,
Нет крыльев у вас за плечами,
Чтоб в небо взлететь бы ретивым,
Когтей нет, чтоб в небо уйти вам!"
Вскричал им Гамзат: "Вы забыли,
Что крымские ружья
- нам крылья!
Что когти нам - шашки кривые,
И мы не сдадимся живые!"
Вскричал тут Гамзат муталимам,
"Сражайтесь неутолимо!
А вы, перелётные птицы,
В Гехи полетите проститься.
За нас долетите проститься,
Скажите, как стали мы биться.
Скажите красавицам ясным,
Что умерли мы не напрасно.
Что плечи свои не согнули,
Подставив, как стены, под пули.
Лежим на Черкесском холме мы,
Недвижны в крови мы и немы.
Мы голые шашки сжимаем,
К нам волки приходят, хромая.
И вороны к нам налетели,
Не сестры поют нам - метели.
Скажите народу вы, птицы,
Что нами он может гордиться..."
И бросились в бой муталимы,
Сражаяся неутолимо.
Так пали гехинцы, Гамзату верны
У Терека пенистой, вольной волны.

Борис Пастернак родился в семье известного художника, иллюстрировав­шего прижизненные книги Толстого. В 1937 году поэт написал И. В. Сталину письмо, в котором объяснял для себя невозможность подписать одобре­ние смертных приговоров толстовскими традициями семьи... Конечно, из "Хаджи-Мурата" взято слово "мюрид", такое неожиданное в стихотворении Пастернака "Заместительница" - одном из прекраснейших в русской любов­ной лирике XX столетия:

Так сел бы вихрь, чтоб на пари
Порыв ветров в пути
И мглу и иглы, как мюрид,
Не жмуря глаз снести.

Русские поэты, все русские писатели всегда ясно видели и чтили моральную высоту Толстого. И отрадно прочитать в романе Василия Гроссмана "Жизнь и судьба", в этой, на десятилетия арестованной, а теперь вышедшей на свободу книге, такие строки: "Седой темноглазый татарин сказал Мадьярову со злой, надменной монгольской усмешкой: "Вы, может быть, читали произведение Толстого "Хаджи-Мурат"? Может быть, читали "Казаков"? Может быть, чи­тали рассказ "Кавказский пленник"? Это всё русский граф писал. Пока будут живы татары, они за Толстого молиться будут Аллаху".

Поэт, драматург, публицист, историк литературы, этнограф и фолькло­рист Михаил Михайлов остался в истории литературы прежде всего как вы­дающийся переводчик, создатель "русского" Гейне. В конце 1850-х годов он публикует также переводы из поэтов мусульманского Востока, к которому, очевидно, испытывал давний интерес. Сын русского чиновника и казашки, уроженец Оренбургской губернии, где мир христианский неуловимо слива­ется с исламским, он собрал обширные материалы для задуманных в путеше­ствиях трудов "Очерки Башкирии" и "От Уральска до Гурьева"... Михайлов перевёл стихи Руми, Саади, Аттара, Джами, а также песни позднего суфия Мирзы Шафи. В 1855 году был впервые опубликован михайловский перевод из Корана, воспринимавшийся современниками Крымской войны как нечто очень злободневное. Используя строки из третьей суры ("пожирающие до­стояние сирот впускают пламя во чрево свое, будут жгомы как на превели­кой жаровне" - по переводу 1795 года), русский поэт придаёт пророчеству о Страшном суде несколько неожиданный смысл. Не только некоторая воль­ность перевода, но и пыл, и самый стих заставляют вспомнить бессмертные пушкинские "Подражания Корану".

В том же году за подписью "Воспитанник императорского училища право­ведения 5 класса А. Апухтин, 14 лет" была опубликована романтическая бал­лада "Подражание арабскому". Чувствуется, что юный поэт увлечён арабским колоритом, пленён коранической поэтикой. Воздействие этой изысканной и возвышенной поэтики испытал и уже знаменитый в годы детства Алексея Апухтина старший современник - Аполлон Майков. Его "Молитва Бедуина" не случайно была включена в цикл "Из восточного мира", составленный глав­ным образом из библейских мотивов. Русскому поэту в Исламе была мила связь с Ветхим Заветом, с первозданной землёй кочевого быта, внемлющей глаголам небес, ждущей кары и милости от небесных светил.

Перечень русских поэтов XIX века, увлечённых Исламом, был бы неполон без Владимира Соловьёва. В 1878 году он написал прекрасное восьмисти­шие:

Газели пустынь ты стройнее и краше,
И речи твои бесконечно-бездонны,
Туранская Эва, степная Мадонна,
Ты будь у Аллаха заступницей нашей.
И всяк, у кого нечто бьётся налево,
Лежит пред тобой, не вставая из праха.
Заступницей нашей ты будь у Аллаха,
Степная Мадонна, Туранская Эва!

Серебряный век, тосковавший по мировой культуре, хотел видеть все её цветы в своём цветнике и не мог, конечно, обойтись без красок исламского мира.

Из коранической версии посещения царя Соломона царицей Савской за­имствован и сюжет драматической поэмы Мирры Лохвицкой "На пути к Востоку". Замечателен в этом сочинении поэтессы, при жизни слывшей "русской Сафо", рассказ Ивлиса (Иблиса) о сотворении человека. Впечатления Лохвицкой от чтения Корана причудливо сочетались с ещё детской очарован­ностью миром сказок "Тысячи и одной ночи".

Бальмонт, неутомимый путешественник, не раз бывший на Ближнем и Среднем Востоке, написал несколько блестящих стихотворений, окрашен­ных "мусульманским" колоритом, и среди них - "Песня араба" и "Оттуда". Последнее - прямое подражание речи Пророка с эпиграфом из Корана "Я обещаю вам сады".

Мир мусульманской духовности не был чужд и Фёдору Сологубу. Гениальное стихотворение "В бедной хате в Назарете..." отчасти основыва­ется на мусульманской легенде об Исе (Иисусе), лепившем птиц из глины и дарившем им жизнь. В стихотворении о Юсуфе и Зулейке история Иосифа Прекрасного дана по кораническому варианту. Прекрасно и позднее стихот­ворение, в котором упомянут известный рассказ о путешествии Мухаммеда в рай, о кувшине, опрокинувшемся в миг вознесения. Облетевший все "жилища Аллаховы", Пророк вернулся, а из кувшина ещё течёт вода: "На опрокинутый кувшин Глядел вернувшийся из рая. В пустыне только миг один, А там века текли сгорая".

У Ивана Бунина "мусульманских" стихов так необычайно много, что, и не зная подробностей его повседневного быта и бытия, можно предположить, что последний из великих русских писателей-классиков никогда не расста­вался с Кораном, всю жизнь возил его с собой в дорожном чемодане. И это именно так. Коран в переводе Александра Николаева (московское издание 1901 года) был для Ивана Алексеевича одной из насущных и постоянно чита­емых книг. В стихах, навеянных исламским Востоком, русский поэт следовал Корану непосредственно, порою прямо повторяя его стихи. Кроме того, Бунин с особым чувством законного наследника продолжил пушкинскую традицию "Подражаний Корану".

И всё же восточные стихотворения Бунина имеют не только книжные ис­точники. Ощутима не одна только зачарованность орнаментом, столь свой­ственная часто поверхностным произведениям символистов. Бунин ездил по белу свету не меньше, а больше, чем эти поэты. Всё вновь покоряясь властному зову, возвращался он в страны Ислама, и стихи, слагавшиеся в путешествиях или вызванные к жизни воспоминаниями о них, шли прежде всего от непо­средственного ощущения почвы и воздуха открывшихся стран, полюбивших­ся городов, селений, садов и пустынь. В один день Бунин мог писать о небесах русского Севера, берегах Днепра или Оки, монастырях Сицилии и джунглях Цейлона. Но стихи его (как, впрочем, и проза) неизменно основывались на личном переживании. В десятках стихотворений этот православный христи­анин из русского стародворянского рода сумел всецело перевоплотиться то в мусульманина, странствующего дервиша, паломника к святыням, то в певца, упоённого гаремной негой, то в свидетеля сотворения мира Аллахом, то в оче­видца Страшного суда...

Бунин оценил разные стороны мусульманской жизни. В ночных песках он готов поверить арабскому преданию: "Путник, не бойся! В пустыне чудесного много. Это не вихри, а джинны тревожат её. Это архангел, слуга милосерд­ного Бога, В демонов ночи метнул золотое копьё". Во многих стихотворени­ях русский поэт предстаёт пылким исламским мистиком. К числу шедевров бунинской поэзии относится "Тайна", снабжённая эпиграфом из Корана: "Элиф. Лам. Мим". Хороши и его многочисленные любовные стихи, в кото­рых присутствуют исламским мотивы и образы. Например, два стихотворе­ния о красавице-еврейке Сафии, жене Пророка. В одном из них, очень милом и трогательном восьмистишии, несколько лёгкая, бытовая интонация вдруг становится торжественной:

Сафия, проснувшись, заплетает ловкой
Голубой рукою пряди черных кос:
"Все меня ругают, Магомет, жидовкой", -
Говорит сквозь слёзы, не стирая слёз.
Магомет, с усмешкой и любовью глядя,
Отвечает кротко: "Ты скажи им, друг:
Авраам - отец мой, Моисей - мой дядя,
Магомет
- супруг".

Пророк в немногих словах утверждает свою связь с Библией, преемствен­ность своего посланничества.

Исламские мотивы и темы слились в творчестве Бунина с мотивами и те­мами библейскими и евангельскими. В каком-то смысле все три "религии откровения" были для него единой религией. Но Бунин умел чувствовать и особость Ислама. В стихотворении "Зелёный стяг", звучащем как призыв к священной войне, столь неожиданный в устах православного, поэт охвачен яростью и вдохновением...

... Ты уснул, но твой сон - золотые виденья.
Ты сквозь сорок шелков
Дышишь запахом роз и дыханием тленъя -
Ароматом веков.
Ты покоишься в мире, о слава Востока!
Но сердца покорил
Ты навек. Не тебя ли над главою Пророка
Воздвигал Гавриил?
И не ты ли паришь над Востоком доныне?
Развернися, восстань -
И восстанет Ислам, как самумы пустыни,
На священную брань!

Разве истинного поэта, мечтателя могло оставить равнодушным вдохно­венное кораническое предание: "В пустыне красной над Пророком летал ар­хангел Гавриил..."!

Пленительное сочетание восточной сказки и цветущей жизни до послед­них дней грезилось Бунину и манило в дорогу:

Пустыня в тусклом жарком свете,
За нею - розовая мгла.
Там минареты и мечети,
Их расписные купола.
Там шум реки, базар под сводом,
Сон переулков, тень садов -
И, засыпая, пахнут мёдом
На кровлях лепестки цветов.

"Персидский соловей", по точному определению Бальмонта, звучал в поэ­зии Михаила Кузмина. Исламские мотивы присутствовали во многих произ­ведениях поэта, путешествовавшего по Ближнему Востоку и навсегда очаро­ванного Египтом и "золотой вязью" арабских букв. Особенно хорош состоя­щий из 30 стихотворений цикл "Венок вёсен (Газели)" в книге "Осенние озё­ра". Иные из этих стихов вдохновлены сказками и легендами арабов, другие испытали влияние арабской поэзии. Такие же, как газель "Каких достоин ты похвал, Искандер...", несомненно, написаны прилежным читателем Корана. Достоинства любовной лирики сочетались в этом цикле с элементами му­сульманской мистики:

Нам рожденье и кончину - всё даёт Владыка неба,
Жабе голос, цвет жасмину
- всё даёт Владыка неба.
Летом жар, цветы весною, гроздья осени румяной
И в горах снегов лавину - всё даёт Владыка неба.
И барыш и разоренье, путь счастливый, смерть в дороге,
Власть царей и паутину - всё дает Владыка неба.
Кравчим блеск очей лукавых, мудрецам седин почтенье,
Стройный стан, горбунье спину
- всё даёт Владыка неба.
Башни тюрем, бег Евфрата, стены скал, пустынь просторы,
И куда я глаз ни кину, - всё даёт Владыка неба!
Мне на долю - плен улыбок, трубы встреч, разлуки зурны,
Не кляну свою судьбину: всё даёт Владыка неба.

Николай Гумилёв, которого в семейном кругу называли кличкой юного чеховского беглеца в Америку "Монтигомо Ястребиный Коготь", с отроче­ских лет готовился к побегу в неизведанные страны. Но влекло его отнюдь не в Америку. Манили его прежде всего страны Африки - Эфиопия, Судан, Египет. Тот мир, в котором восточное христианство соприкасается и перепле­тается и с первобытным язычеством, и с миром Ислама. Много стихов, наве­янных мусульманскими мотивами, рассеяно и в первых сборниках Гумилёва, и в зрелых его книгах. В ранних стихах оживает сказка Шахеразады, расцве­тает безудержная экзотика. В одном изысканном сонете звучит добродушный юмор невероятной ситуации: "... вошёл, спросивши шерри-бренди, высокий и седеющий эффенди...". Конечно, это задорная проба пера, безделица. С годами в поэзии Гумилева с прямотой и силой выразились иные чувства. В большом стихотворении "Паломник" неподделен восторг перед решимостью старика-мусульманина на склоне дней отправиться в дальний путь к святы­ням Ислама. Поэту и путешественнику, участнику тропических экспедиций близок этот образ отваги и подвижничества. Автор и сам не прочь очутиться в мусульманском раю. Русский поэт повидал дивные страны: "Был допущен пред очи Пророка". И до конца дней мечтал о новом путешествии в Африку.

К числу лучших его поздних стихотворений принадлежат "Подражание персидскому" и "Персидская миниатюра". Гумилёв много читал об ислам­ском Востоке, и чтение не прошло бесследно. Но его ощущение Востока - не от книг. Нужно было самому добраться до неведомых стран, пройти по горам и пустыням, оказаться в местах, где не ступала нога европейца, глубоко ощу­тить полноту мира загадочного и прекрасного, прикоснуться к самому сокро­венному в нём.

Французский современник Гумилёва, блестящий стилист, путешественник Пьер Лоти передал в прозе впечатление от молитвы африканских мусульман: "... В эту минуту вся эта чёрная масса людей бросается лицом к земле на вечер­нюю молитву. Наступил священный час Ислама. От Мекки до берегов Сахары имя Магомета, передаваемое из уст в уста, пронеслось по всей Африке, как та­инственное веяние. Старые жрецы в развевающихся одеждах, повернувшись к темнеющему морю, творят молитву, прижавшись лбом к песку, и весь берег усыпан распростёршимися чёрными людьми. Водворяется полное молчание, и чёрная тропическая ночь почти мгновенно опускается на землю". А вот та же величественная картина в стихотворении Гумилёва "Судан":

Вечер. Глаз различить не умеет
Ярких нитей в поясе белом;
Это знак, что должны мусульмане
Пред Аллахом свершить омовенье.
Тот водой, кто в лесу над рекою.
Тот песком, кто в безводной пустыне.
И от голых песчаных утёсов
Беспокойного Красного моря
До зелёных валов многопенных
Атлантического океана
Люди молятся. Тихо в Судане,
И над ним, над огромным ребёнком,
Верю, верю, склоняется Бог.

Анна Ахматова была православной христианкой, можно сказать, ревност­ной прихожанкой. Но: "Мне от бабушки-татарки Были редкостью подарки: И зачем я крещена, Горько гневалась она". Смутная повесть о мусульманских предках всегда жила в "прапамяти": "Эти рысьи глаза твои, Азия, Что-то вы­смотрели во мне... Словно вся прапамять в сознание Раскаленной лавой текла, Словно я свои же рыдания Из чужих ладоней пила".

Осознано эта тема вошла в стихи, когда как бы от имени всех спасённых ле­нинградских блокадников, оказавшихся в Средней Азии, были произнесены благодарственные слова: "Бессмертных роз, сухого винограда нам родина при­станище дала". Нечаянной и жгучей радостью стало прикосновение к забытому истоку, к некой духовной прародине. "Ты, Азия - родина родин!" - восклицает Ахматова. Ташкентские циклы её стихов вобрали в себя цвет и свет окружаю­щей исламской страны, скрытую силу лежащей под ногами земли:

Всё опять возвратится ко мне:
Раскалённая ночь и томленье
(Словно Азия бредит во сне),
Халимы соловьиное пенье,
И библейских нарциссов цветенье,
И незримое благословенье
Ветерком шелестнёт по стране...

В те незабвенные дни лепестки ташкентского мака, напомнившие о кро­ви нашего жестокого столетия и всех минувших столетий, залетели в русские стихи Ахматовой, тень цветущих деревьев Ташкента легла на всё будущее. Быть может, в самые невыносимые мгновенья вспоминалось двустишие 1942 года: "А умирать поедем в Самарканд, на родину бессмертных роз...". Да, для "путешествия" Ахматовой в Среднюю Азию был горестный повод, но сама встреча великого поэта с этой землёй принадлежит к разряду вечных событий: "Я не была здесь лет семьсот, Но ничего не изменилось... Все так же льёт­ся Божья милость С непререкаемых высот. Всё те же хоры звёзд и вод, Всё так же своды неба черны, И так же ветер носит зёрна, И ту же песню мать поёт. Он прочен, мой азийский дом, И беспокоиться не надо. Ещё приду. Цвети, ограда, Будь полон, чистый водоём".

Надежда Яковлевна Мандельштам в известных воспоминаниях писала: "Осип Мандельштам считал... тягу к мусульманскому Востоку не случайной у наших людей. Детерминизм, растворение личности в священном воинстве, орнаментальные надписи на подавляющей человека архитектуре - всё это больше необходимо для людей нашей эпохи".

И, действительно, "орнаментальные надписи" возникают в стихах Мандельштама.

Поразительно восьмистишие о бабочках: "И клёна зубчатая лапа Купается в круглых углах, И можно из бабочек крапа Рисунки слагать на стенах. Бывают мечети живые - И я догадался сейчас: Быть может, мы Айя-София С бесчис­ленным множеством глаз".

Архитектура Петербурга, как на старых гравюрах и в офортах на меди, жи­вёт в первых книгах Георгия Иванова. Но силой мечты петербургские пар­ки порою перевоплощаются во что-то восточное, "каменноостровская луна" хотя бы на миг озаряет нездешнее видение: "Из облака, из пены розоватой Зелёной кровью чуть оживлены, Сады неведомого халифата Виднеются в си­янии луны". Лучшая из книг Г. Иванова, изданных на родине, "Сады", пестра "как будто страусиное перо". Исламские мотивы присутствуют в ней как мо­тивы сказочные. Поэта влечёт красочность восточной жизни, её праздничный быт. Стихи его роскошны и беззаботны: "Прихотью любви пустыней Станет плодородный край, И взойдёт в песках павлиний Золотой и синий рай... - Ты желанна! Ты желанен! - Я влюблён! Я влюблена! Как Гафиз магометанин, Пьяны, пьяны без вина!". И смерть в этом мире красива, и беда не слишком-то уж страшна. Даже могила вызывает скорее светлое меланхолическое чувство: "Где ты, Селим, и где твоя Заира, Стихи Гафиза, лютня и луна! Жестокий луч полуденного мира Оставил сердцу только имена. И песнь моя, тревогою пали­ма, Не знает, где предел её тоски. Где ветер над гробницею Селима Восточных роз роняет лепестки".

Эмигрантские годы Георгия Иванова были не слишком-то солнечными и красочными. Отпали "архитектурные излишества", украшения и красоты, осталась нагая правда, предельная откровенность трагической лирики. Изменилась интонация, вместо вымысла - суровый взгляд на судьбу поколе­ния, на всю русскую историю. Возникали в новых стихах и восточные моти­вы, но глубже стало знание Востока, прежде столь поверхностное. Теперь это стихи "о самом главном": "Восточные поэты пели / Хвалу цветам и именам, / Догадываясь еле-еле / О том, что недоступно нам./ Но эта смутная догадка, /Полумечта, полухвала, / Вся разукрашенная сладко, / Тем ядовитее была. / Сияла ночь Омар Хаяму, / Свистал персидский соловей, / И розы заплетали яму, / Могильных полную червей. / Быть может, высшая надменность: / То развлекаться, то скучать, / Сквозь пальцы видеть современность, / О самом главном - промолчать".

По берегу Каспия в Россию возвращался неудачливый агитатор с мандатом Совета Пропаганды Персии. У него украли все вещи и даже одежду. Шёл оде­тый в рогожу босой пилигрим и пророк, человек не от мира сего. Встречные удивлялись его взгляду, голодному и вдохновенному, вслушивались в бормо­тание, сходившее с воспалённых уст... В Гиляне Велимира Хлебникова назы­вали "Гуль-мулла", то есть "Священник цветов". В дороге создавалась одна из значительнейших поэм века - "Труба Гуль-муллы".

Всё творчество Хлебникова дышит глубинным ощущением Востока, пред­чувствием могучего слова, которое Азия ещё произнесёт. Он нёс в душе тайну особой близости России и Востока: "Ведь мусульмане - те же русские, милы, глаза немного узкие...". Мечтавший о "Единой Книге", которая объединит че­ловечество, русский поэт угадывал в родной природе линии исламского ор­намента, ощущал веяние Корана: "Весеннего Корана Весёлый богослов, Мой тополь спозаранок Ждал утренних послов". Ему захотелось "Ноги, усталые в Харькове, Покрытые ранами в Баку, высмеянные уличными детьми и девица­ми, вымыть в зеленых водах Ирана, в каменных водоёмах, где плавают крас­ные до огня Золотые рыбы и отразились плодовые Деревья Ручным бесконеч­ным стадом". В таких стихотворениях, как "Пасха в Энзели", "Новруз труда", "Кавэ-кузнец", "Ночь в Персии", "Дуб Персии", в гениальной "Иранской пес­не" воспето пробуждение Азии: "Снова мы первые дни человечества! Адам за Адамом Проходят толпой На праздник Байрама Словесной игрой...". Но больше, чем "словесной игрой", очарован Хлебников молчанием персидской ночи, внятным "словом" летящего жука, невыговоренной тайной Ислама. В какое-то мгновение русским поэтом испытано чувство исламского мессиа­низма: "...Исчез в темноте. Я же шептал в темноте Имя Мехди. Мехди?".

Он навсегда остался великим дервишем русской поэзии: "Нету почётнее в Персии - Быть Гуль-муллой. Казначеем чернил золотых у весны. В первый день месяца Ай... Я каждый день лежу на песке, Засыпая на нём".

Трагедией Николая Клюева была непоправимая утрата русской духовно­сти, вбирающей образы многих религий: "По мне Пролеткульт не заплачет И Смольный не сварит кутью, Лишь вечность крестом обозначит Предсмертную песню мою. Да где-нибудь в пёстром Харане Мусульманин, свершивший на­маз, О раненом солнце-тимпане Причудливый сложит рассказ. И будут два солнца на небе - Две раны в гремящих веках: Пурпурное - в ленинской требе, Сермяжное - в хвойных стихах. Недаром мерещится Мекка олонецкой се­рой избе, Горящий венец человека Задуть ли самумной судьбе! От смертных песков есть притины, Узорный оазис - изба... Грядущей России картины -Арабская вязь и резьба...".

Пройдёшь по старой московской улице, заглядишься на купола ветхой церковки и вспомнутся завораживающие строки Сергея Есенина: "Я люблю это город вязевый, Пусть обрюзг он и пусть одрях. Золотая дремотная Азия Опочила на куполах". Не только жизненным укладом, вероисповеданием, но и письменностью, алфавитом отделена Россия от Западной Европы... Между тем в русских просторах, в тех краях, до которых надо добираться, идя на юг и восток от Москвы, так естественно и плавно славянская вязь переливается в арабскую. Порою причудливо переплетаясь...

Есенина, испытывавшего отвращение к "железному Миргороду", с юности влекла Азия:

Видно, видел он дальние страны,
Сон другой и цветущей поры,
Золотые пески Афганистана
И стеклянную хмарь Бухары.

Поэту хотелось опереться на животворящую силу древней Азии, на мощь её устоев. Есенин пытался добраться до Ирана, но дальше Баку его не пустили. Было кировское распоряжение: "Организовать поэту Есенину Иран в Баку". Поэтому известный лирический цикл "Персидские мотивы" - в значитель­ной мере книга грёз, книга тоски и восторга перед брезжущими красотами Ирана. Эти пятнадцать стихотворений весьма неравноценны и написаны неровно, но, несомненно, являются единым целым. Возникает сюжет... Поэт пришёл в это узорный мир бунтарём, ниспровергателем законов и канонов, а уходит умилённым скитальцем, "суфием", пьющим этот "воздух благоухан­ный" - "воздух прозрачный и синий...". Чувствуется, что в нём - синева из­разцов, синева мечетей...

Характерны названия сборников Александра Кусикова: "Зеркало Аллаха", "Поэма поэм", "Джульфикар", "Алиф-Лям-Мим", "Аль-Баррак", "Искандер-намэ". Дерзновенно название знаменитойв своё время поэмы "Коевангелиеран". Всё творчество Кусикова было искренней попыткой сочетания христианской мистики с мистикой Ислама: "Зачитаю душу строками Корана, Опьяню свой страх евангельским вином". Это было именно стремлением преодолеть страх перед кровавым временем, воспеть некое "евангелие ран", единое для Запада и Востока. Среди завитушек, в гуще поверхностных стилизаций, вдруг возни­кали сильные и серьёзные сроки: "Что ждёт меня в нигде веков - не знаю, Иль Аль-Хотама иль твой Сад - не знаю. Пророк с крестом не убивал - я знаю. С ме­чом Пророк не раз казнил - я знаю". Поэт слышит грохот надвигающейся бури, внемлет будущему и дерзко готовится объявить пророком самого себя.

Многие русские поэты воспели страны Ислама, виденные в путешествиях. Но Максимилиан Волошин навсегда поселился в "Стране голубых холмов", коренными жителями которой были мусульмане - крымские татары. Умея чувствовать "весь трепет жизни всех веков и рас", поэт различал и ислам­ское в окружающем пейзаже, в быту. Это ощущение передавалось друзьям и гостям Волошина. Частая гостья Коктебеля Марина Цветаева сравнивала свою участь с судьбой библейской и коранической Агари, прародительницы арабов, и в духе старинных персидских поэтов восклицала: "Я расскажу тебе, как зажимается нож В узкой руке, как вздымаются ветром веков Кудри - у юных, и бороды - у стариков". Подруге Цветаевой - выдающейся и, увы, ещё недооценённой поэтессе Софии Парнок казался сладостным уже сам неповто­римый уклад жизни в татарской деревне. Проезжая в Коктебель к Волошину через деревню Отузы, она говорила восторженно: "Кипящий звук неторо­пливых арб Просверливает воздух сонно-жаркий". Юные гости Волошина Марк Тарловский и Арсений Тарковский, должно быть, именно находясь в Коктебеле, впервые столкнулись со своеобразным бытом мусульман. Позже в странствиях по Кавказу и Средней Азии эти поэты написали стихи, проник­нутые мусульманскими мотивами.

Первоначальным опытом жизни среди мусульман у самого Волошина был, однако, не крымский, а туркменский... Всё-таки в Туркмении он был в политической ссылке, а в Коктебеле - на даче... Рассматривая пласты и слои прошлого, поэт с горечью говорил: "Татарский глёт зеленовато-бусый Соседствует с венецианской бусой. А в кладке стен кордонного поста Среди булыжников оцепенели Узорная турецкая плита И угол византийской капи­тели. Каких последов в этой почве нет Для археолога и нумизмата От римских блях и эллинских монет До пуговицы русского солдата! Здесь в этих складках моря и земли, Людских культур не просыхала плесень, Простор столетий был для жизни тесен. Покамест мы - Россия - не пришли. За полтораста лет - с Екатерины - Мы вытоптали мусульманский рай; Свели дома, размыкали ру­ины, Расхитили и разорили край...".

Волошинская философия истории была своеобразна: "... Безумила народы Византия. И здесь,-как муж, поял её Ислам: Воль Азии вершитель и предста­тель - Сквозь Бычий Ход Мехмет Завоеватель Проник к её заветным берегам. И зачала и понесла во чреве Русь - Третий Рим - слепой и страстный плод, -Да зачатое в пламени и гневе Собой Восток и Запад сопряжёт". Так упорно настаивал поэт и на двуединой природе России, и на особом её родословии, и на особой миссии. По крутым тропам поднимался Волошин на Карадаг. В тумане возникали роковые видения: "Был в свитках туч на небе явлен вновь Грозящий стих заветного Корана...".

Нельзя объять необъятное и перечислить всех... Исламским Востоком вдохновлены прекрасные стихи многих русских поэтов: Валерия Брюсова, Александра Блока, Юргиса Балтрушайтиса, Ивана Тхоржевского, Тэффи, Всеволода Рождественского, Мариэтты Шагинян, Георгия Шенгели, Константина Липскерова, Бориса Лавренёва, Юрия Терапиано, Владимира Луговского, Аделины Адалис, Моисея Цетлина, Семёна Липкина, Александра Межирова и многих, многих других... Нельзя не обратить внимания на ро­скошное разнообразие форм, явившееся со временем: стихотворения самой изысканной метрики и строфики, верлибры, целые поэмы, наконец - твёрдые формы, и западные, и восточные, от газелей и рубаи до сонета (и даже - венка сонетов).

Великие религии Откровения, начало которых - в прозрении, дарован­ном Аврааму (в исламской традиции - Ибрахиму), создали новые масштабы Вселенной, человеческая душа приобрела небывалую дотоле ценность. Душа одного человека превратилась в зеркало мироздания, в поле боя всех сил неба с духами преисподней. Как не вспомнить гордые слова мальчика Михаила Лермонтова: "Я рождён, чтоб целый мир был зритель Торжества иль гибели моей!". Нет ничтожных мгновений перед лицом Творца, но сердце человече­ское живёт ожиданием, верой, что не все дни бытия равноценны. Есть ощу­щение, которое с магической силой, с торжественной полнотой выражено в "Видении" Фёдора Тютчева: "Есть некий час, в ночи, всемирного молчанья, И в оный час явлений и чудес Живая колесница мирозданья Открыто катит­ся в святилище небес...". Подобное мог бы сказать поэт любого народа, и на берегах Рейна, и на берегах Ганга. И тютчевские строки, исполненные тре­петного удивления перед чудом творения, робости перед неким судьбонос­ным мгновением, близки к некоторым стихам Великой Книги Ислама: "Ха мим. Клянусь книгой явною Желая предостеречь людей, Мы низвели её но­чью благословенной; В ту ночь, когда одно за другим разрешаются все мудрые дела" (Коран, "Дым". Х1ЛУ, ст. 1, 2, 3). Речь идёт здесь о мистической ночи Аль-Кадра, описанию которой посвящена сура ХСVII и которая занимает та­кое важное место в мусульманском миросозерцании.

Оказавшись в одной из ближневосточных стран, классик советской роман­тической поэзии Тихонов на писательской пирушке был вопрошаем сотрапез­никами, знает ли он, что такое ночь Аль-Кадра... Николай Семенович, увле­чённость которого Востоком была пожизненной всепоглощающей страстью, поведал всё, что об этой священной ночи ему было известно, и сказал, что в русской поэзии есть на эту тему стихотворение "Ислам". Тихонова заставили сознаться, что стихи принадлежат ему самому; в авторском чтении они были встречены овацией... Однако тихоновское стихотворение - в русской поэзии отнюдь не единственное, вдохновлённое этой темой. Существует целая тра­диция воспевания ночи Аль-Кадра русскими поэтами. По крайней мере, сти­хотворение Бунина "Ночь Аль-Кадра" с эпиграфом из Корана "В ту ночь ан­гелы сходят с неба" Тихонов мог бы припомнить...

Герой Социалистического Труда, лауреат всевозможных премий, предсе­датель многих комитетов знал и экстаз религиозного вдохновения. Читатель тихоновского стихотворения "Ислам" окружён миражами пустыни. В суре "Поэты" (XXVI, ст. 225) высказано явное неодобрение Пророка к сбившимся с пути поэтам: "Разве не видишь ты, что они бредут по всем дорогам, как безу­мные?". Хочется уповать на то, что это относится лишь к обуянным демонами стихотворчества лжецам и богохульникам.

Сама же великая сура "Аль-Кадр", чтение которой дало толчок к столь возвышенному поэтическому вдохновению, к столь разветвившимся потокам видений и образов, очень коротка. Приведём её целиком по старому, наиболее поэтичному переводу Николаева: "Мы повелели снизойти Корану в ночь Аль-Кадра. Кто изъяснит тебе, что такое ночь Аль-Кадра? Ночь Аль-Кадра стоит больше, чем тысяча месяцев. В ночь эту ангелы и духи снисходят с неба с со­изволения Господня, чтобы управлять всем существующим. И до появления зари царит в эту ночь мир".

---------------------------

1 Имя Пророка Мухаммада, как и названия религий, включая Ислам, а также имя Аллаха в этой книге печатаются с прописной буквы

(с) Нижний Новгород, Издательский дом "Медина", Москва, Издательство "Наталис", 2008


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования