Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Прот. Олег Чекрыгин. Миряне: печальнейшая повесть. Часть 2. [публицистика]


Часть 1 здесь

"Голубые"

Существуют "запретные" темы, обсуждение которых страдает нарочитой, болезненной односторонностью. Например, сказать что-нибудь плохое о евреях как о нации - верх непристойности, в то время, как русских ругать считается хорошим тоном, особенно, когда они "сами себя и друг друга ..." предают. Или, вообще, национальные вопросы - того и гляди, как бы не поскользнуться не задеть бы кого - мигом запишут в "экстремисты-террористы", а не то и фашистом обзовут. И все это, заметьте, без всякой боязни обиды с твоей стороны, или за тебя - со стороны общества, которое сразу поспешает от тебя откреститься и принести тысячу извинений мировой демократии.

Гомосексуализм вообще тема малоприятная, обсуждать ее открыто, равно как, например, проституцию, или, скажем, преступления на сексуальной почве, прежде считалось неприличным. Однако с некоторых пор появилась куда более веская причина числить г. одной из "запретных" тем. С тех ровно пор, как гомосексуалисты весьма преуспели в отстаивании своих "прав" и протаскивании поощряющих их законов, так что любое неблагожелательное обсуждение "их" темы стало юридически небезопасным.

Тем не менее. Относится ли проблема "признания" г. обществом к области "прав человека"? В последнее время через прессу развиваются два отдельных, казалось бы, скандала, идущих, однако, как говорят моряки, "встречным курсом". Оба они - на интересующую тему.

"Прогрессивная общественность" во главе с правозащитниками всех мастей кинулась вопить о дискриминации в нашей стране "сексуальных меньшинств". И весьма слаженно шельмовать ("либеральная" пресса поспешила не отстать) тех, в частности, депутатов, кто осмелился, наконец, предложить поставить проблему гомосексуализма в нашей стране на всегдашнее ее законное место: в пределы ряда уголовно наказуемых деяний. Ибо, по мнению многих, сутью гомосексуализма является грех, разврат, позор и преступление. Вообще, определить гомосексуализм как общественно значимое явление с точки зрения обыкновенного здравомыслия возможно только в пределах между преступлением и болезнью. Т.е. альтернатива между "сажать" или "лечить". Но, во всяком случае, как опасную заразу, немедленно искоренить и изолировать от здоровой части общества.

Был в свое время такой анекдот: коммунизм кто выдумал - политики или ученые? - конечно, политики, так как ученые сперва попробовали бы на собаках... А вот "права" педерастов "придумали", к сожалению, ученые, от большого, видать, того ума, от которого всем - одно горе. И первым из этих горе-умников оказался небезызвестный Зигмунд Фрейд. Именно ему мы обязаны утверждением "нетрадиционной сексуальной ориентации" как психической "нормы". Ну что ж, бывает, что и великие ученые ошибаются. Как сказал известный персонаж, "все теории стоят одна другой". Вон в школах до сих пор детям голову морочат, что Дарвин произошел от обезьяны, хотя сам он, может, так и не думал. Однако психиатрическая норма еще не оправдание преступлению, но даже как раз наоборот. Экспертизу для того и проводят, чтобы решить: лечить или сажать? И если преступник "нормален", значит, знал, что делает, и должен держать ответ.

Чем же преступен или болезнен г.? Прежде всего, своей агрессивностью. Казалось бы, живите, как вам хочется. Так нет, сперва "дайте нам права быть признанными как общественная норма", а затем, уже с правами, обращение всех вокруг "в свою веру", в том числе обманом и насилием. И жертвами, в первую очередь, становятся - дети. Преступность г. в том, что он ПЕДОФИЛИЧЕН по самой своей природе, что ни для кого, кроме Фрейда никогда не составляло ни тайны, ни загадки. Человек - существо общественное и общественно обучаемое, в том числе и в области подсознательного. Та самая "ориентированность", в том числе и сексуальная, у ребенка вырабатывается под влиянием и примером окружающих. Иначе говоря, гомосеками не рождаются, как утверждал дедушка Фрейд, а всегда становятся, и к сожалению, почти всегда недобровольно. Для того, чтобы стать педерастом, человек должен быть развращен другим, взрослым педерастом именно в детстве, когда личность податлива к изменениям - и таким образом меняется, или вернее, искажается "ориентация". И пусть-ка теперь педерасты, вместо того, чтобы поднимать ритуальный вой, заглянут к себе в души и вспомнят, как когда-то в их детстве и их развратил взрослый дядя и какой трагедией это было тогда для них и их семей. Прочих же отсылаю к исповеди педераста в американском рассказе "Мамин дом с лепным фасадом". Там он рассказывает, как его, девятилетнего, похитил из дома и изнасиловал мерзкий бродяга-педераст, как целые годы таскал его с собой, теша свою гнусную похоть, и наконец был убит повзрослевшим "питомцем", подгадавшим толкнуть его под поезд - так он его ненавидел и боялся. При этом, вернувшись к матери в "дом с лепным фасадом", сам он так и остался педерастом, так как его "ориентация" была сломлена в детстве - но положение свое воспринимал трагично, так как явно был жертвой, и совесть в нем осталась.

Поэтому другой, встречный скандал, сотрясающий Запад массовыми разоблачениями педерастии и педофилии в среде священников католических и протестантских церквей, является "зеркалом" нравственного состояния общества в целом, которого "молчанием Бог предается", и "все убийства и злодеяния на Земле совершаются при молчаливом попустительстве того большинства", которое само считает себя к греху непричастным. К "отражению от стенки" привело братание с педерастами, лесбиянками и прочими на почве защиты их "законного права" "жить, как они хотят". Т.е. развратничать не таясь, похваляться собственным бесстыдством перед всеми и развращать наших детей, одергивая нас и приводя в молчание козырянием своими "правами человека". Не свиньи, и не обезьяны из зоопарка, естественное бесстыдство которой вызывает у нас некоторое чувство неудобства за "предка по разуму", смешанное с жалостью, - нет, Человека, который "звучит гордо" (тоже мне, нашли, чем гордиться). Откровенное потакание развратникам до того "окрылило" их, что они перестали стыдиться и таиться, и вдруг открыто объявились их сторонники и последователи во всех областях общественной жизни. В т.ч. и в Церкви, среди священства (что курьезно), куда они, возможно, попали именно в результате "защиты" ихних "прав", и беспрецедентного, невиданного многолетнего давления общества на Церковь с целью заставить Ее эти права признать. Ну что ж, вот и получайте по праву священников-педерастов, вы же этого хотели? К ним будут теперь ходить на исповедь ваши детки, и станут у них поучаться нравственности и целомудрию - с "нетрадиционной ориентацией". Тут уж и поборники прав, когда их собственных деток коснулось, завопили "караул" и накинулись, как водится, со своей больной головы валить на Церковь. Вот уж правда, "битый небитого везет", и "виноват ты тем, что хочется ...".

Боже, какой визг поднялся, аж уши заложило: "Они в своей церкви развращают наших детей". А не в церкви - не развращают? А в церкви-то люди откуда взялись - с Неба, что-ли? Каково общество - такова и церковь, так как церковь - это мы. Уленшпигель, "я твое зеркало" - помните?

Думаю, что признание законности "однополых браков" изначально задумывалось развратниками всех мастей как изощренное издевательство над святостью семьи, этой "колыбели человечества". А обманом и насилием над Церковью добытое "право" на кощунственное "венчание" таких "браков" стало для них подлинным триумфом. Но совсем уже диким безумием видится согласие закона на воспитание в таких "семьях" приемных детей. Те, кто такое делает, должны понимать, что отдавая детей на съедение - буквально - они, уподобляясь древним варварам, приносят человеческие жертвы на алтарь молоха, идола разврата. И, как в страшных сказках, подсаживают ребенка на лопате прямо в пасть к людоеду. Неужели эти труположники не догадываются, что сделают два педераста с ребенком, отданным в их полную бесконтрольную "родительскую" власть. Надо же, какая наивность, прямо "святая простота". Как говорят: с таким счастьем, и на свободе? По сравнению с подобным "гуманизмом", "Лолита" - просто рождественский утренник, а Гумбольт - почти что пионер. В общем, Набоков - отдыхает.

Вот оно, "горе от ума" - куда может завести ум без разума и совести. "Будем последовательны: всем - равные права!". Ну, так будьте последовательны, выпустите из лепрозориев прокаженных, пусть живут среди нас, как равные, они же люди, имеют право иметь равные со всеми права. Или - уголовников из тюрем. "Свободу Юрию Деточкину!". Все это уже было не раз - слыхали-видали. В революцию нашу в трамваях ездили голые с плакатами "долой стыд". Но хоть "стыд - не дым", а "глаза - ест"! Это без всяких занудных доказательств ясно тому большинству, которое представляет человеческую норму и из которого и сложилось именно человеческое - а не обезьянье и не скотское -общество. Сообщество человеков, поставивших себе задачей перед звериным оскалом дикости, объединившись, отстоять свое право быть и оставаться людьми. Что поодиночке, конечно, невозможно. И норма эта имеется внутри каждого человека, которого можно с детства развратить, "переориентировать", но окончательно превратить в обезьяну можно только с помощью лоботомии. Любой педераст, педофил, извращенец в глубине души знает, что грешит и творит мерзость - и потому, будучи зол на весь мир, сам так агрессивен, и всегда желает при малейшем попустительстве со стороны общества втянуть весь мир в свою гнусность. Чтобы, давая отчет Богу, - как злые дети родителям - мочь сказать: "Это не я, я не один, мы все здесь такие, такими Ты сотворил нас, Ты один и виноват". Это тоже было. Первые люди в Раю уже сказали это Богу. "Жена, которую Ты мне дал, дала мне (плод), и я ел", - сказал Адам, а Ева сказала: "Твой Змей искусил меня".

Что касается педерастов и лесбиянок, то нужно думать и решать, преступники они или больные, и что с ними такими делать. Но только предварительно изолировав их от общества. Иначе они потом нас изолируют. Уже через свое "педерастическое лобби" они добились законов, по которым даже свободно высказать негативное отношение к этой мерзости как к явлению - и то нельзя - вроде как это оскорбляет ихние чуть ли не "святые" чувства. За это уже теперь кое-где можно и в тюрьму угодить. А скоро "нормальных" станут отлавливать. И повторится история Содома и Гоморры, о которых Господь, решив истребить эту нечисть, сказал Аврааму: "Если найду трех праведных -пощажу". То есть все оказались поражены этой порчей, кроме одного Лота, приютившего посланных от Бога Ангелов, увидев которых, толпа требовала выдать их на поругание, и не хотела отступиться даже честью дочерей, которую Лот готов был пожертвовать, чтобы защитить своих Небесных Гостей. Так же, как и всегда, Тараканище, глумясь, говорит нам: "Принесите-ка мне, люди, ваших детушек, я сегодня их за ужином скушаю". Или сами с этим справимся все мы, всем миром, несмотря на визг интеллигентов и ритуальные заклинания "правоборов", или как бы не пришлось потом, подобно Лоту, поодиночке удирать в горы и скрываться, скитаясь с детьми по пустыням.

В брежневские времена, помню, развернулась на весь мир громогласная компания "за права человека в Советском Союзе". Лучшие наши люди шли в тюрьмы, гнили на каторге, пропадали в сумасшедших домах. На западе - вопили, качали истерическую помпу... За что боролись? Как выяснилось позже, за право евреев выехать из страны. А сегодня ни мы со своими правами, ни наши евреи никому и нигде не нужны. И, несмотря на наши права, на Запад нас никто не пускает даже в отпуск, и не ждет там, и объятий не распахивает. Теперь они там делают все возможное, и даже невозможное с точки зрения их собственных законов, чтоб всячески воспрепятствовать исполнению наших законных прав на свободу перемещения и проживания, за которые они с такой пеной боролись еще так недавно.

Подводя итог сказанному, нужно иметь волю признать, что те, кто желает преступать пределы естественной человеческой природы, вытекающие из велений души и совести, запечатленные в историческом опыте человечества, обрекают нас на выбор: или придется потеснить и ограничить их "права", или, скорее рано, чем поздно, нам придется столкнуться с собственным бесправием и бессилием перед лицом торжества гнусности и похабства. Пока мы еще в силах защитить себя и своих детей – была бы только воля и разум. Господи, ничего нам не нужно, дай только премудрость, чтобы в один ужасный день всем нам не сгинуть вслед за Содомом без следа и памяти в огненной пучине гнева Божия. Если Бог захочет наказать, то прежде всего отнимает разум. Будем же разумны, пока не поздно, а зараженных похотливым безумием, как и прокаженных, – за стенку. Пусть они там осуществляют свои права и проводят социальные эксперименты друг на друге.

В советские времена "статья" УК о гомосексуализме принадлежала к числу "неработающих" - по ней практически не "сажали". Но наличие ее в УК определяло правильное положение г. как социального недуга, поставленного обществом "вне закона". Там ему и теперь место. И педераст знал: попробуй открыто проявить свои пристрастия или совращать подростков – мигом окажешься в тюрьме, где уголовники, по "понятиям" которых педерастия – тоже гадость, тут же "опустят" в "петухи", а жить заставят – "у параши", чтоб знал свое позорное место. Так что лучше сидеть тихо и не высовываться. Вот это и есть данное им право жить так, как они хотят: прячась и не смея похваляться своим бесстыдством. "…Юноша, … помни – Бог приведет тебя на Суд!".

"Церковь" "голубых"

Доверяли. Доверяли слепо, и слепо доверились. Кто обрел веру в сознательном возрасте, знают, как им эту веру даровал Господь, когда Сам избрал их. "Не вы Меня избрали, но Я вас избрал". Однажды, проходя мимо моей беспутной жизни, Он сказал мне: "Следуй за мною". И когда я побрел за Ним, "ужасаясь", Он Сам привел меня в Свою Церковь. Поэтому, придя в Нее вослед Христу, я безоговорочно принял все, что там было, как Его Волю, как Им Самим устроенное Царство Божие на земле. Как же я был наивен, и как глубоко заблуждался насчет божественного происхождения и "святости" церковных порядков и отношений, ничего не зная из того, что знаю теперь, – и как же я был счастлив тогда! Как сказано у Екклезиаста: "Во многом знании много печали, и познание умножает скорбь". Это про меня, как, впрочем, и про всех живущих.

Как-то глубокой осенью некий "странник", богомольный гражданин приличного вида, приставший ко мне в храме и попросившийся переночевать, наутро предложил мне съездить "к Сергию", в Загорск – было это как раз накануне дня памяти преподобного. С нами был его маленький сынок, и мы отправились. Дорогой он мне расписывал свои знакомства с монахами, священниками и семинаристами, и объяснял план устроиться на ночь в семинарской гостинице. Я ничего не понимал из того, о чем он толкует, но доверился ему, как человеку, имеющему незнакомый мне опыт общения в церковных кругах.

Вечер, почти до ночи, мы провели в Лавре на службе, и когда вышли из церкви, на дворе стояла темень. По окончании богослужения многие остались в храме, стали устраиваться на ночь кто как мог, сноровисто и привычно занимая более удобные места у стен, поближе к теплу, в укромных углах, тупичках, где не дует. Кучками собравшись там и сям у икон, вслух читали молитвы при колеблющемся красноватом свете догоравших немногих свечей, или тихонько растяжно пели невпопад, кланяясь вразнобоицу или стоя на коленях, кто как. Все было мне в диковину, казалось чудным, непонятным, – я впервые оказался на "вселенском" празднике, куда отовсюду стекаются простые верующие люди, паломники, привычные к житейской неустроенности, к тому, что в церкви кроме них самих никто о них заботиться не станет.

Но сам я был не в таком положении: обо мне обещали позаботиться. Мой проводник привел меня на лавку в аллее, напротив входа на семинарскую территорию, и велев обождать, пока он договорится и придет за мной, оставил меня одного. Как сейчас, вижу его неторопливо удаляющуюся спину, слегка вихляющую походку хромоножки, мерно переставляемую палочку в одной руке, а в другой – руку мальчика, и как они исчезают за створкою решетчатых ворот. А я остаюсь: на пропитанной дождевой влагой, кем-то забытой, неубранной на зиму одинокой садовой скамейке, в забросанной мокрой опалой листвой аллее, под бесприютным чернильным осенним небом – ждать.

Каждые четверть часа мерно били часы на лаврской колокольне, вызванивая медлительное течение времени. Когда колокола ударили в восьмой раз, я стал понимать, что меня попросту бросили на произвол судьбы. Тут-то и подсел ко мне на лавку – он, тот самый. Что-то мне сразу не понравилось: какая-то неприятная навязчивость, и в то же время – елейность, приторность – но не имев опыта общения в среде привычно верующих, я решил, что, должно быть, так принято знакомиться в церковных кругах. Однако из дальнейшего развития событий все оказалось куда проще: он был обычным педерастом, только с "церковным" уклоном, и имел банальное намерение "закадрить" меня. Он что-то ворковал "про владык" - это запомнилось – и под неумолчное журчание сладких речей во мне росла тоскливая уверенность, что меня обманули и покинули. Благополучно устроившись по своему усмотрению и тихонько похрапывая в безмятежном сне на казенной койке, мой "старший брат" во Христе давно забыл про меня, мерзнущего на сиротской лавке под промозглым небом в обществе отвратительного типа, и даже не удосужился известить, что другого места для меня в церковном мире пока нет и не предвидится.

Вообще, с педерастами доводилось мне встречаться и раньше, в своей обычной мирской, "доцерковной" жизни. Это теперь они голову подняли, а в советские времена их за людей не считали, и вынуждены они были таиться и прятаться, как правило, не смея публично проявить свои пристрастья. Однако, иногда все же бывало. Как-то раз ко мне пытался пристать один, в автобусе. Пользуясь толкучкой, он, пробираясь вперед, слишком уж надолго притиснулся ко мне, и поняв, в чем дело, я точно знал, что делать. Ни секунды не колеблясь, я, развернувшись, левой рукой отстранил его от себя, сколько мог, а правой со всей силы ударил его в нос кулаком. Опрокинув залитого хлещущей кровью неудачливого "ухажера" на загаженный рубчатый пол и вытерев платком кровь с разбитых пальцев, я бросил испоганенный полотняный лоскут прямо в растерзанное лицо. Затем, перешагнув брыкающееся тело, я растолкал опешивших зевак и вышел вон из с треском распахнувшихся дверей наружу, чтобы пройтись и отдышаться от омерзительной "вони", почти физически накатившей на меня от этого негодяя.

Пробило одинадцать (все "владыки" давно спать полегли), и я решился, наконец, покинуть безнадежный пост, чтобы поискать возможного ночлега, а заодно отделаться от неприятного "собрата" – и направился обратно в храм. В храм за мной он заходить не стал, и, как я обнаружил с облегчением, куда-то исчез. Но и в храме мне места не было: везде вповалкуспали люди, устроившись прямо на полу, на пальто и припасенных одеялах. У стен, у колонн, в проходах – повсюду притулились мужчины, старухи, женщины с детьми, кто лежа в самых невообразимых положениях, кто сидя на полу или редко на складных матерчатых стульчиках, привалясь к чему пришлось, а то и просто спина к спине – все устроились, как могли, с возможным удобством, на всю ночь, и уходить никто не собирался. Все было занято, можно было только стоять с теми, кто у икон продолжал читать, петь и молиться. Но выстоять всю ночь посреди храма на ногах я не мог, я это понимал. И я вновь вышел наружу, совершенно не представляя, что же мне делать, куда податься? Тут же, будто из земли, около меня возник и завертелся мелким бесом мой давешний супостат. Как он был рад, он знал, что мне деваться некуда, и сразу предложил ночевать с ним "у знакомых". Вот тут я запаниковал. "Бежать" - была единственная мысль, и я понесся на станцию, опасаясь опоздать к последней электричке. Бес не отставая, гнал меня без разбору дороги, и в укромном месте, на подъеме по тропе, он, догнав, слегка погладил и ущипнул меня за зад.

Всю жизнь, вспоминая этот позор, я жалею, что не врезал ему прямо там, лягнув ногой, – позиция была удобная, и он, слетев вниз, возможно, свернул бы себе шею в овраге. Но тогда я смалодушничал и сделал вид, будто ничего не заметил: я не верил себе, не мог поверить, что верующий в Бога церковный человек может оказаться на такое способен – у меня это буквально не укладывалось в голове. "А вдруг мне показалось?", - уговаривал я себя, сидя в безжизненном вагоне еще не скорой электрички, за окном которой продолжал кривляться и паясничать, отвешивая мне прощальные пассы, отвергнутый мной воздыхатель, - "Вдруг я не так его понял? Может, у церковных людей это что-нибудь другое означает?" Долго протоптавшись на сыром ветру, гулявшем вдоль плохо освещенной безлюдной платформы, он-таки дождался отправления и не ушел, пока не выпроводил меня в Москву, будто долг выполнил.

Года два назад на всю Церковь – да что на церковь – на всю страну, на мир скандал был. Не просто уличили, а уже буквально дело дошло до того, что дубьем стали гнать из епархии "преосвященного Никона" - епископа из молодых, "перестроечного" разлива, педераста, отнюдь не скрывавшего своей "ориентации", как теперь принято стыдливо выражаться у интеллигентов, ратующих за всехнюю "свободу". Наглую жирную свинью, обожравшуюся церковными деньгами, полученными от грабительских поборов со священников и приходов огромной уральской епархии.

Десятки статей – буквально – были опубликованы в том числе и в центральной прессе, с фактами, доказательствами, показаниями очевидцев, документальными свидетельствами – готовое уголовное дело, по сути. И что же? Патриархия даже расследования проводить не стала. А как пришлось невмочь: народ поднялся, этого гада люди в церковь не пускали к себе на службу, и от расправы его только наемная охрана спасала (буквально – могли побить) – его потихоньку, тайком, перевели в другую епархию опять архиереем. Зато священству, которое заодно с народом против епископа пошло, урок дали хороший: нескольких "зачинщиков" повыгнали, кого понизили, кого перевели бедовать на заштатные приходы – чтоб неповадно было "сор из избы мести" и чтобы все знали, "кто в доме хозяин". И на народ из Патриархии цыкнули, а на прессу злобно ворчали: дескать, это все жидо-масонские происки, которые раздувают газетчики, всегда радые возвести напраслину на "страдалицу-Церковь". Почитание епископа, какой ни есть, должно быть по должности. Потому что, "где епископ, там Церковь". А мы-то думали, что Церковь там, где Христос.

А педераст этот в открытую себе в мальчики поповских детей требовал, пользуясь начальственным положением, и ставил пострадавших священников в безвыходное положение: или пойти против начальства, и как следствие, лишиться места и куска хлеба для семьи (что и случилось), или отдать родных детушек на "съедение" мерзкому Тараканищу. Вот и думай теперь, чего это патриархия за "голубых" всякий раз так рьяно заступается? Что, например, мешало устроить публичный, принародный церковный суд над негодяем, какие такие "высшие" церковные интересы? Христос нам объяснил, что света боится и избегает тот, кто сам причастен "к бесплодным делам тьмы". И еще сказал: "По делам их узнаете их". Узнали. Всем миром, всем народом. И сегодня, по-моему, ни у кого уже не осталось никаких иллюзий в отношении церковного начальства: обыкновенные, банальные пройдохи.

А вот еще "любопытное", так сказать, свидетельство, за которое отвечаю как за типичное из многих тех, которые, что называется, "неводом не перечерпать". Ко мне обратился священник со своей кручиной: ребенка его знакомых, прислуживавшего в храме, "отпидорасил" поп. И теперь они не знают, что им делать. Дело-то, и вправду, не простое. Поп этот, уже пожилой священник, с матушкой и детьми, а то и внуками, служил в сельской церкви поблизости богатого "новорусского" поселка, где у этих "знакомых" дом. Брат попа, монах, стал в свое время епископом, и получил хорошее место рядом с Патриархом в Москве. Вот мать-то их счастливая, вывела деток "в люди"!

Как нынче иной разводится, богатые, кое-как уверовав вместе с семьями, стали церкви помогать, на службах по праздникам бывали, давали попу денег на то, на се... Мальчику в церкви понравилось, стал он "к батюшке" сперва на исповедь ходить, потом его в алтарь взяли, прислуживать, стихарь нарядный, специально на него пошитый, на службе стали на ребенка надевать и со свечой по церкви пускать перед священником с кадилом. Родители, как в церкву придут, на сыночка умиляются. А батюшка-то, оказывается, даром времени не терял: присмотрел удобный случай и улучил момент совратить малолетку, подпоив его кагорчиком. Малый пришел домой "из церкви" поздно ночью пьяный да растерзанный – так родители и ахнули. Думали сперва, может, кто со стороны, пока дознались – и теперь вот "не знают, что и делать", советуются. О чем тут советоваться, с кем? А если и советчик из тех же окажется, что он присоветует? Ну, вроде бы, какие тут нужны советы – ведь взрослые же люди. И вспомянулся мне собственный мой первый "церковный" опыт: все, что ли, с этим "гадом" на церковном пороге встречаются?

В общем, я им сказал, мол, нечего оглядываться на то, что поп. Мало ли, бандит на себя милицейский мундир напялил, он от этого, что, блюстителем закона, или защитником общества стал? Бандит и есть, и пуля его сыщет, пусть даже и в мундире. Так и поп этот, он что, христианин? Педераст он, и есть мерзость пред Богом и позорище перед людьми.

А пока они думали да советовались, незадачливого совратителя братец исхитрился в Москву перетащить, под крылышко известного в церковных кругах высокопоставленного архиерея, тоже из педерастов. Даю подсказку – он от патриархии поставлен был за "связи с армией" отвечать. И так они на пару усердно потрудились эти "связи" налаживать, что вот совсем недавно (видать, опять приперло дальше некуда) епископа того, наконец, сняли, а вместе с ним слетел и помощник. Тут уж и братец не помог, а пожалуй, пришел его черед теперь уже о самом себе позаботиться. "Скажи мне, кто твой брат...".

А вообще, насколько монашество увязло в содомии? Не знаю. Но по тому немалому, что знаю, думаю – минимум наполовину. Такая вот страшноватая картинка получается: погрязшее в гнусном разврате монашеское архиерейство, ранее узурпировав высшую церковную власть, единолично распоряжается, в частности, церковными назначениями. Епископ сам решает, кому быть священником, а кому не бывать: тем самым приходским "батюшкой", которому вы доверяете интимные стороны своей жизни, и своих дочерей, сыновей, внуков и внучек. Пустили козла в огород, а он оказался крокодилом.

Великая беда, как разлив реки, незаметно влилась в церковно-приходскую жизнь, а впустили ее сами те, что все приговаривали: "Нам все едино, что ни поп, то батька. До Бога высоко, до начальства далеко, мы не станем судить да осуждать, нас это не касается, что у них там наверху творится". Коснулось, нас и наших детей, дома и на приходах. И разбираться придется нам – с тем, что творится в нашей церкви, потому что больше некому, как всегда. Это наше дело, и это наша жизнь. Вот и примемся разбираться теперь с тем, что такое монашество, священство и епископство: откуда на нашу голову взялось, как принялось, и что с ним, таким, сегодняшним, делать, куда его девать, и от него деваться. И да поможет нам в этом Христос, Бог наш. За ним, читатель!

"Та злая, та святая"

Много лет я удивлялся, да и до сих пор не перестаю удивляться тому, что придя в церковь вполне искренно по вере, люди с годами во-первых, разочаровываются, а во-вторых – становятся хуже, что-ли?...Часто от случайно зашедших в церковь можно слышать: "Почему у вас в церкви люди такие злые?". И вправду, почему?

Когда я был маленьким, мать мне рассказывала из Библии. Помню один разговор, про Содом и Гоммору, который затем, как это бывает, перешел на вычитанные мною в книжках инквизицию и крестовые походы, и закончился фразой, не понятой, но запавшей в память на долгие годы, до востребования. Сказано было примерно так: "Как могло случиться, что учение Христа, исполненное любви и доброты, породило такое количество зла и ненависти?". Кто виноват в этом, уж не Христос ли?

Среди православной молодежи в церковной общине, где я нашел в свое время пристанище, со смехом обсуждался случай, происшедший на приходе неподалеку с новоиспеченным священником. Молодой батюшка, послужив с месяц, исчез, оставив записку примечательного содержания. Буквально он написал следующее: "Ухожу навсегда, потому что меня здесь никто не любит". Наши молодые теоретики от христианства юморно корили его (за глаза, конечно) за его столь неуместное желание "любить и быть любимым": "Тоже, выдумал – любить его должны. Терпеть надо, как учит Церковь, и велят святые отцы". Внимая слаженному хору "премудрых и разумных", я тогда думал, что мне ясна неправота этого незрелого человека. Почему-то с годами моей уверенности на сей счет поубавилось. Пробыв двадцать лет в его шкуре, теперь я думаю: неужели для христианина необходимо провести всю жизнь среди неприязненно настроенных людей, в атмосфере постоянной травли со стороны тех, кого по должности ты обязан считать своими "братьями во Христе"? И бесконечно сносить, терпеть молча их безнаказанные подлые выходки в адрес всех вокруг. Которые они предпринимают зачастую просто со скуки, чтобы развлечься на счет "придурка", каким они считают тебя, как и всякого пришлого. Не ими выбранного, но нанятого иназначенного к ним попа, о котором так и говорят: "А нам что ни поп, то батька". Не уверен. И, главное, подобная "норма" церковных отношений породилась еще при жизни ап. Павла, главного устроителя Церкви и Ее порядков, который именно на страницах Священного Писания сам же не преминул посетовать, что "много пострадал от лжебратии".

Так случилось со мной, что придя в церковь по вере "с улицы", из мира, без какой бы то ни было хотя бы мало-мальской предварительной подготовки, я совершенно не имел церковного опыта: каких-то сведений, почерпнутых из книг, или впитанных с детства вместе с "атмосферой" храма, которая воспринимается детским впечатлением непосредственно, или, наконец, порядков и обычаев, усвоенных через общение с церковными людьми – ничего этого не было у меня. Я начал осваивать весь начальный опыт " в лоб", с церковного порога:

"принимая как новость эти раны и боль поминутно,
ежечасно вступая в туманное новое утро".

По наивности приняв разговоры о непреложности священного церковного опыта за чистую монету, я принялся буквально на практике исполнять вычитанное в книгах, содержавших "святоотеческий опыт" и предлагавшихся мне "для просвещения" (а вовсе не для исполнения, как выяснилось позже). Вот что из этого вышло.

Я читал книги и ничего не понимал: слова понятны, а как их к жизни применить, было неясно. Я стал все делать буквально – как написано, так и поступал. Написано, что надо исповедоваться прилюдно в церкви, грехи не скрывать, я попробовал это делать. "Исповедуйте друг другу согрешения ваши". У меня было некоторое общение христианское - молодые люди, которые ходили в ту же церковь. И когда священника не было, я своим собратьям говорил: друзья, я согрешил, делал то-то и то-то. Результат был для меня удивительный: эти люди стали меня презирать и шарахаться от меня, как от чумного. Видимо, они решили, что я – человек совершенно падший и плохой, хотя сами они были такие же обычные ребята. Такой был очень странный для меня в то время результат. Я тогда чувствовал, что моей душе от этого большая польза, а окружающим этот опыт повредил, люди от этого как-то надмеваются и считают в глубине души, что они-то нормальные, а вот есть "малохольный", над ним можно потешаться.

Расскажу другой случай. На моем первом приходе, в селе Рябушки под Боровском, была такая Клава. Я там служил первый год священником. Я так старался не грешить! Все думал написанное в книгах исполнить и тем Богу угодить, спастись. Была она человек вообще неверующий, и за это была старостой поставлена от советского исполкома. В церковь ходила прилюдно лоб крестить, да деньги собирать. Придет к концу службы, соберет деньги, посчитает, в сейф запрет – такая была эта Клава. И стала она меня донимать по-всякому и, как это бывает, притеснять. А была она такая не одна: были у нее подружки-заединщицы, сплотившиеся вокруг церковных денег. Они видели, что человек им отпора не дает и начали на меня наседать все больше и больше. Мешали работать, служить, с людьми заниматься. "Вот, все тянешь, на исповеди с бабами городскими, со столичными чужаками залетными подолгу разговоры разговариваешь, а мы тут жди, пока службе конец". В общем, все время лезли не в свои дела и как-то достали – я и сорвался. Ну, бывает, что ли. Сорвался и наорал на нее. Я, конечно, почувствовал, что согрешил и после очень мучился совестью. Я стал молиться Богу и понял, что мой долг христианский: пойти и попросить у нее прощения. Я понимал, что это ей не полезно; что она это воспримет, как мою слабость; что это будет глупо выглядеть; что я, как будто … Она этого ничего не поймет, не оценит - это будет совершенно превратно истолковано. Я все это понимал. Но мне Господь сказал в Евангелии: "Если ты согрешил пред братом своим: иди, примирись с ним и попроси у него прощения". И я, памятуя о Евангельском благовестии, которое я принял,пошел его исполнять. Таких случаев – их тысячи было в моей жизни. Это просто первый попавшийся, который я вспомнил. Я пошел в домик, где она жила: позвонил и постучал. Она вышла, и я упал ей в ноги. Я ей поклонился. И говорю: "Простите меня, Клава, я виноват". И вы знаете, что было дальше? Некоторые, может, сейчас подумают: "Ну, дальше было обращение неверующей к вере, она покаялась …" Ничего подобного! Она потом по деревне ходила, хаяла меня, насмехалась надо мной и со смехом эту историю всем рассказывала. И позорила меня 10 лет после этого. Ничего этот человек так и не понял, понимаете? И, знаете, самым большим благом, которое я получил от этого, было то, что я успокоился, моя совесть была утешена. Для себя я понимал и чувствовал, что поступил правильно, и меня нисколько не смущали дурашливые клавины выходки и ее окончательное мнение обо мне как о придурке. Я эти насмешки и позор принимал с полным спокойствием. И тогда, когда после этого на меня много лет смотрели, как на дурака, и теперь, когда многие до сих пор так смотрят.

Я уж не говорю о том, как относятся ко мне некоторые собратья-священники. Кое-кто так за дурачка меня и считает. Я многих людей к вере привел, в том числе и тех, которых теперь почитают "старцами". Они были у меня алтарниками, эти теперешние священники, в свое время. И когда-то я открыл для них Евангелие и веру. Так вот: я до сих пор все мальчиком бегаю, и они же меня заполошным и оглашенным называют, считают за дурачка и юродивого, а сами стали "великими", отрастили бороды до колен и бесов "изгоняют". Я такого однажды прижал при встрече и говорю: "Ты кто такой? Ты забыл, откуда ты родом? Чьей властью ты это делаешь, и кто тебе дал эту власть, уж не считаешь ли, что Сам Христос? А если нет, то кто же?" Знаете, как у него "хвост задрожал"? Я не буду его называть, он и до сих пор этим занимается. "А почему я не должен?" Я говорю: "Ты у кого из тех, кого ты для себя почитаешь в церкви авторитетом (или для тебя нет таких?) благословение испросил людям голову морочить?" А он мне: "На это не нужно благословение". И это говорит монах, человек, который дал обет послушания. Они теперь только самих себя слушают, вот это у них и есть "обет послушания".

Такова жизнь реального христианина: всегда позорная, смешная – "юродская", если хотим принять в свою жизнь Христа и Евангелие, придя в Церковь не для того, чтобы здесь лоб крестить и молитвы выучить, а для того, чтобы стать христианами. Об этом апостол Павел говорил: "Христианство для иудеев соблазн, а для язычников – безумие".

Человек, у которого всегда есть ответ на все вопросы, о чем ни спроси, все расскажет и цитаты приведет. Сейчас у нас очень много безжизненной церковной литературы. Люди покупают такие книги и читают через силу, потому что, зачастую, к сожалению, по своему содержанию они мертвы – в основном, это одно только цитирование. У нас очень боятся и живой мысли, и живого слова. Это подметил еще Гете в 18-ом веке и в уста Мефистофеля вкладывает такую мысль о богословии: "Словам ты должен слепо доверять, в словах нельзя ни йоты изменять!" Недаром это говорит сам дьявол, потому что его задача – подмена понятий, он хочет все перепутать и подменить жизнь пустыми горами из картона, превратить ее в декорацию, в личину и выхолостить живое содержание; и ему это всегда удается! Вот так была выхолощена жизнь из нашего богословия.

Наши книги стали безжизненными потому, что они занимаются бесконечным цитированием друг друга: у нас, не дай Бог, что-нибудь сказать и не подтвердить десятью цитатами из Святых отцов. Да наши "православные" тут же объявят тебя еретиком, определят в Ад на веки вечные, а при случае и на клочья изорвут ("как Тузик грелку")! Удивительное дело, почему это так? Многие из тех, кто считает себя живущими в церкви, которые все знают, имеют ответы на все вопросы, как-то очень злобно реагируют на живую мысль, которая возбуждает в них злобу, ненависть и необъяснимый страшный протест. Они начинают цепляться к любому слову и пытаться человека по формальной линии запять: "Ты говоришь вот так, а святой отец такой-то говорил вот так-то; значит, ты - еретик! Ату его!".

Сейчас, например, профессора Осипова шельмуют его же бывшие ученики. И приходится за него заступаться людям, которые его почитают. Уважаемый человек и подлинный христианин, который поднялся над уровнем формального книжного понимания и исполнения "закона" по букве, познал Христа душой и самим делом, имеет мнения, которые дышат жизнью. Он эти мнения высказывает в своих книгах. Это не нравится! Его же бывшие ученики начали его шельмовать: "Мол, это не так, то не так"...Один достаточно известный своими довольно посредственными и ужасно скучными книгами монах, архимандрит, ни много, ни мало позволил себе написать брошюру, которая называется: "Что общего у Христа с профессором Осиповым?" Вы помните высказывание ап. Павла в Новом Завете (2Кор.6:15), на которое он намекает: "Что общего у Христа с Велиаром " (то-есть с бесом – ничего себе, однако?).

Как говорил литературный герой по прозвищу Коровьев: "Врать не надо и хамить не надо!" К сожалению, это типично в церковных кругах, когда возникает заядлая дискуссия по поводу, совершенно не соизмеримому с накалом злобы, которая в связи с этим изливается. Читаешь какую-нибудь статью в церковном издании, в ней речь идет всего лишь о некоторых нюансах догматического богословия, которые простой несведущий человек даже различить и понять не сможет, и удивляешься накалу страстей и непристойности взаимной ругани, до которых доходит эта злобная "дискуссия" на страницах нашей православной печати. Вот такое очень печальное явление! В частности, и поэтому к нам люди не идут, они говорят: "У вас в Церкви люди злые".

Пришедших в церковь впервые, совершивших подвиг преодоления себя и со страхом переступивших церковный порог встречают неприязненно те, кто сам пришел сюда недавно, но успел уже заразиться атмосферой заядлости, впитав ее прежде всего. И новичку здесь ничего не объясняют, никогда – на него только шикают, шугают из стороны в сторону, дергая со злобой за одежду, за что попало по подвернувшемуся поводу ("батюшка идет с кадилом"). Священство зачастую потакает этому виду лести себе: "Бей своих, чтобы чужие боялись" - считая себя достойными особого почитания от "народа" по причине "священности" места, которое они занимают по должности.

Например, один юный священник, который в школе учился вместе с моими старшими детьми, на приходе, который он после меня унаследовал, первым делом для прихожан правила написал, как следует им почитать и уважать его за его "сан", с чем можно обращаться к нему, с чем нет, и как надлежит благоговейно вести себя в его присутствии. Такую вот составил бумагу на нескольких листах, размножил и раздает всем, кто в храм заходит. Называется "Правила церковного общения". Вот уж действительно, "он уважать себя заставил, и лучше выдумать не мог". А еще объявил прихожанам, что заведенные мной свободные порядки отменяются, больше они не вернутся, мол, нечего и толковать. В церкви должна быть железная единоначальная дисциплина с полным подчинением настоятелю, то есть лично ему. И все должны приносить деньги, пока что в размере "десятины" от дохода семьи, "а там посмотрим по надобности". А кто деньги не принесет, того отлучат от церкви и не будут причащать. Вот так повел дела этот едва вылупившийся, еще в желтке, птенец. Здравствуй, племя, молодое, незнакомое. Или, вот еще, к месту: "Гвозди бы делать из этих людей, не было б в мире крепче гвоздей".

Но "не место красит человека...", и люди, увидев эту "мерзость запустения на святом месте", разворачиваются и уходят к сектантам, потому что "здесь их никто не любит" (см. выше), да и не собирается, здесь сами по себе они, очевидно, оказываются никому не нужны.

Вот удивительно, почему Господь, Который даровал нам закон любви, допустил, что в нашей Церкви зародилась традиция злобы и взаимной неприязни? Я думаю, что верующие все-таки Слово Христа не соблюли. Господь предупреждал учеников: "бойтесь закваски фарисейской и иудейской". К сожалению, соблазн протащить в Церковь линию формального исполнения буквы закона всегда существует. И тогда можно с наслаждением учинить расправы любого масштаба над теми, кто эту букву не исполняет, зачастую по неведению или будучи не в состоянии понять, зачем ее исполнять нужно.

***

Освоившись немного в церковной среде, я быстро обнаружил, как легко стать "святым": достаточно выработать определенную манеру поведения, подражать которой оказалось на удивление просто. Говорить нужно тихим голосом, смотреть всегда вниз и, обращаясь к обсуждению чьих-либо недостатков, включать и себя в число виновных, как бы разделяя вину. Например, вместо грубого: "Ты виноват" - лучше сказать: " Мы с вами виноваты..., а я, грешник, хуже всех" - это очень нравится в церковной среде, и более того, воспринимается, как некий опознавательный знак, по которому человека принимают за "своего". Вместо "я" нужно всюду говорить "мы", намекая таким образом на церковную соборность высказанного мнения. Вообще, говорить нужно лишь когда спросят, а если тебя перебивают, сразу же умолкать до следующего вопроса, что свидетельствует о наличии смирения. Хорошо складывать руки на животе и, держа их сложенными вместе (только не переплетать пальцы, Боже упаси!), внимательно следить за тем, чтобы они были неподвижны – это показатель мирного устроения души. Нельзя жестикулировать, а уж махать руками, шаркать ногами, перебегать с место на место или вскакивать и ходить во время беседы считается вообще недопустимым – на этом основании могут решить, что в тебе бес, что ты – одержимый. И тогда все.

Освоив азы "святости", я с увлечением включился в новую для себя игру, и до того заигрался, что сам поверил в собственное мгновенное перерождение под влиянием "благодати". Мне очень нравилось, как умилялись на меня пожилые интеллигентные дамы, составлявшие ближайший посвященный круг подруг "матушки" - жены священника, особы таинственной, на которую распространялся ореол благоговейного отношения к "нашему старцу", как между собой именовали настоятеля модного "интеллигентского" прихода в ближайшем подмосковье человека в то время еще вполне моложавого.

Как-то, гораздо позже, я услышал независимое мнение уважаемого мной за трезвые взвешенные оценки явлений церковной жизни уже очень пожилого заслуженного священника. Он сказал буквально следующее про тот "каков поп, таков и приход": "Сам он (настоятель), безусловно, в прелести (т.е. в состоянии болезненного заблуждения), а чада его все какие-то задвинутые". Но я думаю, он не угадал корня, из которого выросла эта "прелесть": там все играли в игру "святости", придуманную и присвоенную себе настоятелем, и усердно подыгрывали ему и друг другу, получая от этого несказанное наслаждение собственным самодовольством ("люблю меня, любимого"). Причем затеявший все это священник, видимо, вначале просто пытался чисто внешне подражать тем из числимых ныне среди новомучеников, кого еще в детстве видев и лично знав, усвоил от своих родных воспитателей почитать, как авторитет прижизненной святости. А потом привык. Маска приросла, правда, к сожалению, навсегда скрыв за резиной и раскрашенным "папье-моше" настоящее лицо, которое у всякого живущего изначально исполнено красы Боготворной, а "игра", дуплом опустошив выгнившую безжизненную сердцевину "древа жизни", постепенно вытеснила душу на обочину жизненного пути. Вспоминая сегодня об "игре" с мимолетной усмешкой, я имею сведения, что там все по-прежнему, и люди те же, только постаревшие. Продолжают все ту же игру, застряв, видимо, уже навсегда и давным-давно потеряв идущего впереди Христа из виду. Явление, весьма часто встречающееся в церковной среде под разными видами: кликуши, юродивые, старцы, "прозорливцы", чудотворцы, "целители", "бесогоны" – все идет в ход, все годится для того, чтобы "забыться и уснуть и видеть сны...", буквально уснув и умерев для той реальной христианской жизни, в которую Господь призвал нас жить и действовать. "Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день идет за них на бой".

К слову, я как-то привез туда, уговорив крестить младенца-сына, близкую подругу, человека, с проницательным мнением которого о людях соглашается сегодня взыскательная аудитория многочисленных зрителей ее всем известных"портретных" фильмов, рассказавших судьбы наших великих, прославленных и забытых, современников. Я так ее уговаривал, убеждал, что именно здесь она сможет встретить столь желанные для любого и каждого, и в церкви всеми искомые убедительные проявления и живые свидетельства действенности Божией Любви. Наконец, сдавшись, она решилась ехать, я вызвался ее сопровождать.

Стояла поздняя осень, денек был пасмурный и какой-то промозглый. Пока шли через жухлое поле к храму, в направлении матово светившегося золотом купола и шпиля с крестом, я, торопясь в словах, рассказывал свои религиозные восторги, связанные с новыми знакомыми, к которым мы шли "в гости", для предварительного серьезного разговора о крещении ребенка – просто так, "с ходу", на том приходе крестить было не принято. Женщина молчала, заметно волнуясь, комкала в зяблых руках так и не надетые перчатки...

Принял нас сам настоятель, во всей красе своего подчеркнуто неброского величия. Я был в восторге от оказанной нам чести быть удостоенными столь лестного внимания (нас даже чай пригласили пить), упустив из виду проявленный накануне интерес, когда я сообщил, что моя предполагаемая "протеже" - дочь известного на всю страну телеобозревателя. Однако при конце визита настроение у меня как-то приупало, может, оттого, что, как мне показалось, меня постарались вытеснить, и под ненужным предлогом отправили дожидаться к сторожам. Долго спустя моя спутница вышла очень задумчивая и тоже грустная. К платформе шли молча, говорить как-то расхотелось. Порядочно отойдя, я оглянулся на крест, неожиданно сиявший в пробившемся сквозь мглу одиноком луче, сказал: "Взгляни, солнце". Остановясь, мы смотрели, как живой свет, поиграв с минуту отражением в золоте кровли, медленным щупальцем втянулся обратно под облачный панцырь, и – будто заслонка задвинулась – отдушина небес закрылась в своде низких предзимных облаков, несущих к земле первую поземку. Стало зябко. Передернув плечами, она сказала: "Бр-р... Так неприятно...", – "Что?", – "Да этот твой батюшка. Такой фальшивый. Он очень неискренний человек – ты не заметил?" Тогда я не захотел с ней согласиться: у меня все так хорошо налаживалось. А сына она крестила гораздо позже, уже разумным мальчиком, подростком, у покойного ныне о. Александра Меня, в его игрушечной церковке, куда они случайно забрели теплым весенним деньком в воскресенье, гуляя. Чем-то, видимо, убедил.

Усвоив принятые правила, я быстро преуспел. Меня заметили, на меня обратили внимание. Священники вскорости сочли меня "очень перспективным молодым человеком", и было решено показать меня "монастырским старцам" на предмет определения моей дальнейшей участи: например, не надлежит ли мне избрать для восхождения "царский путь" монашеского жития.

Однако поездка в Печеры Псковские, оставившая по себе неизгладимое воспоминание, стала для меня поворотным пунктом в определении моих гораздо более серьезных отношений с Церковью Христа. Встречей со святостью подлинной, живой и настоящей, без всяких "кавычек".

Жизнь во Христе

Настало время выполнить данное ранее обещание: пора рассказать что-нибудь хорошее, а то из всего предыдущего у читателя могло сложиться перекошенное мнение, что в церкви делать нечего, потому, что там одна только гадость, и более ничего. Спешу всех успокоить и утешить: это диаметрально не так. В песенке про эмигрантов Галич пел:

То, что болью прозвенит здесь,
Клеветой прошелестит – "там".

– имея в виду "забугорную" критику здешних коммунистических порядков уехавшими из страны в советские времена. Так вот, я двадцать лет прослужил в церкви, и никуда из нее уходить или переходить не собираюсь, сколько бы ни гнали. Опять-таки, как другой всенародно любимый бард и поэт однажды сказал про слухи о его эмиграции и отъезде из страны:

"Не волнуйтесь, я не уехал;
не надейтесь – я не уеду!"

Поверьте, боль и стыд не дают молчать, потому что когда у тебя в семье беда, все мысли и разговоры только об этой нынешней "злобе дня", а благополучное в своей основе устроение всей жизни в это время отходит на второй план и как бы теряется из виду. Когда зуб заболит и небо взвидится "с овчинку", никак не утешает полное и безмятежное здравие остальной телесной массы. Так что спешу исправить "перекос" и заявить, что вообще я счастливый человек и жизнь моя состоялась, я считаю, только потому, что, "утопающего в пучине житейского моря" меня отыскал Христос, и втащил, бесчувственного, в лодку Своей Церкви, где меня озаботились "привести в чувство", оживить и спасти от гиблой судьбы добрые Его ученики, многие замечательные люди, которые не только в изобилии есть среди "мирян", священства и монашества, но которые, как я считаю, и есть – Церковь Христа. Потому что Церковь – это мы, все, кто ищет быть со Христом, и по своему обещанию Он всегда среди таковых нас. Где Христос – там и Церковь Его. Ну, об этом вся речь впереди. А пока свидетельствую: в нашей Православной Церкви, в которой я прожил жизнь, Христос – Есть! И самое главное – не отставать, не терять Его из виду. За Ним, читатель!

***

Божья милость привела меня знать и видеть дивных светильников Веры, и среди них нынче известного многим о. Иоанна Крестьянкина. Говорят, что всяк "оправдывает свою фамилию", то есть, главное жизненное качество, присущее всей семье, отражено именно в "фамилии". Не знаю, насколько это вообще верно, но о. Иоанн свою фамилию, содержащую слово "христианин", полностью оправдал своей жизнью. И слава "вселенского старца" свидетельствует, прежде всего, о состоявшемся его личном жизненном христианском подвиге. "Стяжи мир души, и вокруг тебя спасутся тысячи". И эти "тысячи", без преувеличения, стекаются отовсюду, чтобы самим увидеть, и удостоверившись увиденным, сказать то, что в Церкви составляет основу так называемого "Священного Предания": "Если этот верует, значит, Бог – Есть!". Вот что я вам скажу, дорогие мои: Бог – Есть! И хотя я уже знал это, случившаяся встреча с о. Иоанном, без сомнения, открыла для меня жизнь в Боге.

Ничего этого я не подозревал и не думал, когда "советом святых" - приходским священством - было решено и настоятельно мне рекомендовано отправиться в Печерский монастырь, под Псковом, для определения моей дальнейшей участи. Свезти меня "к о. Иоанну" вызвался относительно молодой в то время священник, а нынче знаменитый проповедник о. Дмитрий Смирнов. Весьма скептически отнесясь к моей фальшиво-благочестивой "святости", о. Дмитрий купил в Москве на перроне газету и предоставил меня самому себе и двум молодым летчикам, оказавшимся нашими соседями по купе. Лейтенанты после года службы ехали в свой первый отпуск на родину и были изрядно пьяны уже на посадке. Снисходительно глянув на тщедушных птенцов в новенькой офицерской форме из-под газеты со своей верхней полки, на которую он уже успел взгромоздить свое нешуточно богатырское тело, мой спутник вновь погрузился в заинтересованное чтение. А офицеры, едва сдав билеты проводнице, тут же достали початую литровую бутылку "экспортной" водки, распаковали немудрящую закуску: шпроты, колбасу, давленые буфетные яйца "в крутую", жареную куру в промасленой газете, соль в спичечном коробке и, конечно, пару лохматых бочковых соленых огурцов-желтяков, полных крупного несъедобного семени – и принялись угощаться. А также, к моему ужасу, не без ехидства потчевать меня, видимо, раскусив во мне привычный для печерских уроженцев вид монастырского паломника. Изрядно накачавшись, пьянея на глазах, они навязывали мне выпить водку из граненого чайного стакана и принялись было скандалить, приняв мою неуместную в подобной ситуации наигранную "святость" за обидную для них заносчивость. Не знаю, чем бы все это кончилось, если бы одному из них не вздумалось закурить прямо в купе. Почуяв табачный дух, великан-священник, отшвырнув газету, махом слетел с верхней полки и мигом, деловито и спокойно, одного вытолкал, а другого выволок за шиворот в вагонный коридор. Аккуратно прикрыв дверь купе, в уголке которого, ни жив ни мертв, я сжался в ожидании побоев и позорного скандала, мой невольный заступник погнал горе-вояк по проходу пинками в тамбур, на ходу внятно на весь вагон объясняя им правила приличного поведения в общественных местах. Я был в нешуточном страхе. Однако, против моих ожиданий, никакой особой неприятности не стряслось: полчаса спустя все трое вернулись назад в мирном взаимном расположении, и вполне пьяненькие солдатики были уложены бай-бай священником, как доброй няней, только что без сказки и колыбельной песенки. После этого, глянув на меня довольно свирепо, батюшка проворчал невнятное и потому оставшееся без ответа "спокойной ночи". Погасив верхний свет, он завалился на застонавшую под его весом полку и принялся вновь за свою изрядно вытоптанную офицеровыми сапогами газету.

В три ночи был Псков, и сквозь марево неверной дремы до меня дошло, что купе опустело: военные, вполне протрезвев, тихонько, дабы не потревожить соседей, покинули поезд, чтобы утром явиться в областную комендатуру – таков был распорядок для офицеров-отпускников.

А через час я был неласково растолкан моим суровым спутником в кромешной тьме тягучей декабрьской ночи: пора было сходить и нам, поезд подходил к станции "Псковские Печоры".

И вот тут, в момент, когда я из тусклого тамбурного света ступил на присыпанный снегом смутно белевший в неразогнанной дальними станционными фонарями тьме перрон, на меня напал непередаваемый и необъяснимый ужас. Страх, наравне с сырой зябью заползшего за шиворот мозглого ночного воздуха, заполнил душу беспросветным туманом тоскливого предчувствия, грозившего мрачным бедствием, ожидавшим меня здесь, в этом неуютном месте. Мне стало отчетливо невмоготу, нестерпимо захотелось бежать отсюда все равно куда, и я с тоской вгляделся в темную даль, по ходу поезда, покатившего мимо нас дальше, в Эстонию, которая, при всей ее ненужности, вдруг показалась мне желанным прибежищем еще возможного бегства. Однако поезд уже набрал скорость, мелькнули мимо темной чередой зашторенные окна, запертые тамбуры тусклыми полосами упавшего на снег желтого света прочертили оставляемый перрон, проводница последнего вагона, смотав в трубку сигнальный флажок, закрыла за собой тяжелую остеклованную дверь – и закачались, неспешно удаляясь, красные хвостовые огни, а я остался на пустынном перроне и покорно побрел вслед непреклонной спине моего столь завидно уверенного в себе провожатого.

Ни яркий электрический свет, ударивший по глазам в станционном зале, через который мы прошли к ожидавшему ранних пассажиров первому рейсу, ни слабое тепло и мутный свет в салоне автобуса, пробиравшегося сквозь стылую мглу предместий в городской центр, сосредоточенный издревле вкруг монастырской ограды, не могли ничуть разогнать тоскливый мрачный сумрак моего застрявшего на ужасном, неодолимом желании сбежать настроения. Ввиду запертых глухих ворот, упрятанных в черный мрак воротной ниши, выбитой в монолите неприступной крепостной башни, темной бесформенной глыбой вставшей у нас на пути от конечной остановки, мой беспричинный ужас только усилился. Пришлось ждать с полчаса на морозе, в полной тьме, в окружении безмолвных закутанных фигур, беззвучным движением ради согрева похожих на кружащие тени, пока отопрут узкую калиточную щель в неодолимом железе ворот. Протиснувшись мимо насупленных привратников, попадаешь под мрачные своды, ведущие вниз, вниз, меж рядами мерцающих в стенах крохотных звездочек лампадных огоньков, и выводящие в сгустившуюся тьму глубинного, теряющегося в придонной мгле, овражного провала. В самую пору было вспомнить Данте, да замерзшая память не ворочалась.

Стылый ужас начал меня отпускать не скоро и не вдруг, но по мере увеличения количества тепла и света: когда уже развиднелось за окнами причудливого приземистого храма, полного уютного баюкающего печного согрева, в котором, разомлев, я продремал, стоя, раннюю литургию. Когда вышли на забеленный снежной падью монастырский двор, полный веселого гомона и глухого мерного шарканья фанерных снеговых лопат послушников, сгребающих свежий снежок, ударили колокола, заливистым звоном сзывавшие всю округу спешить ко второй, "поздней" (в восемь утра), службе. Зимнее солнышко, чуть взойдя над дальними лесами, раскинуло лучики неяркого красноватого сияния на поднебесный мир, изменив его, и сделав совсем не страшным, но радостным, сияющим, и полным надежды на лучшее, на то, что все в жизни будет хорошо.

Отстояв вторую службу, мы разошлись: я в плотной кучке жаждущих "видеть старца" дожидался на дворе у заветных дверей, а о. Дмитрий на правах знакомства со священниками прошел в Алтарь, чтобы "предварить" запланированную встречу и беседу. Ждать пришлось довольно долго, и хотя по-прежнему морозило, мне было заметно веселее, и я потихоньку стал прислушиваться к диковинным разговорам в толпе людей вокруг меня. Говорили, например, про какую-то отчитку и про "отца Адриана", "которому новый Владыка опять запретил отчитывать. А людям-то с бесноватыми, которые к последней надежде приехали, куда теперь деваться? Небось, сам-то Владыка за отчитку не возьмется, да и бедный человек к нему не больно-то попадет. От них, небось, сочувствия долго не дождешься, от начальства-то. То-то и оно", - "да грех тебе будет, Василий, архиереев-то осуждать. Владыки, они люди Божьи, святые, им видней, а ты кто? Вот гляди, не примет тебя Батюшка, прознавши, что ты опять Владык осуждаешь. Как тот раз, когда ты про Патриарха говорил, что он с коммунистами-безбожниками побратался и предал Христа – тебе Батюшка, выйдя, благословенья не дал, прозрел, что ты хулитель", - "Да, пошла опять молоть, дома надоела. Батюшка тогда больной был, мало кого благословить успел, пока монахи нас оттеснили от него".

Дивуясь на эти темы, я пропустил момент, когда открылась заветная дермантиновая дверца в низенькой предалтарной стенке, из которой ртутным шариком выкатился очень живой и подвижный пухленький старичок в здоровенных очках и седых развевающихся космах, торчащих невпопад и вразброд из-под острой нелепой шапочки, немного похожей на лыжную и чудом державшейся где-то у него на затылке. Он оживленно разговаривал, обращаясь к слегка замешкавшемуся в явно не по его росту дверях о. Дмитрию, моему давешнему спутнику. Не делая ни малейшей паузы, отец Иоанн (это был он) продолжал говорить, обращаясь теперь непосредственно к ожидавшим его людям, которые, подавшись единым движеньем, взяли его в кольцо и продолжали обступать все плотнее. Он же, нимало не смущаясь таким вниманием и чувствуя себя вполне естественно, как рыба в воде, приветствовал знакомых, с кем-то обнимался, говорил с одним, при этом благословляя рукой подошедших с поклоном, наклонясь, шепнул на ухо женщине, целовавшей его руку, и походя ожег меня быстрым оценивающим взглядом: мол, кто таков, что за птица? Люди отходили утешенные, с радостными улыбками, с отогретыми лицами, как будто на улице вдруг потеплело, дохнуло жилым духом. Толпа заметно стала редеть, образовался свободный проход, можно было двигаться. В это время справившийся наконец с дверной докукой мой батюшка выхватил меня из зазевавшейся кучки разинь и поставил прямо перед собравшимся было идти и уже сделавшим шаг в обход впавшего в столбняк "Василия" отцом Иоанном. "А, это тот самый грешник, который себя праведником так скоро возомнил", - весело выпалил, смеясь, Батюшка и, приобняв, добавил: "Да ты не обижайся, я сам грешник. Здесь все грешники", - он быстро повел вокруг свободной рукой, а другой крепко взяв меня под руку, потаранил с неожиданной силой впереди себя через окружавшую толпу. При этом он продолжал оживленно говорить, обращаясь уже одновременно ко всем: "Я вот тут, дорогие мои, на досуге подсчитал, что, оказывается я из своих семидесяти двух двадцать восемь лет проспал. А сколько еще "на все про все" бесплодно провел, и не перечесть. И как же Богу угодить, когда столько времени данной Богом жизни зря порастрачено? Вот то-то и оно, милые, как пред Богом за грехи наши, да за праздность отвечать станем, а? Однако Бог милостив, и знает немощь нашего естества. Так что понадеемся и положимся всецело на Божью милость и Любовь Христа". На подходе к келейному корпусу, куда за батюшкой вослед направлялась вся оставшаяся вереница людей, надеявшихся задержать для своих нужд его личное к себе внимание, отца Иоанна остановила назойливая нищенка, с утра ко всем пристававшая со сказкой об украденных деньгах. В разное время ей на билет до Пскова уже дали и я, и о. Дмитрий. Теперь она опять завела ту же песню: "Батюшка, я приезжая, замерзла, дай денег на билет доехать до Украины, а то у меня в вашем монастыре все деньги покрали". Я уже собирался возмутиться, но Батюшка отнесся к ней на удивление участливо: "Что ты, милая, деньги разве могут согреть? Да они тебя вконец заморозят. Я вон уж сколько лет их в руки не беру и у себя не держу, монахам их иметь не положено. А на-ка вот тебе лучше просфорку. Да и ехать тебе никуда не надо, ты ведь здесь живешь. А иди-ка ты лучше домой, там тебя детки дожидаются. И по дороге водочку не покупай на деньги, что тебе люди подали, а купи-ка лучше деткам пряничков, да конфетку. Ну, иди с Богом, Бог тебя благословит". И, повернувшись к окружавшим людям, стал быстро с ними решать, кому чего надо. Порешав вопросы, всех отпустив, повел нас следом за собою в келейный корпус и, проведя мимо вахты, сказал о. Дмитрию: "Идите сейчас в трапезную пообедать с братией, и я вскоре подойду, вот поднимусь только в келию одеться полегче, да переобуться в тапочки – стар становлюсь, болят ноженьки. А вы после погуляйте, город посмотрите, сходите на вечеренку, да и приходите к шести часам ко мне в келейку – там и переговорим обо всем с вами. Ну, с Богом", - и поднял руку для благословения, под которое подходя, я поймал себя на мысли, что это благословение – Божье.

Когда вечером потемну шли к Батюшке в келью, я опять забоялся: а ну как прямо сейчас меня в монастыре навсегда оставят? И вновь окатила меня, теперь уже горячая, волна всамделишного ужаса, правда, кратковременного. Испугать себя всерьез я не успел, так как мы уже пришли. "Молитвами святых...", - постучав, прознес отец Дмитрий своеобразный местный "сезам", дверь беззвучно приоткрылась, и из нее глянуло на нас доброе лицо какой-то тетеньки. Я подумал, было, ошиблись, дверью, но это была келейница о. Иоанна, а следом уже спешил и сам он обнять и буквально втащить нас внутрь – такая била из него кипучая живая энергия, что все у него получалось с большой силой, я это заметил.

От того первого посещения Батюшкиной кельи осталось у меня ощущение нестерпимой белизны, царившей, как ни странно, в полумраке повсюду обвешанной иконами комнатки. Единственный свет, мерцающий и дрожащий, исходивший от множества горевших перед иконами лампад только ее подчеркивал, а сам Батюшка показался мне богатырем ничуть не меньшим, чем едва вместившийся в келью о. Дмитрий. Сам я чувствовал себя рядом с ними таким маленьким, и вдруг слетевшая молодая спесь вернула забытое было ощущение себя ребенком в присутствии взрослых. Впрочем, Батюшка так меня и понимал.

Усадил рядом с собой на старомодный, с валиками, диванчик, обнял – как большая мама, курица-наседка цыпленка, под крыло взял – ощущение было ровно такое, это я отчетливо помню, и сказал: "Да ты не бойся, не опасайся, в монастыре мы тебя не оставим, ты же еще, смотри, совсем маленький, птенчик ты мой. Да и зачем тебе в монастырь? У тебя женушка молоденькая, хорошенькая, любит тебя, души не чает. И сыночек махонький, ему и мама и папа, оба нужны. Ты сам подумай, как же они без тебя? Нет, в монастырь тебе ни к чему, это что-то батюшки наши мудреное удумали. А вот если, не дай Бог, семью потеряешь, тогда милости просим к нам, будем тебе рады-радешеньки. Да и так, с семьей приезжай, в монастыре побыть, душой отдохнуть, к святыньке припасть, прикоснуться. Меня, старика, попроведать. И письма пиши мне на адресок, что келейница моя тебе даст – Маша, адресок Тасин запиши ему (это келейнице, неслышно появившейся уприоткрытой двери в соседнюю коморку). Не забывай старика, а я, как скучать по тебе стану, за вас Богу молиться буду. И ты, как меня вспомнишь, помолись. Вот и будет у нас с тобой – молитвенное общение".

Совсем не страшным и не суровым открылся мне на возвратном пути и мой давешний попутчик. Опоздав к поезду, мы ночь коротали на станции, полусидя на жестких диванах из гнутой фанеры. Спать было нельзя, да и невозможно за неудобством, и увлекшись, отец Дмитрий много чего порассказал мне об о. Иоанне: что в молодости он был женат, любим женой и счастлив в семье, но рано овдовел. Один поднимал детей. А на старость, как один остался, освободившись от житейских попечений, – поселился в монастыре, где Богу угодно было его прославить на весь православный мир.

Будучи еще приходским священником, Батюшка не угодил власти тем, что людям помогал, веру проповедывал открыто, книжки церковные нелегально издавал – за это его посадили. Сам он многим рассказывал, что когда сидел, молиться приходилось в уголку камеры или в бараке, при всех. Икон не было, так он молился на крестик из ниток, которыми была пришита пуговка на телогрейке. И говорил потом, что никогда больше так "Богу не маливался", как на ту пуговицу. За его молитвы стали люди в лагере к Богу обращаться, и видя такое дело, лагерное начальство удумало его извести. Нашли повод прицепиться и перевели его из политической зоны к отпетым уголовникам, к убийцам. Привели в барак, втолкнули, двери заперли. Подошел детина громадный, весь по голу телу в наколках, и спрашивает: "Ты, что ли, "Батя" будешь?" (такая кличка у о. Иоанна в лагере была). Ни жив ни мертв, отвечает: "Я", - а сам думает, что тут ему и конец. А бандит-то, обернувшись ко всем, кто в бараке, говорит: "Кто батю тронет – сам убью, так и знайте, шакалы". Он за сделанное жестокое убийство срок отбывал большущий, а как вышел – к о. Иоанну в монастырь приехал, да так и остался, послушником на тяжелых работах: водовозил, дрова рубил. Так и живет при монастыре, уже старый, а все Богу кается и у всех, кого встретит, прощения просит.

Много раз бывал я впоследствии у отца Иоанна, посещал его и в келье: так, ничего особенного - все маленькое, старенькое, чистенькое, но обычное. И сам отец Иоанн, посмотришь на него – обычный старичок, маленький, кругленький. Но за этой обманчивой внешностью скрывался огромный мир великих свершений чудо-великана, гиганта духа, вселенского старца Иоанна, и до сих пор являющегося стратегической молитвенной силой нашей Церкви. Ибо "таковых послушает Бог".

Разговор двух священников

Теперь, после всех этих глав, я думаю, что друг мой читатель готов понять, чего же я хочу, зачем взялся написать все это? Надеюсь частично ответить, приводя именно теперь, а не с начала, разговор двух священников, который и подтолкнул мою мысль в направлении книги, которую теперь мы читаем вместе с вами. Если покажется скучновато, прошу потерпеть: диалог этот важен для дальнейшего. Он, так сказать, "ставит задачу", определяя тему всей книги в целом. Тем, кто терпеливо прочтет, большое от меня человеческое спасибо. А я пока, чтобы не мешать внимательному чтению, постою в сторонке, и помолюсь Богу за Вас, за нас.

о.О.: Ты знаешь, меня поразила беседа с одним монахом. Мы с ним разговаривали на болезненную тему о том, что монашество, соблазненное архиерейством, на сегодняшний день является болезнью церкви. Все это привело, с моей точки зрения, в общем-то, к вырождению монашества как попытке осуществления христианского идеала в индивидуальном порядке.

Что такое монашеское делание? Это попытка личности осуществить христианский идеал в своей жизни. "Моно", так сказать, как бы вне всякого подчинения кому бы то ни было. Это же выход из мира. Человека не устраивала именно навязываемая ему административно-иерархическая система. Он выходил из мира власти над людьми спасаться сам перед лицом Божиим. Вот что такое монашество.

Оно начало погибать гораздо раньше, чем состоялось как общественно значимое явление. А будучи соблазнено архиерейством, стало болезнью церкви. И на сегодняшний день именно, допустим, монашеское архиерейство, по сути дела (если смотреть на это с формальной точки зрения), является самой настоящей ересью.

Что такое ересь? "Ерео" по-гречески означает "выбирать", ты знаешь. Берем из Священного Писания то, что нам подходит. А то, что не нужно, отбрасываем.

С этой точки зрения монашеское архиерейство даже формально есть ересь, потому что оно прямо опровергает Священное Писание, где апостол Павел говорит: "Епископ да будет муж одной жены".

А Великий Собор постановляет, что епископ да будет монахом. Почему? Вот это самая потрясающая штука.

Когда я ему сказал об этом, он говорит: ты тут немножечко не прав. Почему? Потому что возникли проблемы в церковной среде, были наследники. Они потом приходили в церковь и говорили: мы хотим получить часть нашего наследства. И было непонятно: имущество это принадлежит родственникам или церкви? И преимущественно для того, чтобы проблему снять, был введен монашеский епископат.

о.М.: Извини, но это же большевицкий "принцип целесообразности". Т.е. мы отменим заповедь Божию, потому что нам так удобно. С точки зрения сегодняшнего дня это целесообразнее.

о.О.: А может, вместо этого стоило отменить имущество и запретить в церкви раз и навсегда имущественные отношения, коль скоро объявлено, что церковь – это само Царство Христа "не от мира сего"? Так зачем Ей заводиться имуществом в "сем мире"? Спор, который многократно заводили в церкви истинные последователи Христа, святые мистики и нищелюбцы, и всякий раз бывали опрокинуты и опозорены теми, кто умел создать из церкви централизованную управляемую организацию, способную защитить себя и свое добро отнюдь не "силой Божьей", но кулаками, оружием, и неприступными крепостными стенами. Как теперь говорят: "Добро должно быть с кулаками".

Именно в результате развития имущественных отношений на сегодняшний день церковная иерархия совершенно выродилась и перестала быть церковью. А стала организацией, в основном, преимущественно политической и, вообще говоря, властью вполне светской.

о.М.: То, что произошло в церкви, допустим, со священством, - это полная катастрофа, потому что именно священство и епископат отринули, по сути дела, заповедь любви Христовой, единственный в мире действующий закон с момента Воскресения Господа, заменив его административно-командной системой власти.

Я много лет пытался между священниками (ты это знаешь) как бы соблюсти любовь. Я пытался добиться этого сам со своими собратьями и еще друг с другом их примирить, не зная и не понимая того, что это принципиально невозможно.

Не может быть никакой любви между священниками. А если и может быть, то не благодаря, а вопреки действующей в церкви системе отношений. Потому что она выстроена на других принципах: не на Любви Христовой, а на подчинении (совсем не добровольном), которое у нас называется послушанием. Т.е. это административно-командная система. Какая может быть любовь, когда здесь администрирование, когда священник нанят епископом на работу?

о.О.: Рыба гниет с головы. С точки зрения осуществления Любви Христовой иерархия полностью выгнила на сегодняшний день. И вся церковь держится на мирянах. Она держится на приходских общинах, где осталась свобода, где не удалось замкнуть административный круг.

Люди свободны на приходе. Они в любой момент могут сказать: нам тут не нравится, пойдем в другую церковь. И ничего с ними не сделаешь, никакими анафемами. Они просто не пойдут больше к тебе и не придут никогда. И вот в этом сила и надежда церкви.

о.М.: А изначально? Кто такой был епископ?

Не было же никакой иерархии. Господь сказал: у вас один Отец и один Учитель -Христос, а все вы - братья. И церковь - она составлялась апостолами с самого начала по принципу того, что есть христианская община, и один выбирается всеми – епископ – надзирать за благочестием. Где епископ - там церковь. Церковь – это приход.

Сегодня архиереи - это самодостаточная система, нужная только самой себе. На самом деле полнота церковная осуществляется на приходе священником со своими прихожанами. Где священник – там и церковь. "Где епископ - там церковь". Кто надзирает церковь, тот и есть епископ. А что касается опасений за "чистоту вероучения" - смехотворная очевидность того, что это используется как предлог для организации системы властвования над людьми, особенно отчетлива сегодня, когда по сути христианство нужно проповедовать заново. Но именно этого в нашей церкви никто делать не собирается, потому что свобода, в первую очередь дарованная всем нам Христом, очень не выгодна тем, кто создал такую хорошую систему, позволяющую иметь неограниченную власть и деньги лично для себя. Насчет вероучения: у каждого есть разум, совесть и Евангелие, написанное для всех. И есть Бог, который нас любит и Сам как-нибудь позаботится о том, чтобы не заблудились и не пропали те, кто держит путь к Нему. Не надо защищать Христа мечом, он Сам о себе позаботится, и о нас тоже. И не надо, жалея свое добро, как Иуда в случае с помазанием ног Христа драгоценным миро, делать вид, что заботишься о нищих, о благе ближних. Достаточно посмотреть на автопарк и хоромы наших иерархов, чтобы понять, с кем они: с Нищим Проповедником или с денежным ящиком его лукавого "ученика".

о.О.: Изначально каждый член церкви был священником, а епископа выбирали, просто чтобы следил за порядком. Но по благодати, по харизматическим дарам он не отличался, да и не мог отличаться от всех остальных членов церкви. Как может быть, чтобы помимо усыновленных Богу братьев Самого Христа – христиан – были еще какие-то "особо избранные"? Дух Святый сошел на всю Церковь только один раз и почил в равной мере на каждом Ее члене. Все христиане равны пред Богом, равны между собою. А иначе зачем приходил Христос, отменивший иудейскую богоизбранность? Чтобы утвердить новый вид иудаизма и кастового неравенства людей, и "родового священства", что ли?

о.М.: И, кстати, насчет законов и церковных правил. Разве не сказано ясно в Священном Писании, что Христос пришел исполнить закон Моисея, оказавшийся неисполнимым для человечества в течение 5000 лет, и исполнив, тем самым отменил его? Исполненный закон прекратил свое существование как довлевший над человечеством долг Богу. Христос отдал долги человечества, и настала Эра Милосердия. Поэтому любые юридические отношения в Церкви: законы, правила, уставы, предписания, и прочие "административные восторги" - являются абсурдом. И те, кто вводил в Церковь все новые и новые юридические и административные нормы, с самого начала были на ложном пути, уводящем христианство от Христа обратно в иудаизм, в ветхозаветную церковь. Те, кто делал это, начиная от апостола Павла, невзирая на авторитетность, заслуги, имена, звания, и даже личную святость – или обманывались сами, или сознательно обманывали христианство, увлекая его на гибельные для Любви Христовой пути формализации отношений между христианами. Об этом подробно писал протоиерей Николай Афанасьев в своей работе "Церковь Духа Святого". Читал? Прочитай, прошу тебя. Там еще говорится о проявлении в церкви юридического понятия "права" как абсолютно антихристианской сущности. Что интересно или печально, не знаю, как сказать.

о.О.: Это то, что я все время говорил. Я всю жизнь прожил и могу сказать только одно: я ничего не понимаю. Вот ничего не понимаю. Ясно только одно, что, если бы были простые ответы на эти вопросы, к которым так стремятся те, кто желает властвовать над людьми, то понимаешь - подвиг Христа был бы бессмысленным. Ведь непонятная и невыносимая задача спасения совершенно не выполнима для человека.

Невозможно спастись самому, потому что непонятно, что для этого нужно. Вот нельзя сказать: нужно это или то, и этого будет достаточно. Как в сказке: "Поди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что".

И когда мы говорим: нужно "жить в церкви" для того, чтобы спастись, - это такая же натяжка, как и все остальное. Потому что, если б можно было что-то сделать человеческими усилиями и через это спастись, тогда Христос зря приходил и подвиг Его не нужен. Мы сами с усами. Мы без Христа спасемся.

Спасение - это милость Божия. Только милость Божия и больше ничего. Да, при нашем произволении, желании: нам приходится кувыркаться, карабкаться, доказывать самим себе и Богу, что мы действительно этого хотим.

о.М.: Давай опять вернемся к той идее, которая двигала христианами где-то в 4-ом веке. Т.е. когда государство всосало в себя церковь. И церковь стала государственным инструментом. Когда цари приняли христианство на вооружение, что называется.

о.О.: Так вот. Видимо, дух свободы, который существовал и присутствовал в гонимой церкви, был нарушен. И люди вдруг почувствовали, что они утратили то реальное ощущение предстояния пред Богом, ежедневной жизни с Богом и спасения души, "святости", которое было присуще, допустим, первым гонимым христианам, и которое было изгнано именно "системой".

И они тогда стали выходить из мира для того, чтобы осуществить церковь и церковность в своей личной жизни. Вот такой личный христианский подвиг спасения. Т.е. в этом же был смысл выхода из мира. А не в чем-то другом.

Не было же до 4-ого века никакого монашества. И монашество - это осуществление христианской жизни в индивидуальном порядке. "Монос" - один, т.е. на самом деле: сам иду и живу пред Богом, один - в этом же основная идея первоначального монашества. И реакция на огосударствление церкви, на попытку использовать церковь для достижения земных целей.

о. М.: Ну и не только это. Я думаю, еще - и именно – "обмирщение" в том смысле, что когда церковь стала государственной идеологией, туда хлынула масса народа, которая церковь и христианство воспринимало не как идею Христовой Любви. А лично оставаясь в языческом состоянии, примкнула к институту "государственной благонадежности", что ли, нисколько не утруждая себя духовными вопросами и поисками Бога.

о. О.: Да, правильно. Т.е. меч разделения, о котором говорит в Евангелии Христос - он проходит по какой границе? Кого с кем он разделяет? Он разделяет тех, для кого Бог является целью, с теми, кто пытается Бога использовать как средство для достижения целей вполне земных. Скажи?

О. М. Да, согласен.

О. Олег. И вот такой "меч разделения", когда он прошел по церкви, тогда из ее среды, из "мира", который влез в христианство под видом церковности, вышли те, кто искал Христа и шел за ним, оставив за собою "пуст дом" пришедшим в Церковь, чтобы "примкнуть и наестся". И так происходило всегда, много раз. Всякий раз, как Иуда, прознав, притаскивался за Христом с ящиком, чтобы собрать денежки. И всякий раз выгонял Христа и идущих за ним. Поэтому Церковь Христова, всегда будучи в пребывании со Христом, не разделялась, а делилось, как Он и обещал, иудино Царство сатаны, прикинувшееся на время Церквью, и тут же превращающееся на глазах в церковную организацию. Чем более церковь заорганизована, тем более она принадлежит иудину царству, которое, все время разделяясь само в себе, не устоит в Истине и падет, как бы она сама себя ни величала: например, РПЦ, или еще как. И заметь из истории: едва лишь все эти "РПЦ" "вознесутся до небес", как Господь, ушед и оставляя "дом пуст", предает их на заслуженное поругание и крушение. Только так можно объянить нескончаемую череду катастроф, больше тысячи лет потрясающих нашу "Святую Русь", "Третий Рим", "Православную державу". Сперва татары аккурат к моменту, когда Церковь "воссияла аки солнце по всей земле российской" - что ж, коль так угодно Богу, он не нашел средства защитить такое сияние от иноверцев и отдал православное царство в полон аж на пятьсот лет? Такое бывало в древнем Израиле, полоненном Вавилоном, как наказание Божие за языческое нечестие. Потом то же самое еще много раз: поляки, французы, пожегшие Москву с ее "сорока сороками" церквей. Наконец, последняя, "внутренняя" казнь – большевики – разорившие церковь дотла, до последнего, буквально, попа и епископа. И смотри, едва дали продыху, опять полезли, как муравьи на мед, отстраивать храмы на бандитские или ворованные чиновные деньги, как вавилонские башни, до небес, и "будовать" монастыри, которых уже понаоткрывали пятьсот штук, хвалясь один перед другим, кто больше. И это при том, что страна разорена, три миллиона брошенных детей бродят по улицам, а народ, погрязший в язычестве, и знать не желает, кто такой Христос, зачем Он жил на свете, и какой Он хотел видеть Свою Церковь, которую основал на Своей Крови, ценой Собственной Жизни. Ничего хорошего не ждет нас, если не попытаемся понять, чего же хочет от нас, "церковников", Господь. Что же все-таки Он пытается сказать нам всем через последовательное сокрушение налаженной нами "церковной жизни", давно не имеющей ничего общего ни со Христом, ни с Его Учением, и потому пустой, формальной, и совершенно безжизненной? И опять, к сожалению, на наших глазах превращающейся в государственную проформу и придаток политики, не более того.

Итак, мы хотим понять: Сам Христос - какой хотел видеть Свою Церковь? Для этого придется, в известном смысле, пройти Его путем, по Его стопам. За Ним, читатель!

Жертвоприношение Христа

Пришло время задаться вопросом, не решив который, невозможно двигаться дальше. А именно. Зачем вообще нужна Церковь, в чем смысл Ее существования и суть служения, которое Она несет пред Богом и людьми? И как относятся к Церкви люди, зачем они в нее ходят, в чем они видят смысл посещения храма? Вот вы, например, в церкви когда были в последний раз и по какому поводу?

Здесь, все-таки, мне кажется, нужно разделить: на тех, кто в церковь приходит по случаю, и собственно верующих. Потому что это два явления, казалось бы, совершенно разной природы.

Давайте сперва обсудим обряды и их поклонников – так называемых "обрядоверцев". Вообще, эту тему не перечерпать, о ней впору писать отдельную книгу. С печалью приходится признать, что основу наших приходов составляют именно обрядоверцы самых различных толков и мастей. Так что здесь ее коснемся только вскользь, и потому заранее прошу прощения за некоторый невольный схематизм.

Итак, "обрядоверцы".

К их числу относятся, в первую очередь, почитатели "крестин". Для чего люди крестятся сами и, в особенности, крестят детей, в частности, младенцев? Да Бог весть, для самых разных причин, но только, к сожалению, не по вере. Спроси любого на улице: "Ты по вере кто?", - "Православный!", - "А в какого Бога веруешь?", - многие затруднятся с ответом; "Прочти Символ Веры", - и почти каждый спросит: "А что это такое?"

Сам я перекрестил еще в советские времена многие тысячи – я не преувеличиваю – людей, из которых никто в Церковь не пошел и не пришел. Теперь, когда стало невозможно ссылаться на "гонимость" Церкви, совесть больше не позволяет крестить кого попало только потому, что, решив почему-то креститься и придя для этого, возможно, впервые в жизни в храм, люди, заплатив, считают, подобно Остапу Бендеру, что: "Я покупаю самолет, заверните в бумажку".

Выдвигаемым сегодня условием принятия крещения является – всего-навсего – просьба предварительно прочитать Евангелие, причем в этом случае мы даже предлагаем книгу Нового Завета взять у нас бесплатно, в подарок. Потому что я убежден: тот, кто не прочел Евангелие, будь хоть трижды крещен, христианином не является и стать им не сможет. Зато, крестившись без Веры, станет с полным правом считать себя – "православным". И как только человек встречается в храме с необходимостью, помимо "оплаты услуг", еще и хоть что-то, хоть самую малость, сделать для того, чтобы получить крещение, – он разворачивается и уходит туда, где можно без хлопот приобрести крещение за деньги. И после этого нас еще обвиняют в торговле Таинствами: сами люди требуют от нас осуществления их законного права "купить товар", а встречая отказ со стороны священника следовать установившейся циничной и порочной практике, возмущаются, что им испортили праздник, и бегут жаловаться на строптивого попа церковному начальству.

Приведу пример, достаточно типичный, состояния христианского самосознания у наших православных верующих в церковной среде. Я все долблю-долблю в проповедях, что нужно читать Евангелие, и, видать, с годами – капля камень точит – как-то проняло, принялись-таки за чтение. Приходит пожилая женщина, наша прихожанка (может, и не самая прилежная, но в наш храм ходит постоянно), и говорит продавцу: "Я у вас Евангелие недели две назад купила. Не могли бы вы взять его назад и вернуть деньги. Я прочитала его, и мне в этой Книге совершенно ничего не подходит". Видели бы вы, как она была рада, когда ей двадцать рублей ее без звука сразу же вернули – как тут она церковь зауважала!

Т.о., за последние четыре года я так и не крестил никого, ни единого человека, исключая нескольких младенцев, родившихся за это время у наших прихожан, потому что все хотят купить крещение Бог весть для каких целей и никто не хочет ничего сделать, чтобы обрести веру. Вера никому не нужна, она только жить мешает.

Вообще, сама по себе вера - это дар Божий. И это дар, который предлагается всем без исключения. Каждый человек может быть верующим, если захочет.

Но как веровать в то, чего не знаешь? Какая может быть вера в Того, Кого ты знать не хотел и узнать о Нем не удосужился? И Дух Святый не соизволяет на таковых. "У верующего в Меня потекут из чрева реки воды живой." А у наших крещённых нет веры. Вроде страна православная, крещёные все, а верующих нет. Я говорю, я тысячи людей перекрестил, и всегда старался с людьми о вере разговаривать. Приходит, например, 50 человек креститься. Ну как с 50-ю людьми, которые уже стоят с младенцами, переминаясь с ноги на ногу, станешь разговаривать о вере?Подходишь к человеку и спрашиваешь: "Ты в Бога веруешь?". Если мне человек чётко и внятно говорит: "Верую", - то я иду к следующему. Если начинает мяться – задаю следующий вопрос. И дело до анекдота доходило. Стоит взрослая девушка, 18 лет. Сама пришла в церковь, по своей воле, и хочет креститься.Я подхожу к ней: "Ты в Бога веруешь?", -"Да вроде, верую". Я задаю следующий вопрос: "А в какого Бога ты веруешь?". Она молчит. Я спрашиваю: "Ну как зовут Бога, в которого ты веруешь?". Она начинает мяться, ей сзади крестные начинают подсказывать. Я говорю: "Мы не в школе, милые мои. Давайте по-взрослому подходить". Она молчит. Я начинаю ей сам подсказывать: "Ну в кого ты веруешь? Во Христа, в Будду, или в Магомета?". Она подумала и говорит: "В Магомета". На это я ей говорю: "Тогда иди к мулле". И как крестить такого человека?

Во имя чего мы крестим людей? Для чего совершается крещение? Я перекрестил тысячи людей и ни разу(!) за мою священническую практику - Господи, помилуй мя, грешного! - у меня не было случая, чтобы ко мне подошёл человек и сказал: "Батюшка, я верую во Христа, крести меня, желаю креститься по вере своей". Буквально, не было ни одного случая за 20 лет. Приходят и говорят: да, нам надо креститься, мы хотим креститься. Начинаешь спрашивать: "Ты в Бога веруешь?", - , "Да, вроде верую немного". Как это можно веровать много или немного? Вера или есть, или её нет. "А почему вы хотите креститься?", -" Вот болеем", - или, - "нас сглазили",- или ещё какую-нибудь чушь. Например, частенько колдуны человека к нам посылают, говоря: "Знаешь, на тебе сглаз, порча, но мы тебе помогать не станем, потому что ты не крещеный. Иди к попу, пусть тебя покрестит, потом к нам приходи". То есть, иди, исповедуй Христа, прими Духа Святого, а потом приходи к нам для отречения от Христа и идолопоклонства, чтобы душу наверняка погубить хулой на Святого Духа и навсегда оставить без покаяния и примирения с Богом. И многие священники без разбора таких крестят в общей куче за деньги, для умножения церковного дохода, а ведь это Богохульство и глумление над Величием Божиим. И как только нас Бог терпит?

Однако, Церковь – не поликлиника. И исцеления, которые часто случаются в результате крещения, Богом посылаются во удостоверение, для подкрепления веры. Что же касается самого крещения, которое пытаются использовать в надежде отвести беду, болезнь, житейские неприятности или укрепить благополучие, то ничего такого Бог не обещает крестившимся: на христиан в равной со всеми доле приходятся все беды и несчастья нашего мира, недаром называемого "юдолью скорбей". А крещение лишь открывает для человека церковные двери, вводящие его в Вечную Жизнь, в которой уже не будет "болезней, печали и воздыхания". Но все это – уже "не в этой жизни".

Теперь, к примеру, венчания. С ними вопрос решается проще всего. Венчаются теперь редко: или люди действительно глубоко верующие и церковные ради освящения христианского брака, или же кто попало, как правило, молодые, первым браком, для "красоты" и ради пышной торжественности венчального обряда. Такие, как правило, мало о чем вообще задумываются, и половина из них через пару месяцев прибегает с разводным свидетельством в руках к батюшке "за церковным разводом". К сожалению, предупреждение о нерасторжимости брака они пропускают мимо ушей, как ненужную докуку, поповское "вяканье", и очень возмущаются, получив на свой запрос о "разводе" отказ со стороны священника и Церкви.

Возьмем также молебны, и среди них, в первую очередь, так называемые "водоосвящения". Многие люди приходят в храм за святой водой, и среди них немало таких, которые в Бога вообще не веруют и не задавались вопросом о вере: "Может быть, Бог и есть где-то там далеко, а нам нужна вода".

Сейчас очень много развелось "соблазнителей", которые, как обещал Христос, "придут в последние времена и соблазнят многих, чтобы по возможности соблазнить и избранных". Соблазном этого неверия является не полное отрицание существования Бога, а некоторая половинчатая позиция, которая очень любима и живет в сердцах многих людей. Я уже говорил, о том, как у нас любят говорить: "Немного верю, что-то есть!". Советская власть исполнила свою задачу, поставленную "отцом лжи", воспитав "человека нового типа" - так называемого "мага-материалиста". Это люди, воспитанные на некой идее, что мир материален, но при этом есть неизвестные силы природы, всякие поля, науке пока неизвестные, которые несут информацию, и с их помощью можно исцелять, и над людьми властвовать. Сейчас почти никто не верит в Бога, но все верят в колдовство, в ворожбу, в экстрасенсорику, в поля и силы, объяснения которым нет, но ими можно воспользоваться, и, кажется, делать это совершенно благополучно. Однако в Священном Писании задаётся вопрос, который не мешало бы задать себе тем, кто верит в поля и пытается эти "поля" использовать в свою пользу: "Какой властью ты это делаешь, и кто дал тебе эту власть?". Это очень интересный вопрос: кто же эту власть дал, и откуда она взялась? Кто дал власть и силу исцелять, сглазить и потом "сглаз" "снять", "навести порчу", "снять порчу"? Кто дал власть "видеть", что на человеке "порча", и говорить: "Иди в церковь, поставь свечку к верху ногами, чтобы твои враги умерли лютой смертью"? Откуда все это?

Люди приходят в Храм Божий набрать воды и исцелиться от болезней с помощью полей и сил, которые науке не известны, но пригодиться в жизни могут. И потому: "Мы вчера ходили к экстрасенсам и колдунам, а сегодня Крещение Господне, и мы идём в Храм Божий набрать банку воды и заодно свечку кверху ногами поставить, как нам посоветовали колдуны и экстрасенсы". И, уйдя отсюда, так и останемся неверующими. Вода, которую унесём с собой, будет просто вода, которую можно набрать из-под крана, и сколько бы вы не похвалялись друг перед другом, что она стоит годами в банке в тёмном шкафу и не зацветает, толку из этого нет никакого. Потому что благодать Духа Святаго, который освящает не саму воду, как таковую, "изменяя ее естество", но душу и жизнь человека, соизволяет снисходить только на верующее сердце. Церковь не магична, мы здесь волшебством не занимаемся. Освящение воды – это не магическое действие, что наведёт "на воду" поля и силы, которые вас сами по себе исцелят или помогут вернуть мужей, избавиться от пьянки и наркотиков, отвратить прелюбодеек от своей семьи...

Бог не "что-то", а по крайней мере, "Кто-то"! Бог – личность! Вы ведь тоже личности, а тем более Бог – это личность высочайшая, ни с кем не соизмеримая! Он, имея общение с каждым из нас,"по молитвам", то есть по просьбе: всей ли Церкви, или по чьей-то личной просьбе – Сам решает, прийти к человеку или нет, встретиться с ним или не встретиться, исцелить его, или оставить больным. Не вода исцеляет, а Господь, если Он того пожелает. Вода, которую вы унесёте в банках, будет для вас святой, целительной и полезной только по вашей вере. Когда вы будете её пить, вы будете вспоминать, что в этой воде крестился Христос, Который умер за нас, воскрес, чтобы и нас воскресить в Жизнь Вечную. Вот это воспоминание о Христе и является той святой связью с Богом, которая содержится в этой воде. При священнодействии, при освящении воды в неё входит Христос, крестится в ней, омывается в ней, оставляя в ней свою святость, и омывает ею наши с вами грехи. Мы, когда принимаем эту воду и вспоминаем подвиг Господа, освящаемся своей верой. И тогда Господь наш, Отец наш Небесный, видя веру в сердцах наших, соизволяет на встречу с нами и приходит, чтобы вселиться в нас и сделать нас Храмами Бога Живаго и Духа Святаго.

Ничего отсюда не унесёт тот, кто верит в поля, в исцеления, в воду, кто поставит её в шкаф, считая что в банке с водой под пластмассовой крышкой запер Живого Бога. Ничего не будет там, кроме простой воды, которую можно вылить в раковину и набрать другую из-под крана и разницы не будет для таких никакой. Дух Святой "дышит, где хочет", Его не запрешь ни в шкафах, ни в банках, а обитать Он Сам желает лишь в верующем сердце. Не только у нас, но и у Бога есть свобода Его Воли, Он - не безликие "поля","силы", "законы природы", которые можно "использовать" по своему усмотрению. Он Сам решает, что Ему делать, и с кем. А быть Он желает лишь с теми, кто верит Ему и любит Его, и их послушав, даст, если захочет, в том числе и исцеления даже неверующим по молитвам Своей Церкви.

***

Однако пора переходить ко второй части нашего исследования природы различных "вер". Помимо обрядоверцев, составляющих большую часть современных христиан, и именно христиан очень "внешних", есть еще не меньше людей, желающих "умилостивить Бога".

Мне как-то один священник жаловался, которому пришлось одно время служить в Грузии. Подкатывает, бывало, к церкви "мерседес", оттуда выходит грузин, заходит в церковь, покупает охапку (буквально) свечей рублей на двести – а тогда самая дорогая свечка рубль стоила, несет их попу, и говорит: "Батушка, свечи поставишь сам знаешь кому за мою сэмью и дэток. Вот тэбе пятьсот рублей, молысь. А я потом заеду, еще дам". И не перекрестив лба, садится в машину и покатил, только пыль столбом. И "батушка" затосковал: деньги есть, а в храме никого, пусто – люди считают: есть поп, вот пусть он Богу и молится, он для того поставлен, а мы будем жить, как придется, зная что нами Богу сполна "уплочено".

Помню, где-то в в конце восьмидесятых, едва вышло церкви малое послабление, кое-где стали храмы открывать, и надумал один колхозный директор (председатель, как тогда называли) открыть церковь в дальнем селе, докуда дорога от "большака" километра три не доводит. Стал он, как тогда принято было, этот вопрос "продавливать": в церкви ремонт затеял, выделил для попа жилплощадь, половину в благоустроенном коттедже на две семьи со всеми удобствами, даже полставки "электрика" батюшке на содержание обещал. И начал каждую субботу звонить, а то и ездить в епархию: дайте, мол, нам священника. Вот и послал меня архиепископ обследовать на месте, нужен ли там постоянно действующий храм.

На разбитом церковном "козлике" по бездорожному размытому проселку воскресным днем после службы я пробрался к месту назначения лишь к середине хмуроватого весеннего дня. Сельцо невеликое, хоть и сильно разбросанное по краям живописного урочища, посередине которого пруд, и там же коровья ферма, местное "основное производство". Зайдя посмотреть церковь, прилепившуюся ласточкиным гнездом над заросшим буйным молодым лесом оврагом, от села несколько в сторону рощи с погостом, я обнаружил типичное для того времени состояние: кирпичный остов, зарешеченные глазницы оконных проемов, сгнившая, местами проваленная снегом кровля, немалые березы, давно уже пустившие корни в трещины на колокольне, решеточные "ребра" облетевшего купола и угрожающе покосившийся изъеденный злой черной ржавчиной крест. Посреди этого запустения следы недавнего "созидательного" посещения: новенький амбарный замок на сведенных кой-как вместе разбитых дверях, внутри какие-то трубы, древний электрокотел – "ремонт", одним словом, которого такими темпами за десятилетия не перечерпать, даже с помощью председателя.

Пошел я по деревне, стал в каждый дом наведываться и с жителями разговаривать, из которых, в основном, оказались старухи: старики до старости не дожили, пропали, спившись и надорвав здоровье на непосильной сельской работе; а молодежи в деревнях с войны не водилось иначе, как в дачное время. Был я в сапогах, подвернутой рясе с крестом, представлялся священником и беседы с женщинами записывал на диктофон, "во свидетельство" пославшему меня начальству. Жаль, что пропала эта запись, бездарно затерявшись по нерадивости служивых в недрах епархии – ибо это получился, что называется, "человеческий документ". Особенно на меня произвела впечатление местная доярка-"ударница", жившая одна в зажиточной нарядной хате с телевизором, холодильником и даже, хоть и немудрящим, но чистеньким крашенным туалетом типа "сортир" в сенях, "под крышей", что в деревнях, где до сих пор среди зимы бегают "до ветру" на двор в досчатые "латрины", считается предметом зависти и неприязни "к культурным". Так вот, эта "культурная" женщина очень была рада предстоящему открытию церкви. В селе постоянно проживало, как я выяснил, человек, примерно, тридцать. Из них женщин пять-семь, собравшись вместе, раза два-три в году выбирались "в церкву" в Медынь, районный захолустный городишко по соседству, в тридцати километрах. "Церква нужна, это точно", - заявила она категорически, узнав, в чем дело, - "и поп чтоб был свой, местный, а не гастролер заезжий".

– Ну, хорошо, а служба? Службу каждый день вести, или в неделю раз, или, допустим, раз в месяц?

– Кажный день.

– А сами-то вы каждый день на службу ходить станете?

– Не, я не могу, у меня без выходных в шесть утра дойка, и днем дойка, и вечером,– всего пять доек в день.

Я начинаю объяснять, что, дескать, у нее дойка, у других – свои дела, а церковь нужно содержать, ремонтировать, у батюшки семья, да и самому прожить нужно, и если каждый день, то служить-то придется, при тридцати жителях, что хоть раз в месяц (много!) в церковь придут с рублем на свечку – в пустом храме. Для кого? Для Бога, который все видит? "Так все же, как по-вашему, по-Божьи-то, будет довольно: каждый день, или раз в неделю, иль в месяц раз?", - Она мне: "Каждый день. А нехай поп служит. Подумаешь, работа: пришел, кадилом помахал, денежки собрал...". Так я и уехал ни с чем, пленку привез архиерею, на стол положил, и говорю: "Вот тебе, слушай и сам решай: нужна там церковь или нет". А вскорости председатель к церкви охладел, потерял интерес "к религии": новую нашел забаву барскую – коней водить. А квартиру попа он милиционеру отдал. На том все дело и кончилось.

Вообще, эта идея "откупиться от злого Бога", чтобы жить не мешал, ох как не нова: это идея ветхозаветная, и более того, вполне языческая. Обратившись к Библии, обнаружим, что в Законе Моисея Бог определил людям принесение "искупительной жертвы" за грехи: размеры и форма жертвования скурпулезно высчитаны в отдельной книге Священного Писания под названием "Второзаконие". Полагаю, что именно неистребимое желание заключить с Богом сделку и откупиться от Него, всегда присущее "ветхому человеку", вынудило саму идею Закона, то есть ограниченного набора жизненных правил, выполнение которых снабжает людей "праведностью", правотой пред Богом. А роль ветхозаветного священства заключалась "в ходатайстве": священник принимал "жертву", следя за соблюдением полной меры этих самых правил, "приносил жертву Богу" за людские грехи и молился о помиловании, "о жертве благоприятной". И, конечно, как бывает со всяким законом, вся дальнейшая Священная История Ветхого Завета была посвящена одной-единственной цели: как обойти требования Закона, и исполнив формальную сторону "сделки", выгадать, надув Господа Бога. Придуманные за тысячелетия способы схитрить были собраны "мудрыми евреями", раввинами, в специальную толстенную книгу, "Талмуд", содержащий "толкования", и совершенно вытеснивший из жизни "правоверных иудеев" сам Закон с его совершенно четкими и понятными велениями. Приведу пример. В Законе сказано: "в субботу (день "покоя", посвященный Богу) не переступай порог дома твоего". Но в гости-то сходить хочется, скучно дома сидеть. И вот богатый еврей нанимает "гоя", который, выпилив порог, носит его перед хозяином, куда бы тот ни пошел. Ловко, ничего не скажешь, но неужели люди всерьез надеялись, что так им удастся провести Самого Бога, оставив Его "с носом"? В этом, безусловно, проявилась примитивная природа языческих верований в "богов"-истуканов, за каменной спиной которых можно делать что угодно, так как идолу каменную шею не поворотить.

Таким образом, ветхозаветное священство функционально сомкнулось с языческим жречеством, видимо, в определенной степени исторически порожденным именно слепым внешним подражанием языческих народов ветхозаветной "жертве" иудейского народа, жившего и являвшего среди "языков" принятые от Самого Бога "законные" ритуальные формы поклонения Божеству (вспомним, хотя бы, Христос говорит самарянке: "Вы не знаете, чему кланяетесь, а мы (иудеи) знаем, чему кланяемся").

Ну, а Церковь Нового Завета, что, тоже унаследовала ритуальное "жертвоприношение" в качестве сердцевинной сути своего служения? По всему, вроде бы, выходит, что так оно и есть, именно таков акцент, на который церковной иерархией на протяжении веков делается главныйупорво оправдание самой идеи существования в христианстве профессионального священства – так называемое "принесение бескровной жертвы".

Евхаристия как центр христианского общения с Богом

Первой клеветой, возведенной на Церковь от апостольских времен и продержавшейся даже "до сего дня", является издевательское утверждение, что Церковь заставляет христиан "поедать плоть своего Бога". Поэтому считаю целесообразным начать обсуждение темы совершаемого в Церкви Таинства Причащения с уточнения некоторых вопросов, связанных с такой прозой жизни, как вообще еда. Если посмотреть на само устройство нашего существования непредвзято, придется признать неаппетитный факт, в таком неприкрытом фразеологией виде способный повергнуть в шок не одних только гуманистов и "друзей животных": все мы, к сожалению, "трупоеды", то есть, и люди, и животные живут только за счет поедания, переваривания и поглощения мертвых тел своих ближних. Для человека это, в основном, тела "братьев меньших" или, в крайнем случае, грибов и растений, существ тоже, несомненно, живых. Но даже если бы нам пришлось грызть камни и кушать землю, парадокса избежать не удалось бы, так как все творение Божие, включая так называемую "неживую природу", в конечном итоге есть жизнь, бытие – как по представлениям самой прогрессивной научной мысли, так и согласно древнему учению Церкви. Почему это так, и устроено ли так Богом или еще кем-нибудь – вопрос, хотя и совсем не праздный, но я его оставляю пока без ответа, чтобы не уклоняться совсем в сторону от темы: для меня важна констатация имеющего место указанного факта бытия, а толкования пусть остаются ученым богословам.

Мучительные попытки разума примириться с проживанием бессмертного сознания в смертном теле, оправдать, а то и вовсе исключить столь неприглядную зависимость Жизни от смерти (как говорил известный Портос про поданную ему вареную курицу: "Я уважаю старость, но не в вареном виде"), осуществлялись религиозным сознанием человечества на протяжении всей истории. Взять хотя бы индуистское религиозное вегетарианство, при упоминаии о котором мне невольно вспомнились две забавные истории, являющиеся, я думаю, хорошей иллюстрацией абсурдности искусственного отказа от "соучастия в убийстве", как индуизм трактует – еду вообще.

Мой отец, будучи в свое время военным атташе в Индии, рассказывал о случае, невольным свидетелем которого он явился по должности. Это был конец семидесятых, СССР активно продавал современное оружие своим союзникам на Востоке, и, в частности, Индии – за чай, тряпки и безделушки типа разноцветных бус и медных тазов причудливой формы, которые, наравне со вьетнамскими циновками, вдруг в изобилии стали появляться в бедных товарами советских магазинах. В Индию пригнали партию МИГов, и приехал советский пилот-инструктор, здоровенный парень-сибиряк богатырского сложения. Во время демонстрационного полета, на котором присутствовало все индийское руководство во главе с Индирой Ганди, а также советские дипломаты, этот летчик-ас умудрился не на шутку перепугать высокое начальство: заходя на посадку после "стандартного" акробатического воздушного шоу, он внезапно, на самой малой высоте, практически над головами высоких гостей, "затормозил" огромную машину, поставив ее, как взбесившуюся лошадь, "на дыбы", и дав полный газ, унесся ввысь, как ракета. Через несколько секунд он исчез из пределов видимости, растворившись вместе с самолетом в нестерпимой белизне раскаленного индийского неба и оставив за собой грохочущую волну форсажного рева двигателей, докатом сверхзвука разорвавшего знойный воздух и до контузии оглушившего зрителей. А буквально через минуту он уже, как ни в чем не бывало, катил мимо трибуны по полосе, зайдя на посадку "под солнце" и сев незамеченным при выключенных, "молчащих" турбинах. Выслушав от моего отца, подбежавшего к едва остановившемуся самолету, длиннющую тираду, состоявшую из одних лишь отборных матерных ругательств фронтового еще розлива, капитан неторопливо, по-медвежьи выбрался из тесноватой для его габаритов кабины сперва на крыло, затем неожиданно легко, подобно кошке, экономно спрыгнул вниз без всякой лестницы, и отдав честь старшему по званию, по-военному четко гаркнул: "Служу Советскому Союзу". После чего повернулся на каблуках: "кру-у-гом!" - и отправился обедать в сопровождении забегавших вокруг него двух индийских летчиков, нимало не заботясь о последствиях впечатления, произведенного такой лихостью на начальство.

Во время парадного обеда, сидя на том конце стола, где "подальше от начальства, поближе к кухне", он съел цельную курицу, а затем, не насытившись, вторую. И когда тщедушный индус-пилот через переводчика, замирая, спросил, смогут ли они когда-нибудь тоже так научиться летать, ответил: "Сможешь, если будешь съедать за обедом две куры, как я, а не щипать, будто телок, одну траву, что у тебя теперь лежит в тарелке".

А вот случай недавний. Некоторые наши христиане, усвоив всякого из разных "вер", (как говорил герой Марка Твена Геккльберри Финн опять-таки о еде: "Наберешь, бывало, на помойке огрызков и объедков, перемешаешь, чтоб пропитались соком – и проскакивают не в пример легче"), начали подражать индусам в вегетарианстве, что в наших суровых краях совсем чудно смотрится. Один такой подвижник, наш близкий друг, недавно женился на милой женщине, имеющей обо всем вполне земные, простые представления и особо не утруждающейся высокодуховными нравственными изысканиями. При том, что она является искренне верующим человеком, еда для нее – лишь еда, о происхождении которой задумываться ей особенно некогда, потому что, "думай - не думай", а три раза в день нужно накормить мужа и сына-малыша. Так вот, она мне недавно жаловалась на исповеди: "Батюшка, принесла домой постом селедку, а он мне говорит, мол, зачем ты купила этот труп!". Воля ваша, братья и сестры, но это уж чересчур. Что называется в логике, "доведение до абсурда", которое мастерски проделал в одной из своих книжек наш любимый писатель современности и весьма язвительный человек, скрывающийся под псевдонимом Бориса Акунина на примере описанного именно православного подвижника. Подвижник этот, из "неофитов" (т.е. едва уверовавших самоуверенных всезнаек, которых нынче полно понабилось в церковь со своими категорическими "православными" мнениями буквально по любому поводу, о чем их никто и спрашивать не собирался), прослышав про Любовь Христову, внезапно воспылал этой "любовью" буквально ко всему живому, но не враз, а как бы по очереди, и сам о себе говорил: "Как только полюблю и пожалею и морковь с капустой тоже, тут мне и конец". Вот и пример "горя от ума", взявшись за который в вопросах веры, то, что сам жив не будешь, это полбеды (может, никто и не пожалеет) – но как бы и всех остальных за собой на тот свет не потянуть, для компании. А то и вперед себя толкнуть, как стало с Гоголем, которого, как известно, довел до голодной смерти "православный духовник" из монахов, сам почему-то при этом не поступившийся ни сытостью, ни довольством, отличавшими и тогда, как и теперь в особенности, "классные" монастыри от захудалых "заштатных".

Вообще, в умниках человечество на тот свет спровадить, в том числе и за счет религии, никогда недостатка не было, и если бы люди все исполняли буквально, что напридумано для "мирян" в наших "православных" книжках, в основном, для нас почему-то монахами писаных, мы со света за одно поколение исчезли бы вместе с монахами, которых тоже "мама родила". Однако, слава Богу, есть на свете такая необоримая вещь, как женское материнское здравомыслие, и им, а не благочестивыми предписаниями монахов и прочих умников, мир стоит и держится до сей поры. У каждого есть мама, и она имеет власть от Бога не дать нам сгинуть по заядлой глупости и взаимной злобе.

Однако, обратной стороной столкновения здравомыслия с "велиим благочестием" явилось полное отвержение современными людьми церковных порядков, как заведомо невыполнимых, невозможных, да и непонятно зачем нужных для исполнения в обыденной семейной жизни, а потому неприемлемых. И, через это, конфликта основной массы "народа Божия" с Церковью, в лице Ее рьяных служителей, ставящих в прямую зависимость от строгого исполнения "устава" саму возможность участия в "евхаристическом общении". То есть, по сути, священник решает участь "непостящихся" "отказом от церкви". Вот яркий пример, являющийся типичным, и более того, по сути дела превращенный в некое "правило". Те, кто хоть раз ходил к исповеди, знают и смогут подтвердить. О чем, в первую очередь, заходит речь на исповеди? О посте, конечно: кто как соблюдал, и если не соблюдал, то почему? И заметьте, именно тема поста становится решающей при определении, "достоин" человек причастия или нет. К примеру, женщина приходит в церковь исповедаться и причаститься. Батюшка ее спрашивает:

- Вы когда последний раз причащались?

- Да лет десять назад.

- А грехи у вас какие за это время были?

- Да не помню... аборты делала.

- Сколько абортов?

- Пять.

- Господи, помилуй нас, грешных! Хорошо, что вы раскаиваетесь в содеяном, ибо аборт - это убийство человека. Смотрите, больше так не делайте. Сейчас я вам прочту очистительную молитву, положенную женщине от осквернения (читает молитву).

- Ну хорошо, можно причащаться. Ничего не забыли? А вы постились, пост соблюдали?

- Грешна, батюшка, детки у меня, муж, семья. Не получается поститься.

- Пост надо соблюдать, церковный устав – это святыня. Без поста нельзя. Идите, недельку попоститесь, потом придете причащаться.

Так она и уходит – до следующего раза, опять через десять лет. Если, конечно, доживет – за десять-то лет всякое может случиться.

Аборт – это не просто грех, но страшное преступление, жестокое людоедское убийство дитя собственной матерью. Изуверская кривая ухмылка века, звериный оскал "гуманизма", сумевшего, переборов неодолимый инстинкт материнства возведением в абсолют соблазнительного принципа "самоценности" человеческой жизни, прежде всего, для самого ее носителя, убедить наших матерей, что детей любить не нужно, а нужно вовремя от них избавиться. Чтобы они, "проклятые, не мешали нам жить. Ведь наша жизнь – это главная ценность на свете. Моя жизнь – моя! Разве не так?". А как же жизнь другого – она-то разве не ценность? Выходит дело, что для каждого ценен только он сам? "Люблю меня, любимого" - главная заповедь "Антиевангелия", Новейшего Завета антихриста, грядущего в мир. А Церковь, на века запутавшись "в постах и молитвах", потеряла доверие людей настолько, что теперь, когда решается судьба мира, ничего не может противопоставить этой новейшей "пороповеди", потому что больше никто не слушаетее набившие оскомину безжизненные и оторванные от реальных запросов души, и людских проблем формальные поучения о посте и "благочестии". "Только заинька был паинька, и всех уговаривал", да никто его слушать не стал.

Так вот и случилось, что люди лишились Церкви, а Церковь – людей. И остались священники в гордом одиночестве, в окружении одних бабушек, для которых исполнение церковных правил и обсуждение с батюшкой "духовных вопросов" типа "поститься или не поститься, и если поститься, то как?" вполне подменило христианскую Жизнь с Богом и исполнение Христовых заповедей о Любви в жизни и на деле, превратившись в стариковский "клуб по интересам". А люди, предоставленные самим себе, живут, как могут. Подорвав их доверие невыполнимыми требованиями исполнения ненужной строгой проформы, Церковь вместе с доверием людей утратила данную Ей "власть от Бога": право и возможность сеять в душах "разумное, доброе, вечное", благовествовать о Христе, проповедовать Вечную Жизнь, звать в Небесное Христово Царство и помогать людям спасаться. Таким образом, на сегодня оказалось, что церковная "миссия – невыполнима!".

Между тем, у поста есть свое законное место в жизни, давно осмыслив которое, я имею дерзость утверждать, что несоблюдение поста вообще не может рассматриваться с точки зрения "грех" - "не грех". Это неверное отношение к посту как "норме закона", за неисполнение которого следует неизбежная Божья кара, как и многое другое, присущее ветхозаветной церкви, отменено Христом. Пост – это способ "угодить" Богу, возможность выказать Ему нашу любовь. Среди людей для выражения приязни и в знак благодарности существует обычай дарить друг другу подарки. Но что можно"подарить" Владыке мира, Творцу всяческих, которому одному законно все и принадлежит, что есть в созданном Им мире, в том числе, и мы сами? Только произволение, выраженное в каком-нибудь поступке. Это как в детстве, когда детьми мы рисовали маме ко дню рождения неуклюжие картинки и были счастливы видеть, как искренно рада она нашему нехитрому "подарку" - главным было, что дети для нее старались.И тогда человек говорит: "Господи, я так благодарен Тебе, и чтобы Ты знал, что я люблю Тебя не за что-то, а просто Тебя Самого, за то, что Ты Есть – вот, я готов на время отказаться от пищи, которую Ты даешь мне для пропитания, чтобы Ты знал и видел, что Ты для меня дороже пищи, дороже всего, что я люблю Тебя". Таким образом, пост становится для человека одним из немногих способов "одарить" Бога, которому не нужно лишать нас еды, которой Он Сам нас и питает для насыщения. А несоблюдение поста является не грехом, но лишь упущенной возможностью выразить Богу любовь и благодарность за все, что есть, в том числе и за "хлеб наш насущный даждь нам днесь". О добровольности в отношении соблюдения постов говорит и ап. Павел. Но Церковь, к сожалению, со временем вернувшись на привычную ветхозаветную дорожку "юридических" отношений со своими чадами и во всем "поворотив оглобли" обратно в сторону ветхозаветных порядков, не преминула и пост опять превратить в "добровольно-принудительное" мероприятие, отняв у людей ту самую добровольную возможность самим делом засвидетельствовать Богу свою любовь к Нему.

Что же касается еды вообще, и в частности, Евхаристии, то есть Таинства Причащения, то с первых дней и поныне возведенное на Церковь ложное обвинение в "людоедстве", в том, что Она "заставляет христиан питаться Плотью своего Бога", при всей его нелепости, смехотворной отвратительности, будучи рассмотрено с самых общих позиций оказывается не лишенным некоего, правда, вовсе даже обратного, смысла. Ведь сотворение мира из ничего, явившись воплощением Божественного Замысла, тем самым облекло этот Замысел в "Плоть", в материю, и потому весь материальный мир можно в известном смысле считать "Плотью Самого Бога". "Насущный хлеб", плоть тварей, данная нам в пропитание и вообще вся "еда" с высших позиций может рассматриваться как "причащение" Животворящей Силе Божией, Плоти Самого Божества, дающей плотяной жизни силу и возможность для продолжения своего личного, "автономного" существования. И с этих позиций мы уже не "трупоеды", а причастники Божественной Природы, принадлежать которой остаются материальные, плотяные тела тех, кто этот мир покинул для продолжения бытия в мире бесплотных духов, потому что у Бога смерти нет.

Отсюда следует, что оставляя христианам для Причастия Свои Божественные Тело и Кровь под видом хлеба и вина, Христос ни в чем не приступил нравственных пределов, и никак не оскорбил ничьи возвышенные чувства выдуманным клеветническим "людоедством", на которое он якобы "склоняет", но как и всех остальных, и всегда, напитал христиан Своим Божеством.

Однако, "не хлебом единым жив человек", и оставляя на Тайной Вечери завет Евхаристии в хлебе и вине (а отнюдь не в человечине), Господь даровал нам в Таинстве Причащения Хлебом и Вином в "воспоминание о Нем" – Причащение Святым Духом, Животворящей божественной Сущностью, осеняющей и "обожающей" человека всякий раз, когда в воспоминание Господа он с верою принимает хлеб и вино во Имя Его, как Его Божество – и при этом сам становится чуточку "божественнее", что ли.

И потому Таинство: принимаем Хлеб и Вино, и через Них по вере таинственным(!) образом – то есть, никому не известно, как – становимся причастны Божеству Самого Христа, Святого Духа и Бога. Так что весь (и единственный) смысл существования Церкви – содержание в Ней, как в драгоценном сосуде, Тела и Крови Живого Христа для причащения верующих в Него. Потому что неизбежная необходимость Таинства Евхаристии для христиан обозначена Христом в Его грозном предупреждении на Тайной Вечери: "Кто не причащается, тот не имеет части (участи) со Мною". Это значит, что христианам без помощи Причастия не прожить, и тем более, не войти в Вечную Жизнь, в которой навечно быть со Христом – заветная участь(!) "спасшихся". Все ли я понятно объяснил? Сам не знаю, но мне, во всяком случае, понятно.

Вот, вроде бы, и все, что касается Евхариститии и назначения Церкви. Остается сделать лишь замечание. Как-то в обнинской газете, которая, по обычаю еще советских времен так и называется до сих пор – "Обнинск" – была напечатана заметка про крестный ход, в которой местный журналист из недоучившихся "интеллигентов", "все знающих, и все – неточно", удосужился написать буквально, что "на Пасху вокруг Белкинской церкви носили мощи Иисуса Христа" - такой вот, изволите видеть, анекдот-с. Поскольку я не вполне уверен в богословской образованности уважаемых читателей, все-таки хочу объясниться, почему это невозможно: Христос-то – Воскрес! И Тело Его пребывает с Ним на Небесах. А вкушаем мы все-таки Хлеб и Вино (а вовсе не человечину даже в переносном смысле), которые есть Тело и Кровь именно Воскресшего Христа, воспринимаемые нами не зубами и желудком, а в Духе и Истине, по нашей вере. И причащаясь Воскресшего Христа, мы с вами тоже обязательно воскреснем. Так что приходите в церковь в ближайшее воскресенье(!) причащаться, вот что я вам скажу, дорогие мои, вместе со своими родственниками и детьми. Буду ждать.

***

Теперь, однако, про "бескровную жертву". Что за "жертва", кто ее приносит, кому и зачем она приносится, и как? Сейчас расскажу.

Я знаю человека, который много лет тому назад, будучи мирянином, привез батюшку на машине, (он был водителем) и сам зашел в храм, поглазеть. Он, будучи верующим, не склонен был к религиозным восторгам, высоким экстатическим переживаниям – ничего такого за ним не водилось. Просто зашел человек в Храм помолиться, лоб перекрестить. И что же увидел этот человек, самый обычный? Отверсты Царские врата, служит архиерей, идет евхаристический канон (он тогда не знал, что происходит, он человек простой, и рассказывал просто, поэтому его рассказ такой достоверный). Протодиакон возносит Святые Дары - знаете, когда поднимается Чаша и священник произносит: "Твоя от Твоих, Тебе приносящих за всех и за вся" - есть такая "формула Евхаристическая". Человек этот был далек от Богослужения, ничего этого не знал, на службу, если и приходил, то нечасто, и особо не вникая: постоит, помолится, да и ладно. А что там поют-читают на языке вовсе невнятном – поди, разбери. И вот он так-то стоит, и вдруг видит: протодиакон поднимает в алтаре как бы куклу-"голыша"! Он ничего не понял, но увидел большую куклу, как раньше, помните, были куклы-"голыши", без одежды. Он смотрит и удивляется: "Что это они в алтаре делают – куклу поднимают" – такие простые мысли. Постоял он, подивился, помолился Богу, как умел, да и пошел себе – батюшку в машине дожидаться. Ждать пришлось долгонько: торжественная служба, проповедь, потом обед парадный – он и выспаться успел, пока дождался. Поехали они назад в Москву под вечер, а путь неблизкий, ночь уже, темно, мести стало, дорогу переметает, того гляди, перевернешься, влетев в сугроб. Да и не видать ни зги. Забыл он про случай этот, внимание все на дорогу, а батюшка-то задремал. Ну, добрались все же, хоть и не скоро, но благополучно. Слава Богу! Подвез он батюшку домой, а тот зазвал его чай пить: целый же день в дороге, намаялись, намерзлись, хотел он отказаться, да куда там... "Пошли", - и все тут, - "Я деткам твоим гостинчика передать хочу". Пришлось подчиниться. Не любил он гостевать: дома жена, дети ждут, да и неудобно как-то, пропахшему бензином и в дорожной грязи в сановную квартиру заявляться (у тестя с тещей жили, а тот большой был чин в министерстве, и зятя с дочкой веру не одобрял). Пока он маялся без дела по богато убранной гостиной, дожидаясь чаю, о котором расхлопотались женщины-хозяйки, батюшка пришел, помывшись и переодевшись в штатское платьеи вот тут-то дошел черед спросить его, а что, мол, сегодня за куклу в Алтаре поднимали?

- Какую такую куклу, где, когда?

- Да на службе-то, перед тем как Чашу выносить, перед Причастием. Вы ж там были, видели: архиерей громко к Богу взывал с поднятыми руками, а отец протодьякон в это время вознес двумя руками над головой, вроде, куклу-голыша, мне хорошо-то не было видно, я далеко стоял, все присматривался, присматривался. Но точно как гуттаперчевый голыш, большой только, обеими руками. Я еще подумал сначала, что за игра такая, а потом решил, может у архиереев так положено. Носят же протодьякона на патриарших службах (он, пока шоферил, много чего разного нагляделся) медные церковки в руках, когда кадят. Ну я подумал, может, и тут так полагается. Но куклу-то могли бы купить и побогаче, на заказ, что ли. А то – голыш гуттаперчевый, да еще голый, без одежи. Срамота перед людьми-то, не поймут они, зачем на службе в куклы-то играть. Чай, не дети малые, а важные служители.

А батюшка-то смотрит на него так пристально, дивуется. Смутился малый, совсем не знает, куда деваться, чувствует, сморозил глупость. Священник-то молчком прошел к себе, а тут их чай пить позвали, а батюшка: "Я занят, пейте без меня", - видать, всерьез рассердился, и видеть больше не желает – вот тебе и чай, да "гостинчик деткам". Ведь чуяло как сердце, что не надо бы ходить, домой бы надо. Нет, пошел, и попал же в переплет с людьми культурными, не чета, ему, дураку неученому. Чем-то, видать, обидел невзначай, не думавши. Так он переживал, не знал, как от чая того постылого отказаться, да и бежать. А женщины-то разлюбезничались, кудахчут, и невдомек им, как ему здесь не по себе. Насилу, было, вырвался, уже наладился в прихожую, одеваться – да и давай Бог ноги, не прощавшись. Да не тут-то... Вышел батюшка, и говорит: "Куда это ты так вдруг заторопился? А ну, зайди ко мне, не кончен разговор", - ну все, видать, что выгонит. Ни жив ни мертв, заходит. Полумрак. На письменном столе под лампой в круге света раскрыта книга. "Садись", - говорит, - "читай. Вот здесь читай, отсюда". Сперва не мог читать, все буквы прыгали. А как вчитался, начал понимать: это Христа-младенца, а не куклу, увидал он на руках у протодьякона. То было чудо! Которого никто другой не видел: ни архиерей, ни в алтаре стоявшее священство, но лишь он, простой шофер – так судил Господь. В книге был описан такой же древний случай с одним святым, который увидал во время Евхаристии, как ангел заколол Младенца, и подставленная чаша наполнилась Живой Христовой Кровью. Тут и до него дошло, как прежде до священника, которому рассказывал,что он видел, как поднимают на руках Самого Христа-Младенца! Который сейчас в жертву будет приноситься и умирать - за вас! Вот что происходит в Церкви, и это увидел простой человек своими глазами! Это дивное чудо, потрясающее событие! И видел это человек, который даже не понял, что он видит.

Так что "бескровная жертва", которая приносится в церкви каждый день – на самом деле, вовсе не бескровная. У Бога время не существует, и Евангелие – не история, а Книга Жизни, которая продолжает совершаться каждый день не понарошку, а взапраду, как сказано в стихе у Пастернака "до полной гибели, всерьез". И все наши затертые церковные речи про "искупительную жертву Христа", перестав быть исторической абстракцией, сразу встают на свое действительное место: для искупления грехов, творимых человечеством нынче, каждый день опять и опять умирает Христос, принося Себя в Жертву, чтобы спасти нас. Тут-то самое время призадуматься, друг читатель, какова на нас всех ответственность и каков будет спрос с каждого из нас: как оправдал своей земной жизнью самопожертвование умершего лично за тебя Христа.

Знаете, чтоб было всем еще понятнее, расскажу-ка про случай в войну. Попали люди в плен к немцам, и за побег из лагеря группы заключенных решили "фрицы", чтоб неповадно было бегать (эти нелюди всегда так делали), расстрелять каждого, допустим, четвертого. Вывели, построили, рассчитали, и: "шаг вперед!". Надо выходить, а то всем будет смерть, лютует немец, совсем озверел. И выпало в строю стоять мальчишке, который, попав в "четвертые", загоревал о матери, которая его не дождется и с горя умрет. Как услыхал это стоявший рядом пожилой мужик, он взял, да и переставил его потихоньку на свое место, а сам "четвертым" встал. И выходя, успел шепнуть мальчишке: "Живи, мол, не поминай, брат, лихом, и матери от меня поклонись, когда домой придешь, пусть Богу обо мне в церкви помолится. И знай, что я священник, бывший поп, так что придется тебе за меня Богу идти служить, как война кончится". Парнишка тот, из плена чудом вырвавшись (немцы отступать стали, хотели весь временный лагерь пленных расстрелять, да наши подоспели), сперва, как водится, в штрафбате "вину смыв кровью" и за геройство орден получив – не брала его пуля, будто "заговоренного" – дослужился до капитана артиллерии. А как отвоевал, первым делом маманю попроведал, передал наказ своего спасителя, чтобы молиться за него, и испросил материнское благословение зарок исполнить. Пожив-побыв и распрощавшись с родными, он как был в капитанских погонах, при орденах, явился в полуразрушенный, брошенный монахами древний монастырь на границе с бывшей Тевтонией, да и остался там навсегда угождать Богу "иноческим житием". Когда собралась кое-какая братия: из уцелевших монахов, и так, пришлые, кто войной семью потерял, разные люди – избрали его игуменом, и пробыл он в этой должности до самой своей смерти, служа Богу "за того парня", за погибшего. Всем ясно? А то я все объясняю-объясняю, да боюсь, что сам-то ничего не понимаю.

Так что жертву за нас всех приносит Христос: Он и Жрец, он же и Жертва. А "бескровность" Ее – для нас, мы в пролитии Крови Христа хоть и повинны, но сами не участвуем: для людей это невозможно, непосильно. Поэтому – Таинство, а людям – безобидные, "бескровные" – белый хлебушек и капелька красного вина, чтобы помнили. И никакие "священники" - профессиональные жрецы и посредники между человеком и Богом - христианам больше не нужны, они здесь бесполезны, потому что за нас уже есть пред Богом Ходатай, принесший в Жертву Самого Себя, Господь наш Иисус Христос, наш единственный Первосвященник и Пастырь всех христиан: "едино стадо и Един Пастырь". Аминь.

Продолжение следует


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования