Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Игумен Прокл (Васильев). Мой путь к Тебе, Господь мой и Бог мой. Часть II. [мемуары]


 Начало здесь.

6. Лысая гора-2.

После окончания моего служения в алтаре кафедрального собора я вернулся в Казанскую церковь. Вновь увидев меня в своей церкви, отец Пётр понимающе посмотрел на меня и сказал: "Нечего там тебе делать". Я был с ним полностью согласен. Поэтому с декабря 1989 года я вновь стал постоянным прихожанином Казанской церкви. Сейчас я даже стал ходить туда на вечерние службы, зимой они начинались довольно рано в 15.30, чтобы можно было уехать с Лысой горы без особых проблем. Иногда на вечерние службы под воскресенья и праздники я ходил в Покровский монастырь.

Свободного времени стало больше, в течение третьего (последнего) годав аспирантуре профессор освободил нас от рутинной врачебной работы. Мы должны были заниматься непосредственно написанием диссертации и к определённому сроку приносить ему готовые главы работы. Этот процесс продвигался вперёд довольно успешно. Шеф обычно лишь слегка редактировал написанное нами. В те годы компьютеры ещё не вошли в повседневную жизнь, поэтому статистическую обработку полученных данных мы проводили на калькуляторе, а текст печатали на машинке. Я сам несколько раз перепечатывал свою диссертацию, даже окончательный беловой вариант. В итоге у меня появилось больше времени, чтобы ходить в церковь, не только на воскресные службы, но и на праздники, которые выпадали на будние дни. Тем более что в Казанской церкви служили только по воскресеньям и в праздники.

Я старался посещать все службы первой седмицы Великого поста 1990 года, на Страстной седмице я тоже был почти на всех службах. Утром я был в Казанской церкви, а вечером – в Благовещенском соборе. На Пасху я впервые за три года моей жизни в Харькове был в Казанской церкви, и тогда я понял, что иерейская служба в такие великие праздники гораздо более содержательна, чем архиерейская, когда, как говорит епископ Севастиан, служат не Богу, а архиерею. И когда все церемонии архиерейской службы отвлекают от смысла празднуемого события.

Этот последний год моей жизни в Харькове отмечен двумя важными событиями моей духовной жизни. Первое – это встреча с катакомбной христианкой. Это была уже достаточно пожилая женщина, имя которой я, к сожалению, забыл. Она была дальней родственницей моего харьковского знакомого Толи Овчаренко. У этой женщины были какие-то проблемы со здоровьем, и Толя привёл меня в качестве врача. Она жила в самом центре города в старом доме в маленькой квартирке на первом этаже. Из окон её квартиры были видны главы и кресты Благовещенского собора. Я осмотрел её, дал какие-то медицинские советы. Увидев, что у неё в комнате много икон, горят лампады, я сказал: "Как хорошо вам, что вы живёте рядом с собором, наверное, часто туда ходите". Моя пациентка несколько смутилась, но с достоинством ответила: "А мы не ходим в эти церкви, мне ещё родители запретили ходить в церкви, где поминают патриарха, потому что это всё ненастоящие патриархи. У нас свои священники". Тогда я ещё очень мало знал о катакомбниках, и это была моя первая встреча с непатриархийными православными.

Толя Овчаренко познакомил меня ещё с одной очень интересной женщиной. Звали её Мария Павловна, она была уже очень пожилой и худенькой, не выходила из дома, она жила с незамужней дочерью, страдающей тяжёлым сахарным диабетом, в своём домике в районе, называвшемся "Сортировочная". В молодости она была послушницей женского Никольского монастыря в Стрелечьем, это недалеко от Харькова, сейчас там размещается психиатрическая больница. Её тётка была монахиней в этом монастыре. Мария Павловна жила в монастыре несколько лет до его закрытия. Она могла часами рассказывать о жизни в монастыре, о знаменитой настоятельнице монастыря игумении Емилии, генеральской дочери, которая против воли отца ушла в монастырь, о харьковских храмах, архиереях, священниках и блаженных.. Долгое время она была катакомбницей, окормлялась у катакомбного священника, рассказывала о суде над ним уже после войны. Позже она ходила в открытые (патриархийные) церкви, но очень скептически отзывалась о патриархийном духовенстве. Единственный священник, которого Мария Павловна уважала, был всё тот же отец Пётр из Казанской церкви. От неё я впервые услышал о "партийном призыве" духовенства после войны, когда многих офицеров, даже коммунистов и комсомольцев по заданию партии сделали священниками. Любимым чтением Марии Павловны была дореволюционная славянская Библия и толкование на Евангелие от Иоанна Свт. Иоанна Златоуста, тоже дореволюционного издания. Часто я заставал у неё пожилых и не очень женщин, которые обращались к ней с житейскими и церковными вопросами. Я часто заходил к ней после службы в Казанской церкви, Сортировка была недалеко от Лысой горы. На прощание она подарила мне акафист Преподобномученику Никите Столпнику, Переяславскому чудотворцу, тоже дореволюционного издания. Ещё одна маленькая деталь – у Марии Павловны не было паспорта, и она не получала пенсию. Иногда дочь говорила ей: "Вот ты умрёшь, а как мы тебя будем хоронить без паспорта?" На что Мария Павловна отвечала: "Закопаете на огороде". Когда я был у неё последний раз в декабре 1990 года, уже перед отъездом из Харькова, она долго не отпускала меня, мы много говорили, она напоминала мне мою недавно умершую бабушку. Когда мы прощались, она неожиданно сказала: "Когда будешь священником, обязательно поминай меня на проскомидии, это для покойников очень важно". Я очень удивился этой фразе, ведь мы с ней о моём будущем священстве никогда не говорили. Через год она умерла, о чём мне сообщил Толя Овчаренко, и сейчас я всегда поминаю старицу Марию, и поминается она очень легко.

7. FarewelltotheSouth.

FarewelltotheHighlands,

FarewelltotheNorth,

Thebirthplaceofvalor,

Thecountry of worth.

(R. Burns)

Проведённые в Харькове годы имели очень большое значение для меня, и, прежде всего в плане моего духовного развития и непосредственного опыта участия в церковной жизни. Последнее особенно важно. Опыт был скорее негативным, но это тоже был опыт. Поэтому моё расставание с Харьковом было не без некоторой грусти. И именно поэтому я решил использовать для изображения своих чувств известное стихотворение Роберта Бёрнса, заменив лишь Northна South. Правда, хитрыйгородХарьковтрудноназвать the birthplace of valor, the country of worth. Но, тем не менее, эти строки передают моё тогдашнее настроение.

Последний год моей жизни в Харькове был почти полностью посвящён написанию и защите кандидатской диссертации. Уже не было рутинной повседневной работы в отделении, нас освободили от дежурств, иными словами наш шеф профессор Опарин создал нам необходимые условия для работы над диссертацией. И эта работа довольно успешно продвигалась вперёд. 16 мая 1990 года состоялась предварительная защита наших диссертаций. У меня трудности возникли чуть позже. Мой шеф не оценил степени коварства и неприязни к нему некоторых харьковских профессоров. Сам он не был харьковчанином, а приехал на заведование кафедрой из Казани, и поэтому некоторые местные профессора были к нему очень нерасположены. К сожалению, одна из недоброжелателей моего шефа профессор Нина Фёдоровна Дейнеко была назначена моим оппонентом. Как я потом узнал, мой шеф где-то о ней что-то сказал, что она расценила как жуткое оскорбление. И поэтому она решила ему отомстить. Сразу же начались проблемы, всё ей в моей диссертации не нравилось, мне пришлось её почти полностью переписать, Тогда я ещё не очень хорошо понимал, в чём причина такого отношения, но знающие люди мне всё объяснили. Она не может сделать ничего плохого непосредственно моему шефу, но может сделать гадость мне, его ученику, смыв моей кровью оскорбление, которое, как она считала, ей нанёс мой шеф. Очень распространённый в научном мире способ мести одного профессора другому.

Практически всё лето 1990 года я провёл в Харькове, в Челябинск я уехал лишь 7 августа, нужно было напечатать авторефераты, вовремя разослать их, кто занимался этим, знает, как всё это непросто. В те голодные годы, последние годы коммунистического режима, когда в Харькове практически всё было по карточкам, такие милые презенты как банка растворимого кофе открывали многие двери и помогали решать многие казавшиеся неразрешимыми проблемы. А вокруг кипела политическая жизнь, разваливалась советская власть, в Харькове почти каждый день проходили митинги под жёлто-голубыми украинскими флагами, Литва уже объявила о своей независимости, на Украине всё шло к тому же, начал свою деятельность известный "Рух". Тогда я очень сочувственно относился к украинскому и прибалтийскому национальному движению, впрочем, как и многие другие русские. Я не думал, что оно так быстро выродится в самые крайние формы национализма и паранойяльную русофобию, лишь обёрнутую в псевдодемократический фантик, и не более того. К сожалению, в Европе и в Америке этого не хотят видеть, а это значит, что там тоже хватает русофобов, нуждающихся в помощи квалифицированного психиатра.

В начале сентября 1990 года после краткого отпуска, проведённого как всегда в Челябинске, мы уже в Харькове, окончательная защита диссертации была назначена на 28 сентября. Нам ещё предстояла поездка в Казань к ещё одному оппоненту – профессоруВладимиру Феоктистовичу Богоявленскому, милейшему человеку, и в Москву за внешним отзывом. Внешний отзыв на диссертацию нам давал один из ведущих гастроэнтерологов России профессор Пётр Яковлевич Григорьев. Ожидая Петра Яковлевича около его маленького кабинетика, я услышал из разговора между больными об убийстве отца Александра Меня.

У Славы защита состоялась именно в назначенный день, 28 сентября, кстати – это его день рождения. Моя же защита состоялась лишь 4 декабря 1990 года, по церковному календарю – 21 ноября – Введение во Храм Пресвятой Богородицы. И снова достаточно важное в моей жизни событие произошло в этот праздник. Всё, что предшествовало защите, очень не хочется вспоминать, тем более что это уже дела давно минувших дней. Утром в день защиты я поехал в собор на раннюю Литургию, исповедался и причастился. Как-то сразу стало легко, все заботы отошли куда-то очень далеко. Защита прошла очень хорошо, бабушка Дейнеко всё-таки дала положительный отзыв, правда не без некоторого давления со стороны ректора. Очень помогло мне и то обстоятельство, что на мою работу дал положительный отзыв такой знаменитый человек как профессор Григорьев и то, что статья с изложением основных положений моей работы к тому времениуже была опубликована в очень известном медицинском журнале "Клиническая медицина".

Всё закончилось. Я не испытывал никакой радости, была лишь какая-то пустота, чувство, схожее с тем, когда умирает человек, который перед этим очень долго и тяжело болел. Последующие две недели я занимался оформлением документов, их нужно было произвести на свет большую толстую папку. Для этого пришлось целыми днями и частично ночами печатать на машинке. Наконец все документы подписаны, печати поставлены, пухлые папки отнесены на почту и отправлены. Пора собираться в обратную дорогу в Челябинск. За три года жизни в Харькове накопилось много вещей, книг, пришлось всё это отправлять по почте. Наконец сборы окончены и 26 декабря я уехал из Харькова, увозя с собой кроме всего прочего два трёхлитровых "баллона" подсолнечного масла, с которым в Челябинске тогда была большая напряжёнка. 28 декабря я уже был в Челябинске, а 2 января 1991 года – приступилк работе в должности ассистента кафедры терапии Уральского института усовершенствования врачей. Начался новый этап моей жизни.

В Харькове мне пришлось побывать ещё дважды. В сентябре 1991 года, когда уже после Великой Августовской буржуазно-демократической революции, 24 августа 1991 года, Украина объявила себя независимым государством. В конце мая 1991 года я получил извещение о том, что мне присвоена учёная степень кандидата медицинских наук. Диплом надо было получать в Харькове. В середине сентября мой заведующий кафедрой поинтересовался, когда я поеду в Харьков за дипломом. Я об этом ещё не думал. Он настойчиво рекомендовал мне не откладывать поездку, мотивируя это тем, что "хохлы могут закрыть границу". Меня не надо было долго уговаривать, я быстро купил билет на самолёт и вскоре уже был в Харькове, при этом я решил там подзадержаться на недельку. Диплом я получил в первый же день, пришлось устроить чаепитие на бывшей моей кафедре. В Харькове многое изменилось, вместо денег были т.н. "купоны", но мои советско-российские рубли брали с большой охотой. В воскресенье я был на Литургии в Казанской церкви, видел в последний раз отца Петра. Было видно, что он очень озабочен начавшимися церковными нестроениями на Украине, особенно его возмущала возможность перевода богослужения на украинский язык. Этому и была посвящена его проповедь, как всегда очень искренняя и эмоциональная. Здесь я с ним полностью согласен, т.к. я точно также относился и отношусь к переводу богослужебных текстов на русский язык. За то время, что я не видел отца Петра, он заметно сдал, похудел, оставался прежним лишь горящий взгляд древнего пророка.

Второй раз я был в Харькове в июне следующего 1992 года на ежегодном эндокринологическом декаднике. Это событие имело некоторую предысторию. Как-то я зашёл в перестроенный и отремонтированный челябинский Свято-Симеоновский кафедральный собор. В то время в Челябинске уже был свой собственный архиерей (лучше бы его не было). Качество живописи было ниже всякой критики, настоящее торжество примитивизма, шедевр местных богомазов, которых видимо, подбирали по фамусовскому принципу: "числом поболе, ценою подешевле". Меня привлёк образ, написанный на одной из колонн северного придела, было что-то до боли знакомое. Я присмотрелся – Святитель Мелетий Харьковский. Неожиданная встреча, кто бы это мог в Челябинске вспомнить об этом малоизвестном за пределами Харькова святом? Сразу вспомнился Харьков, мысленно я обратился к святителю: "Святителю Христов Мелетие, сподоби меня ещё хоть раз припасть к твоим мощам". Буквально через несколько дней мне позвонили мои бывшие коллеги из Областной больницы и зовут меня поехать с ними в Харьков на эндокринологический декадник, который ежегодно проводится в Харькове уже много лет. Своё настойчивое приглашение они мотивировали тем, что я хорошо знаю город, в котором они ни разу не были. Я пошёл на приём к ректору, быть может, он меня не отпустит. Ректор отпустил. И вот в июне 1992 года я снова в Харькове. Опять я увидел много нового. На площади перед старым кафедральным (Успенским) соборам на украинском языке служат Литургию сторонники Украинской автокефальной церкви. Служат прямо под открытым небом, служащего старенького батюшку я неоднократно раньше видел в Благовещенском соборе, он раньше служил где-то в харьковской епархии. Первым делом я пошёл в Благовещенский собор к мощам Святителей Мелетия и Афанасия, к Озерянской иконе Божией Матери. В Харькове в то время был дефицит церковных свечей, продавали лишь две свечи в одни руки. Был я и в Казанской церкви на могиле отца Петра, он был похоронен рядом с церковью справа от входа, он внезапно умер зимой 1992 года. Теперь всегда поминаю его на проскомидии, на заупокойной ектенье, на панихиде. Достойный был священник. После этой поездки я больше не был в Харькове, да уже как-то и не хочется. Это был определённый этап жизни, но он закончился, страница перевёрнута, нужно идти вперёд.

V. И СНОВА ЧЕЛЯБИНСК (с 1991 г.).

1. Опять новые реалии.

Я вернулся в родной город 28 декабря 1990 года, и сразу же после самого любимого советским народом праздника – Нового года, которым хитроумные коммунисты в конце 1930-х годов заменили Рождество Христово, приступил к работе в совершенно новом для себя качестве – преподавателямедицинского высшего учебного заведения, Уральского института усовершенствования врачей (с 1997 года – Уральской государственной медицинской академии дополнительного образования).

2 января 1991 года я встретился с заведующим кафедрой терапии, на которой мне предстояло работать. Встреча наша была довольно непродолжительной, он сообщил, что мне предстоит работать на базе Городской клинической больницы №6, об этом я знал уже несколько месяцев, кратко и не очень лестно охарактеризовал моих будущих сотрудников, после чего я поехал на место своей будущей работы. Надо сказать, что Шестая больница, более известная как "больница ЧМЗ" (т.е. Челябинского металлургического завода), расположена очень далеко от центра города, где я живу. Металлургический район Челябинска, называемый жителями города просто "ЧМЗ", очень отличался от всех других районов города, и, прежде всего тем, что довольно значительный процент его жителей составляли немцы, насильственно переселённые на Урал из Поволжья в начале войны. В Челябинске они стали фактически заключёнными огромного концлагеря, который был строительной площадкой металлургического завода. До сих пор пожилые люди с ужасом и слезами на глазах вспоминают условия жизни и работы в этом лагере, огромное количество этих так называемых "трудармейцев" погибли от непосильного труда и голода, не меньше было расстреляно НКВДшниками. Когда завод был построен, они стали на нём работать и жить в новом районе города, возникшем на месте лагеря. В последнее десятилетие многие из них и их потомков уехали в Германию, но определённый немецкий колорит продолжает ощущаться в этом районе, в котором так и нет ни одной православной (патриархийной) церкви, их приход ютится в маленькой комнатке в аварийном здании бывшего ремесленного училища, зато имеется огромный костёл "Непорочного зачатия Девы Марии", лютеранская церковь и греко-католическая церковь для украинских католиков восточного обряда.

Больница, в которой мне предстояло работать одна из самых больших в Челябинске, более 1000 коек, имеет в своём составе отделения почти по всем медицинским специальностям. Проработав в ней уже более 15 лет, я ни одного дня не пожалел, что я работаю именно в этом лечебном учреждении. С необходимостью проводить значительное время в городском транспорте, не менее часа при поездке в один конец, я быстро смирился. Из всех видов транспорта я выбрал трамвай, как наиболее удобный для чтения в нём во время длительной поездки. За эти годы в трамвае я перечитал огромное количество самых разных книг. Это было причиной одного интересного случая. Несколько лет тому назад ко мне на консультацию пришёл больной, который довольно часто ездил со мной в одном трамвае. С удивлением посмотрев на меня, он сказал с некоторым сожалением: "А я думал, что вы священник, вы всё время читаете в трамвае религиозные книги и выходите на остановке у костёла". В то время я уже был священником, только вот служил не в костёле.

Когда приходишь в новый врачебный коллектив, необходимо снова и снова зарабатывать свой авторитет, несмотря на то, что я уже был к тому времени кандидатом медицинских наук. В гастроэнтерологическом отделении, где мне предстояло работать, были очень опытные врачи, у которых я первое время многому научился, из них с особой благодарностью вспоминаю бывшую заведующую отделением Людмилу Дмитриевну Моисееву. Не без моего влияния она стала верующей, в 1998 году я венчал её с мужем, до сих пор мы сохраняем с ней самые добрые отношения, несмотря на то, что она осталась в МП. Но прошли годы, я набрался практического опыта и быстро догнал их, тем более что моя теоретическая подготовка по этой специальности была на достаточно высоком уровне. Это было связано с тем, что я сразу же начал преподавать врачам на циклах повышения квалификации вопросы гастроэнтерологии и эндокринологии, т.е. достаточно большой объём из всего курса внутренних болезней. Сначала мне было не очень легко преподавать врачам, многие из которых были старше меня и по возрасту, и по врачебному стажу, а мне тогда было всего 30 лет. Но молодость быстро проходит, приходит опыт, накапливаются знания, появляются собственные педагогические приёмы, т.о. за 15 лет своей педагогической деятельности я очень многому научился. Методике преподавания меня никто не учил, до всего приходилось доходить самому, но может быть это и лучше. Через некоторое время гастроэнтерологическое отделение стало наполовину эндокринологическим, и мне очень пригодились мои знания и опыт работы по эндокринологии, приобретённыеещё во время работы в Челябинской областной больнице.

Уже в сентябре 1991 года меня назначили председателем т.н. Совета молодых учёных нашего института и ввели в состав Учёного совета, а через год – в сентябре 1992 года я стал учёным секретарём Совета и занимаю эту должность уже 14 лет. В 1995 году меня избрали доцентом моей кафедры, а в следующем году я получил звание доцента по кафедре терапии, в 2001 году я стал членом ректората Академии. Забегая вперёд, скажу, что когда я стал священником, никаких проблем с руководством академии у меня не возникло. За 9 лет моего священства практически все узнали об этом очень необычном факте моей биографии. Припоминаю относительно недавнее заседание ректората, посвящённое какому-то светскому празднику, или 23 февраля, или 8 марта, но это была первая седмица Великого поста. Разумеется, стол был не очень постный. Мне предложили мясо, я вежливо отказался и начал есть капусту. Мне кажется, в это время все за мной наблюдали, возьму ли я мясо. После этого за всё время нашей совместной трапезы к мясу никто из присутствовавших не притронулся. В 1997 году наш курс на базе Городской клинической больницы №6 стал самостоятельной кафедрой, что решило очень многие проблемы.

За время моей работы в медицинской академии я получил шесть сертификатов, позволяющих мне работать и вести преподавательскую деятельность по шести медицинским специальностям (терапия, гастроэнтерология, эндокринология, клиническая фармакология, нефрология и диетология), по трём из них (терапии, гастроэнтерологии и эндокринологии) я имею высшую врачебную квалификационную категорию. За эти годы опубликовано более 50 научных и методических работ, несколько учебных пособий для врачей по двум моим любимым медицинским специальностям – гастроэнтерологии и эндокринологии. Это я всё пишу не для того, чтобы похвастаться – вот видите, какой я сильно умный. Цель совсем иная – развеять до сих пор широко распространённое мнение, что священниками становятся лишь те, кто не может ничем другим заниматься, кто не имеет никаких профессиональных навыков, необходимых для зарабатывания хлеба насущного на любой светской работе, за исключением самой тяжёлой и неквалифицированной. Отчасти это справедливо, таковых "батюшкóв" мне довольно часто приходилось встречать, но ко мне и к моим нынешним сослужителям это ни в коей мере не относится. На этом я закончу повествование о медицинской части моей биографии и вновь перейду к её церковной составляющей.

2. Нечаянная Радость – 1.

После возвращения в Челябинск мне пришлось решить очень важный для меня вопрос, в какую церковь я буду ходить. В то время уже открылась ещё одна – Троицкая, в которой службы начались где-то в 1988-1989 году. Ранее в этом прекрасном церковном здании, построенном накануне Первой мировой войны в византийском стиле, был краеведческий музей. Мне неоднократно приходилось бывать в музее, но так хотелось, чтобы в этом осквернённом и изуродованном храме вновь начались богослужения. И вот, казавшееся ещё совсем недавно невозможным, совершилось. Когда я впервые побывал в Троицкой церкви, всё ещё напоминало о бывшем там в течение многих лет музее, не было ещё разобрано перекрытие, разделявшее внутреннее пространство храма на два этажа, сохранились музейные светильники, временный иконостас был собран из подручных материалов. Но с каждым разом храм украшался, были возобновлены замазанные росписи стен, появился деревянный резной иконостас. Настоятелем новооткрытого храма в то время был отец Сергий Гулько – добрый небезразличный священник, редкое исключение среди сергианских попов. Потом я узнал, что у отца Сергия был один недостаток, он был в полной власти своей матушки – очень характерная ситуация для женатых священников. Мне очень нравился отец Сергий, нравились его простые и искренние проповеди, его благоговейное служение, поэтому я начал ходить именно в Троицкую церковь.

Иногда бывал на службах и в Симеоновской церкви. Кстати, в Челябинске эти церкви не очень воцерковлённые люди, а их подавляющее большинство, называют Симеоновскую церковь "белой церковью", а Троицкую – "красной" из-за цвета их стен снаружи. В то время в Челябинске уже был свой собственный архиерей – епископ Георгий Грязнов. Как-то ещё в Харькове один из священников Благовещенского собора, тогда вдовый протоиерей Андрей Поликопа, а ныне епископ Черниговский Амвросий, спросилменя: "А кто у вас в Челябинске архиерей?". Я ответил: "Епископ Георгий". Он спросил: "Неужели Грязнов?". "Именно он" - ответил я. Уважаемый протоиерей заключил: "Тогда вам крупно не повезло, я его хорошо знаю по Академии – крайне одиозная личность". Опыт общения с новым челябинским архиереем убедил меня в правильности подобной оценки. Удивляюсь одному, как он преподавал в МДА гомилетику? Более косноязычного и малообразованного архиерея мне не приходилось встречать. Его преемник на челябинской кафедре Иов Тывонюк тоже не блистал образованностью, но хотя бы умел произвести нужное впечатление, и как все архиереи-украинцы отличался известным артистизмом. Я в своё время тоже поддался на его хорошую театральную игру – исполнение роли архиерея, достойное сцены какого-нибудь провинциального театра средней руки. Но о нём речь впереди. Епископ Георгий даже и этого таланта не имел. И рукополагал таких же священников, себе подобных. Челябинские священники рассказывали о нём невероятные истории, якобы он благословлял "лечиться" у знаменитых в то время "целителей" - Чумака и Кашпировского. Рассказывали, что к архиерею обратился один богатый человек с просьбой разрешить отпевание его умершей некрещёной дочери. Якобы архиерей сказал просителю: "Привези мне немного земли с могилки, я над ней помолюсь, и твоя дочь будет считаться крещёной, а после этого мы её отпоём".

Но самая загадочная история с участием епископа Георгия – это эпопея со строительством храма Св. Апостола Андрея Первозванного в селе Казанцево в пригороде Челябинска. Интересно само место предполагавшегося строительства, с одной стороны находится огромный свинокомплекс, а с другой – т.н. "поля орошения", место очистки сточных вод миллионного города. И всё это с соответствующими запахами. В 1992 году по российскому телевидению шла рекламная кампания, призывали жертвовать деньги на строительство храма в Казанцево, при этом заявлялось, что именно оттуда начнётся возрождение России. В то время люди были ещё достаточно легковерными, верили в МП и многие жертвовали. Некоторые приезжали сами, желая принять участие в строительстве. Епископ Георгий совершил пышную церемонию закладки храма, несколько раз приезжал со свитой служить молебны на месте строительства. Но кроме забора так ничего до сих пор (а прошло уже почти 15 лет) не построено. Самый интересный вопрос, а куда же делись очень даже немалые деньги, пожертвованные на строительство храма? История об этом умалчивает. Владыка Георгий любил также повторять: "Не нужно создавать излишнего скопления храмов" и всячески противился открытию новых приходов, ссылаясь на недостаток священников.

Весной 1992 года, я случайно прочёл в нашей городской газете "Вечерний Челябинск" сообщение о том, что в нашем городе освящена ещё одна церковь, причём располагается она на территории Городской больницы №1, а это как раз почти напротив моего дома. Следующее воскресенье, 6(19) апреля, приходилось на Вход Господень во Иерусалим. Я пошёл на всенощную в Троицкую церковь. Я всегда старался ходить в церковь пешком, это было не очень далеко, и, кроме того, можно было мысленно сосредоточиться перед службой, что очень трудно сделать в вечно переполненном муниципальном транспорте. И, пройдя уже значительную часть пути, я вспомнил, что изначально я планировал сходить на праздничную всенощную в новую больничную церковь. Я вернулся назад, и поэтому немного опоздал к началу службы. Когда я вошёл в небольшую больничную церковь, а я даже не знал, как она называется, служащий священник совершал каждение на "Господи, воззвах...". Сначала я не поверил своим глазам – это был игумен Севастиан, которого услали в Карталы, и которого я не видел с 1988 года. По его взгляду и приветливой улыбке я понял, что он тоже узнал меня. Праздничная служба шла своим чередом, отец Севастиан сам читал праздничный канон со специального аналоя, поставленного чуть правее Царских врат. После отпуста 1-го часа началась исповедь. Я причащался в предшествующее воскресенье и не готовился к причастию, но мне хотелось поговорить с любимым батюшкой, я так давно его не видел, за целый год я так и не смог съездить к нему в Карталы. Исповедников было много, отец Севастиан исповедовал каждого достаточно долго. Пока я стоял в очереди, спросил у знакомой по Троицкой церкви пожилой женщины, как называется эта церковь? Моей собеседницей была Елена Николаевна Лаврова, дочь замученного коммунистами священника, которая до сих пор, несмотря на возраст и сопутствующие ему болезни, не пропускает ни одной службы в нашей саргазинской церкви. Она мне ответила: "В честь иконы Божией Матери "Нечаянная Радость".

Наконец я дождался своей очереди, я был последним. К этому времени в храме успели помыть пол, выключили свет, горела лишь одна лампочка у аналоя, за которым исповедовал отец Севастиан. Батюшка спросил меня, чем я теперь занимаюсь, я кратко рассказал о моей жизни в Харькове и в Челябинске. После этого он мне говорит: "Ну что, надо тебя рукополагать, думаю, ты уже созрел для священства". Я, откровенно говоря, не ожидал такого поворота нашего разговора. Он меня благословил и на прощание сказал: "Приходи завтра, после службы мы всё обсудим". Не помню, как я вышел из церкви, пошёл домой кружным путём, чтобы хоть как-то осмыслить сказанное отцом Севастианом. Не скрою, я думал о священстве, но предполагал, что это будет очень не скоро. К такому развитию событий я не был готов, но подумал, если Господу это угодно, то так оно и будет, а если нет, то ничего не получится. В то время я ещё явно не был готов для священства.

После праздничной Литургии отец Севастиан повёл меня с собой в трапезную, посадил меня рядом с собой. На немой вопрос присутствовавших, кого он с собой привёл, он ответил ещё более неожиданной для меня фразой: "Перед вами будущий архиерей". В воздухе на несколько секунд повисла напряжённая тишина. После этого я вообще готов был провалиться сквозь землю. Алтарник Алёша, который сидел рядом со мной,в недоумении спросил меня: "А вы – батюшка?" Я не нашелся, что ответить кроме довольно глупой фразы: "Пока нет".

Так начался для меня период жизни, связанный с больничной церковью в честь иконы Божией Матери "Нечаянная Радость". Через несколько дней под диктовку игумена Севастиана я написал прошение на имя епископа Георгия с просьбой о благословении на рукоположение целибатом с последующим пострижением в монашество. Я пару раз сходил в епархию, оба раза мне было сказано, что владыки нет, хотя мне казалось, что он на месте. Вообще епископ Георгий очень не любил посетителей, и многие мне говорили, что попасть к нему на приём очень сложно. Через некоторое время, в июне 1992 года, я поехал в Харьков, и там мне удалось поговорить с одним знакомым священником, который тоже имел несчастье быть знакомым с челябинским архиереем. Он мне прямо сказал: "Скажи своему игумену, что с этим архиереем нельзя иметь никаких дел, и больше к нему не ходи, всё будет напрасно". Собственно, я до этого дошёл уже сам.

Отец Севастиан вскоре благословил меня читать шестопсалмие, первый раз я очень волновался, но получилось очень неплохо, я неправильно сделал ударение в самом трудном месте (слУги вместо слугИ). Батюшка меня похвалил, сказал, что в такой же манере читала какая-то монахиня из Пюхтицкого монастыря в Эстонии, где ему приходилось неоднократно бывать. Я начал читать кафизмы, а их всегда читали тогда по две на утрене, каноны, часы, тропари на "Блаженных" на Литургии и т.д. Псалтирь я уже начал читать в Харькове, по совету отца Петра, который мне сказал: "Будешь хорошо читать Псалтирь, а это самый трудный текст, всё остальное уже не будет вызывать трудностей". Поэтому особых затруднений у меня с этим не было. Вообще отец Севастиан благословлял многих читать на службе, поэтому чтецов всегда было в избытке. Апостол я читал впервые на Пасху 1993 года.

На Пасху 1992 года я был уже в ставшем для меня родным храме "Нечаянная Радость".

Наш приход очень отличался от двух других тогдашнихчелябинских приходов. Среди наших прихожан доля бабушек была значительно меньше, было много молодёжи, людей с высшим образованием, всех их собрал вокруг себя отец Севастиан. С ним вместе служил иеромонах Симеон, ещё достаточно молодой священник при этом добрый и внимательный, но у него была весьма распространённый в России недостаток - периодические запои. Через некоторое время появился ещё один священник – иерей Алексий Сёмкин, пожилой заштатный батюшка, бывший железнодорожник, его называли в епархии "паровозник", который стал священником только после выхода на пенсию.

Клиросом руководила очень своеобразная особа – Марина Брониславовна Томашевич, достаточно молодая, но очень строгая. Она окончила консерваторию, по-видимому, была неплохим музыкантом, но была слишком сложна в общении. На клирос брала только совершенно безголосых, чтобы блистать на их фоне. Постоянно со всеми ругалась, раздавала подзатыльники, давала указания священникам. Игумена Севастиана она считала своей собственностью, пыталась никого к нему не допускать, в общем, была типичной истерической бабой, которые часто составляют свиту священника, особенно монаха. Таких вокруг отца Севастиана было несколько, причём между ними шла борьба не на жизнь, а на смерть за влияние на батюшку. Хотя их реальноевлияние на игумена Севастиана было весьма и весьма незначительным. В последующем все они переметнулись в противоположный лагерь и до сих пор поливают его грязью. Иногда мне кажется, что в женской религиозности есть существенный сексуальный компонент, это не значит, что все эти "дамы из свиты" молодого и среднего возраста желают совокупления со своим пастырем, хотя есть и такие. Но каждого священника, особенно привлекательного внешне, они рассматривают как некое подобие своего супруга, которому сладостно подчиняться, но можно и командовать, и ревновать к другим особам женского пола. Особенно привлекательны для них молодые монахи, лично мне известны двое, которые в итоги пали, нарушив обет целомудрия со своими "дщерями духовными". Отец Севастиан умел дистанцироваться от этих назойливых дам, периодически ставя их на место, последнее они переживали очень болезненно. Слава Богу, лично меня миновала эта горькая чаша излишнего женского внимания.

В нашем храме богослужение начиналось в четверг с утрени. С этого времени я люблю служить, начиная с утрени, всё на своём месте в чёткой связи со временем суток. Считаю совершенно противоестественным дурной обычай служить утреню вечером. Следует сказать, что это чисто русский обычай весьма недавнего происхождения (рубеж XIX и ХХ веков). С особой очевидностью я это понял, став священником, когда приходилось вечером во время шестопсалмия читать 12 утренних молитв, весь смысл которых в благодарности Богу за проведённую ночь и просьба о благословении на предстоящий день, что совершенно не соответствует настроению вечернего времени. Поэтому сейчас я всегда служу утреню только утром, в том числе и в воскресный день. Богослужения совершались до воскресного вечера, когда служили молебен с акафистом Божией Матери "Взбранной Воеводе..." нараспев, при этом пели все прихожане. На эти богослужения приходило очень много народа. Отец Севастиан очень не любил акафисты, особенно недавно написанные, которые заполонили богослужебное время в Православных храмах российской традиции. Он признавал лишь три акафиста: Божией Матери "Взбранной Воеводе...", Иисусу Сладчайшему и Святителю Николаю. Именно по этой причине мы почти никогда не читали наш храмовый акафист иконе Божией Матери "Нечаянная Радость", а только "Взбранной Воеводе...".

Следует сказать, что сам богослужебный чин в нашем храме существенно отличался от того, который совершался в большинстве челябинских церквей. На вечерне в будние дни всегда читалась рядовая кафизма, чего больше нигде не было, пелись все положенные стихиры. На утрене читались две кафизмы полностью без сокращений, каноны читались полностью без сокращений, что для Челябинска было в диковинку. Обычно в других храмах на воскресной утрене читался один тропарь воскресный, один крестовоскресный, один Божией Матери, "Слава": святому, "И ныне": богородичен – и всё. По принципу – лучше недомолиться, чем перемолиться. На Литургии читались тропари на "Блаженных". Раньше я о необходимости этого даже не слышал, хотямне приходилось бывать во многих храмах в разных городах. Во время Великого поста служили ежедневно в первую седмицу и в Страстную, при этом обязательно начинали с утрени, вычитывались все положенные кафизмы на утрене и на часах.

В это время мне пришлось участвовать в подготовке т.н. "сестёр милосердия". Это будущие медицинские сёстры, обучавшиеся в Челябинском медицинском училище по соответствующей программе, дополнительно с ними проводились занятия по катехизису, священной истории, богослужению и т.п. Я провёл с ними несколько занятий, занимался с ними также и отец Севастиан, и Марина Брониславовна. Не могу сказать, насколько это было полезно, но моим слушателям, как мне казалось, было интересно.

В нашем храме я встретил ещё одного преподавателя из нашей Академии – Нину Петровну Гущину, которая работала на кафедре терапии на базе Больницы скорой помощи. Мы с ней взаимно обрадовались встрече, до сих пор Нина Петровна является нашей прихожанкой, пройдя с нами все испытания. Она всегда стремится привлечь к церкви врачей, и иногда это ей удаётся.

В 1991-92 годах на пожертвования духовных чад отца Севастиана в пригороде Челябинска была построена домовая церковь, в которой мы в настоящее время служим. Это место называется посёлок Южный Прииск, но административно этот посёлок относится к более крупному населённому пункту, который называется Саргазы (с ударением на последний слог). Собственно церковь занимает большую часть здания, в котором ещё имеется кухня,две маленькие комнатки и трапезная. Первоначально эту церковь хотели освятить в честь Благовещения Пресвятой Богородицы (день рождения отца Севастиана), но потом, уже в 1996 году, освятили в честь Св. Архангела Михаила. Я впервые побывал в этой церкви на Благовещение 1993 или 1994 года, точно не помню, когда целая делегация врачей во главе с неутомимой Ниной Петровной Гущиной, включая нескольких профессоров, приехала поздравить отца Севастиана с днём рождения. Отец Севастиан послужил молебен в ещё неосвящённом храме, после чего все сели за постную с рыбой трапезу, разговорам не было конца, для многих присутствующих эта была первая возможность поговорить со священником. Уехали уже очень поздно, когда совсем стемнело. Мне очень понравился и этот дом, и церковь, всё было сделано со вкусом и с любовью, конечно, тогда я не мог и предположить, что буду в ней когда-нибудь служить.

Среди тех, с кем я познакомился во время нашего первого пребывания в "Нечаянной Радости", следует назвать ещё нескольких людей. И, прежде всего, Женю Ануфриева, нынешнего нашего диакона Евгения. Он был на шесть лет моложе меня, с 1966 года. После школы он служил в армии, затем поступил в Челябинский политехнический институт, но не окончил его, т.к. увлёкся очень модными в то время восточными единоборствами (это, кажется, называется айкидо). На этой почве он познакомился с отцом Севастианом, у которого после занятия классической борьбой осталось много знакомых среди челябинских спортсменов, одним из них был Серёжа (фамилию его я не помню, он был тренером Жени Ануфриева). Серёжа очень увлёкся духовной составляющей своего вида борьбы, в результате чего стал пациентом психиатрической клиники. Женя вовремя одумался и начал ходить в церковь, сначала в Симеоновскую, а затем – в "Нечаянную Радость". Я его хорошо помню – спортивного вида молодой человек в чёрном кожаном пальто с бородой и длинными волосами, собранными в уже достаточно длинный пучок. Потом он стал сторожем в нашей церкви, водителем грузовика, алтарником, чтецом, иными словами, – мастером на все руки. Его все очень уважали и, несмотря на молодость, всегда называли по имени и отчеству – Евгением Ивановичем. Некоторые его и сейчас так называют – "отец Евгений Иванович", почти как "патриарх Филарет Никитич". Чуть позже отец Севастиан познакомил меня с ним. Евгений Иванович мне сразу очень понравился, прежде всего, своим добродушием, его ничем нельзя было вывести из душевного равновесия. Отец Севастиан готовил Женю к хиротонии целибатом, также как и меня. Ещё один предполагаемый ставленник-целибат – Сергей Кунгуров, вскоре уехал в Сергиев Посад, женился и так и не стал священником. Женя с Сергеем отдельно от меня пытались поймать неуловимого епископа Георгия, но столь же безуспешно.

Ещё одним моим знакомым в то время стал Виталий Белоносов, наш теперешний иерей Виталий. Он был на восемь лет старше меня, бывший десантник, до сих пор в нём осталось что-то армейское. Когда мы сейчас служим с ним Литургию, я ему говорю: "Отец Виталий: Яко Твоя Держава...". Он отвечает: "Так точно!" и говорит возглас. Его привело в церковь большое горе – тяжёлая болезнь сына – острый лейкоз. Его сыну было 11 лет, на него было страшно смотреть после проведённых курсов химиотерапии. Так произошло воцерковление будущего иерея Виталия. Сын выздоровел, сейчас он красивый молодой мужчина, иногда, когда его сильно достанет отец, приезжает в церковь. Виталий тоже был сторожем, водителем, а потом и старостой "Нечаянной Радости". Он владел всеми рабочими специальностями и был просто незаменимым человеком на приходе. Меня всегда восхищало его целостное православное мировоззрение, при этом он умел достаточно просто объяснять многие достаточно сложные богословские и житейские проблемы.

Там было ещё много кого, но они потом отошли от нашей общины. Но один достоин упоминания. С определённого времени я заметил в церкви одного достаточно наглого молодого мужика. Он приходил с двумя детьми на Литургию ко времени причащения, всех расталкивал, а церковь всегда была переполнена, многие прихожане тоже были с маленькими детьми, подходил к алтарю, причащал своих детей и уходил. Потом он исчез, и примерно через год появился уже священником. Женя Ануфриев мне рассказал, что он, Игорь Синицин, бывший милиционер из Еманжелинска (есть такой шахтёрский городок недалеко от Челябинска). Чуть позже отец Севастиан отправил его к архиепископу Ярославскому Платону, тот его быстро рукоположил во иерея по рекомендации игумена Севастиана. Некоторое время новорукоположенный иерей Игорь служил где-то на деревенском приходе в Ярославской области, затем он приехал к отцу Севастиану в Челябинск и начал служить в "Нечаянной Радости". Но речь о нём и его делах ещё впереди. Он сразу же произвёл на меня очень неприятное впечатление, и оказалось, что первое впечатление было самым верным.

3. Первая выгонка.

Этот термин я заимствовал из истории ветковских старообрядцев, которые жили на территории Польши, недалеко от русской границы (теперь это Гомельская область Белоруссии). Так вот, русские войска в середине XVIII века дважды разоряли эти старообрядческие поселения, нисколько не смущаясь тем, что они находились во владениях другого, тогда ещё вполне суверенного, государства. Само это слово "выгонка" хорошо отражает суть событий происходивших с нами в "Нечаянной Радости" в 1995 и 1999-2000 годах. Как и на Ветке, было две "выгонки" нашей общины из "Нечаянной Радости".

Подавляющее большинство челябинских попов люто ненавидело игумена Севастиана. Образованный, пользующийся любовью и уважением прихожан священник был им как кость в горле. Они говорили, что он католик, "колдун", последнее утверждал сам епископ Георгий. Большинство из челябинских попов были малообразованными требоисполнителями, которых интересовали, прежде всего, деньги прихожан. Кроме того, при советской власти проводилась строгая селекция священнослужителей, до хиротонии и настоятельства, а тем более до архиерейства, допускались лишь проверенные "кадры". Специально подобранные КГБ архиереи плодили подобных себе священников. Была выведена особая порода "советского" попа – малограмотного стяжателя, распространителя всякого рода суеверий и "бабиих басен", вовремя стучащего куда надо и на кого надо. К сожалению, несмотря на то, что советская власть умерла естественной смертью уже 15 лет назад, "советский" тип попа здравствует и процветает в МП. Таких там подавляющее большинство. Конечно, система иногда давала сбои, и в результате этого появлялись такие белые вороны как отец Севастиан, но система быстро с ними справлялась. Их выдавливали на какие-нибудь дальние деревенские приходы или ещё подальше. События первой половины 1990-х годов давали некоторые надежды на обновление в МП, которые оказались весьма призрачными. МП осталась одним из пережитков советской эпохи, сергианство как её официальная экклесиология господствует до сих пор, поэтому изменить МП невозможно, а для того, чтобы сохранить свою дарованную нам Христом свободу и незапятнанной христианскую совесть, надо выйти из МП как из духовного Египта и Вавилона. Отец Севастиан был одним из тех, кто надеялся в то время что-то изменить в МП к лучшему, но эта система уже не могла быть изменена. Мы поняли это слишком поздно.

Однако в Челябинске первоначально сложилась несколько иная ситуация. Несостоятельность епископа Георгия как архиерея была всем видна невооружённым глазом. Группа священников в 1994 году написала письмо в синод МП с описанием всех "художеств" челябинского архиерея. Среди подписавших был и игумен Севастиан. Косвенным подтверждением правоты авторов письма было то, что епископа Георгия вскоре убрали из Челябинска. Но в целом произошло то, что обычно случается в таких ситуациях, письмо вернулось к епископу Георгию с указанием – разобраться с бунтовщиками и возмутителями церковного спокойствия. Последовали запрещения и изгнания с приходов. Большинство "подписантов" вынуждены были уехать в другие епархии, кое-кто "покаялся" и был прощён, скорее всего небезвозмездно. Отец Севастиан поступил по-другому, пользуясь полной поддержкой прихожан и осознавая свою правоту, он продолжал служить, но при этом прекратил поминать епископа Георгия, в это время поминали лишь одного патриарха, сейчас я понимаю, что и этого не надо было делать. Тогда было уже известно, что в России некоторые приходы перешли в Зарубежную Церковь, в частности всем было известно о суздальском приходе и о рукоположении епископа Валентина для российских приходов РПЦЗ (Русской Православной Церкви за границей). В 1994 году я предлагал батюшке перейти в Зарубежную Церковь, он сказал на это: "Жалко этим всё оставлять". Ещё сохранялись иллюзорные надежды на возможность перемен к лучшему в МП. Но уже в то время он мне говорил о встрече с отцом Аркадием Маковецким, своим старым знакомым, который предлагал игумену Севастиану последовать его примеру и перейти в РПЦЗ.

Кульминацией событийнашей первой выгонки стало изгнание игумена Севастиана из храма 13(26) марта 1995 г., в Неделю Крестопоклонную, когда епископ Георгий в сопровождении некоторых своих прихлебателей из челябинского духовенства, значительного количества крепких мужиков и ребят из ОМОНа ворвался в храм во время совершения Божественной Литургии, прервал богослужение, объявил прихожанам о назначении нового настоятеля священника Павла Федосова, который оказался убийцей, скрывшимся из своей епархии с помощью своего родственника-архиерея. Прихожане встретили этот демарш епископа с крайним возмущением, они пытались остановить беззаконника, отказались участвовать в совершении архиерейской литургии, но епископу всё было нипочём. Сергианам всегда был безразличен "глас народа" и мнение прихожан о своих действиях. Всё это происходило на моих глазах. В алтаре пытался служить Литургию архиерей с захватчиками, они предусмотрительно взяли с собой двух баб-хористок, которые стояли прямо перед солеёй и пели, пытаясь перекричать народ, который тоже пел всем известные церковные песнопения, но не относящиеся к Литургии. Никто из присутствовавших не стал причащаться из рук этих волков в ризах. Чашу вынесли, никто к ней не подошёл, и её унесли обратно в алтарь. И это в воскресный день Великого поста, когда всегда бывает огромное количество причастников. Архиерей после окончания своей приватной мессы пытался говорит с народом, но большинство уже разошлись, не желая участвовать в спектакле. Некоторых он оскорбил, например, одной прихожанке, которая раньше была старостой на приходе у отца Севастиана в Карталах, епископ сказал: "Я знаю, что ты, Надежда, - воровка", причём повторил это несколько раз. Надежда Ивановна никогда за словом в карман не лезла и на этот раз достойно ответила: "Обличай меня, владыка, обличай, может быть, я через твою клевету в Царство Небесное попаду!".

Забегая вперёд, следует сказать, что новый "настоятель" недолго пробыл на своём посту, добралась-таки до него карающая десница правосудия, и он был осуждён за совершенное преступление и некоторое время провёл в "местах не столь отдалённых". Особо прославился Павел Федосов тем, что перекрещивал всех, ранее крещённых отцом Севастианом. Преемником Павла Федосова был запойный пьяница иерей Виктор, когда у него начинался очередной запой, вместо него служили другие челябинские клирики, направляемые сердобольным епископом Георгием.

После выгонки я единственный раз был в "Нечаянной Радости", накануне Благовещения. Служил ещё не арестованный Павел Федосов – типичный представитель сергианского "советского" попа – малограмотный, наглый, упивающийся своим всевластием над прихожанами. Один старичок, наш постоянный прихожанин, сказал "отцу"-настоятелю, что в храме на "Спаси, Боже, люди Твоя..." всегда поминали Святителя Иоанна Тобольского, очень почитаемого на Урале святого. Это привело молодого настоятеля в ярость. Он заорал на старика: "Дедуля, сейчас тебя, старого дурака, поставлю на поклоны, будешь кувыркаться, пока не подохнешь". Услышав это, я вышел из бывшего храма, ставшего сатанинской синагогой, и пошёл домой, дав себе слово не переступать более его порога.

Я снова начал ходить в Троицкую церковь. Там тоже изменилась ситуация, новым настоятелем стал известный мне ещё по Симеоновской церкви "китаец" Анатолий Мухин. Епископ Георгий служил там довольно часто, поэтому я ходил только по воскресеньям на раннюю Литургию, которая совершалась в Пантелеимоновском приделе, чтобы не попасть на архиерейскую службу. Ранняя Литургия начиналась в 6.30, транспорт по воскресеньям в это время работал ещё очень плохо, поэтому я ходил в церковь пешком. Кроме того, на ранней Литургии попы не проповедовали, а я очень не любил слушать их плетение словес. Видимо, аналогичные чувства испытывали многие, т.к. на ранней Литургии народу было не меньше, чем на поздней.

Епископ Григорий со своими сторонниками думали, по-видимому, что проблема Севастиана решена ими раз и навсегда. Но не тут-то было. Сразу же после своего изгнания из "Нечаянной Радости" игумен Севастиан уехал в Москву. Там у него был хороший знакомый, архимандрит Спиридон – строитель подмосковного ставропигиального Аносина Борисоглебского монастыря, который был вхож к самому "святейшему". По поводу этого титула московских патриархов отец Севастиан любил говорить так: "Святитель Николай – просто святой, а патриарх Алексий – святейший". Насколько я понял из разговоров, архимандрит Спиридон свёл отца Севастиана с известной игуменией Филаретой – бывшей женой патриарха. Патриарх хорошо знал, что представляет собой епископ Георгий, поэтому он отнёсся к гонимому игумену Севастиану весьма сочувственно. Был найден выход из данной ситуации.

Не знаю, у кого возникла идея организовать в Челябинске патриаршее подворье, но оно было создано при саргазинском храме Св. Архангела Михаила, тогда ещё неосвящённом. Официальной целью создания подворья было обозначено размещение на челябинских заводах заказов, связанных со строительством патриархийного новодела – храма Христа-Спасителя в Москве. Настоятелем подворья был назначен уже упоминавшийся выше Игорь Синицин, т.к. отец Севастиан тогда был запрещён в священнослужении епископом Георгием. Не знаю, какова была роль подворья и лично Игоря Синицина в размещении московских заказов на челябинских заводах, а это на самом деле имело место, но возглавление подворья способствовало значительному росту благосостояния его настоятеля. С каждым разом он покупал всё более дорогие автомобили, вскоре на том же Южном Прииске, где был наш храм, он построил большой дом, на строительство которого пошли стройматериалы, предназначенные для строительства церкви подворья в самом Челябинске. Дальше фундамента строительство церкви не пошло. Тот ещё был барыга!

Патриархом был освящён антиминс для саргазинского храма, в 1999 году мне даже пришлось несколько раз служить на этом антиминсе с собственноручной патриаршей подписью. Антиминс привёз уже упоминавшийся архимандрит Спиридон, он же и возглавил освящение храма Св. Архангела Михаила, которое было совершено иерейским чином в августе 1996 года. Вскоре в храме начались регулярные богослужения.

Накануне освящения храма мне позвонила наша регент Марина Брониславовна Томашевич и приказала мне непременно быть на освящении. Я ответил ей, что должен спросить благословение батюшки. Я тут же позвонил отцу Севастиану и попросил о благословении на участие в освящении храма. Ответ отца Севастиана меня несколько озадачил: "Нет, не нужно, там будут только свои". Не скрою, мне было очень обидно, в последующем я никогда не спрашивал батюшку, что он имел в виду, причислив меня к "не своим". Ладно, дело прошлое. Но именно из-за этого я достаточно долго не ездил в Саргазы, продолжая ходить по воскресеньям в Троицкую церковь.

В храме Архангела Михаила тогда служили по вокресеньям и праздникам, вечером – т.н. "всенощную", а утром – часы и Литургию. Служили сначала Игорь Синицин и присоединившийся к нему Алексий Сёмкин. До храма прихожане, а это была почти в полном составе наша община из "Нечаянной Радости", добирались первоначально на грузовике с крытым кузовом, где были поставлены скамейки, а затем на стареньком автобусе, выделенном златоустовским предпринимателем Юрием Николаевичем Никитиным. В Троицкой церкви я неоднократно встречал нашу прихожанку Елену Николаевну Лаврову, которая вечером была на службе в Троицкой церкви, а утром ездила на Литургию в Саргазы, Она у меня всегда спрашивала, почему я никогда не бываю в Саргазах? Уже не помню, что я ей отвечал, но внутренне я чувствовал, что моё отсутствие там затягивается. Наконец, уже начинался Великий пост 1997 года, я поехал в Саргазы. Приехал утром на конечную остановку троллейбуса, откуда нас забирал автобус, увидел там много знакомых, было такое ощущение, как-будто я снова вернулся в родную семью. Все обиды были сразу забыты.

К этому времени с отца Севастиана уже было снято запрещение, он исповедовал, я подошёл к нему, мы поговорили. И он снова, как и пять лет назад, заговорил о рукоположении. Сейчас это был уже вполне предметный разговор, т.к. в Челябинске был новый архиерей, и как тогда казалось, всё должно быть по-другому. После службы все служащие и молящиеся шли на трапезу, из-за большого числа прихожан стол накрывали дважды, а иногда и трижды. Побывав один раз в Саргазах, я уже не мог ходить в другую церковь. Поэтому и вечером в субботу, и утром в воскресенье я был в нашем храме Архангела Михаила. Также было и в Вербное воскресенье, после службы за трапезой мы обсуждали вопрос, как будем служить Пасху, но за насколько дней всё очень быстро изменилось. Пасху мы служили совсем в другом месте.

4. Нечаянная Радость – 2.

Вечером во вторник на Страстной седмице 9(22) апреля 1997 года мне звонит игумен Севастиан и говорит: "Приходи завтра в "Нечаянную Радость" на Преждеосвященную, после службы поедем к архиерею". Всё это имело некоторую предысторию.

На Святках 1997 года в Челябинск приехал новый патриархийный архиерей - архиепископ Иов Тывонюк. Смена архиерея в Челябинске совпала со сменой губернатора, до сих пор не знаю, было ли это совпадение случайным? Прежний губернатор Вадим Соловьёв неоднократно писал в Москву хвалебные отзывы о деятельности епископа Георгия. В декабре 1996 года был избран новый губернатор – Пётр Иванович Сумин. Оба губернатора занимали видные места в партийной иерархии при "старом режиме". Одним из первых мероприятий нового челябинского архиерея было снятие запрещения в священнослужении с игумена Севастиана. Об этом даже было написано в городской газете, т.к. игумен Севастиан был очень известной личностью в городе. После этого радостного для нашей общины события отец Севастиан начал служить в саргазинской церкви.

Следует сказать о том, что наше возвращение в "Нечаянную Радость" было большой неожиданностью. В то время планировалось под эгидой подворья построить церковь в Челябинске, на т.н. "Плодушке". Так назывался плодоягодный питомник, расположенный в Ленинском районе Челябинска. До 1917 года там было подворье уже упоминавшегося Челябинского женского Одигитриевского монастыря. На этом месте был монастырский сад и кладбище с церковью. Где-то в 1995-1996 гг. там было начато строительство Одигитриевской церкви, уже был готов фундамент, заготовлено большое количество строительных материалов. Сначала планировалось построить деревянную церковь, потом решили строить каменную, начали переделывать фундамент, в итоге – не построили никакой. Все материалы пошли на строительство дома Игоря Синицина в Саргазах. Ещё некоторое время после нашего возвращения в "Нечаянную Радость" на Плодушке "сторожили место" и находящиеся там стройматериалы. Потом, когда Синицин всё вывез, – перестали сторожить и место. Так и остался один фундамент.

Итак, в среду 10(23) апреля я пораньше ушёл с работы и приехал в "Нечаянную Радость" как раз к концу Преждеосвященной Литургии. После Литургии, на которой была почти вся наша община, мы пошли в трапезную, а уже после постного обеда поехали к архиерею. С нами был ещё Эдик Хисматуллин (в крещении Феодор). В то время ему было 22-23 года, он был алтарником в Саргазах, - типичный пример бездельника. Он где-то учился заочно, каким-то образом "закосил" от армии, не имел никакой специальности и образования, но очень хотел стать священником, расчитывая на вполне непыльную "работу" и хороший доход. Всё это я узнал позже, а на тот период я его совершенно не знал. Его сильно протежировал Игорь Синицин, оба были уроженцами уже упоминавшегося города Еманжелинска. Мы сели в машину отца Севастиана, я впереди, а Эдик, проявив скромность, сел сзади.

Архиерей нас очень хорошо принял, был очень добр и любезен. Потом я понял, каким хорошим артистом был Иов, как он умел скрывать свои чувства, когда это было нужно, и как он показывал своё истинное лицо, когда потребность в лицедействе отпадала. Договорились, что Эдика он рукоположит в дьяконы в Светлый Вторник в Златоусте, а меня – на Фоминой неделе в кафедральном соборе. Тогда же было решено, что я буду продолжать работу в Медицинской Академии. У архиерея тогда вопросов и возражений по этому поводу не возникло, на это прошу обратить особое внимание. Недавно я узнал, что Иов объявил о том, что он "почислил" (мне кажется, что такого слова нет в русском языке) меня за штат именно из-за того, что я отказался оставить медицину. Никто мне ни перед хиротонией, ни после неё такого условия никогда не ставил. Иов лишь спросил меня, не связана ли моя работа с пролитием крови? Получив отрицательный ответ, он успокоился. Перед тем как мы его покинули, архиепископ Иов рекомендовал нам с Эдиком во всём слушаться игумена Севастиана.

Всё было решено за пять минут. Моя судьба решилась, внутренне я был готов к подобной перспективе, но не думал, что это произойдёт так быстро. До хиротонии оставалось дней десять, я никому не говорил о предстоящем событии. Я помнил, какие истерики закатывала мне мать при предыдущей попытке хиротонии в 1992 году. Что можно ожидать от такого очень советского человека, каким была моя мать, которую всю жизнь преследовали страхи перед КПСС, КГБ и другими сочетаниями заглавных букв. Вообще, я человек довольно мягкий, как говорила моя бабушка "жалóстливый", но в этой конкретной ситуации я должен был проявить твёрдость, что я и сделал, сообщив матери о предстоящей хиротонии лишь накануне, в субботу. Конечно, опять была истерика с непременным возложением под язык таблетки нитроглицерина, но я твёрдо стоял на своём. Она вспомнила всё то негативное, что говорили о патриархийном духовенстве бабушка и дедушка, об их отношении к МП я говорил выше. Я деликатно отвел все её доводы, сказав, что я буду продолжать работать в Академии, последнее её несколько успокоило.

У меня не было подрясника, но меня им обеспечил Игорь Синицын, у него был старый подрясник, в котором он пережил две хиротонии, но этот подрясник был ему очень велик, а мне – в самый раз. Пришлось лишь перешить две пуговицы на вороте, что я сделал сам. Это был подрясник не чёрного, а тёмно-синего цвета, в нём я был на двух хиротониях и служил в нём больше года, затем он перешёл от меня по наследству к отцу Феодору Гадельшину, в нём его рукополагали в диакона, а сейчас он в этом подряснике молится дома. Т.о., это – исторический подрясник, он принадлежал трём попам и пережил пять(!) хиротоний.

Вечером в пасхальную субботу я был в Симеоновском соборе. В этот день (3 мая 1997 года по новому стилю) стояла не по-весеннему жаркая погода. Я пошёл в Симеоновскую церковь пешком, в пакете у меня лежал свёрнутый подрясник. Я вошёл внутрь церкви, народу было мало. Спешащему в алтарь священнику (Димитрию Алфёрову) мне удалось сказать, что я ставленник. Он с удивлением посмотрел на меня и сказал, чтобы я ждал в храме. Вскоре началась служба, затем из боковых дверей выглянул Алфёров и знаком пригласил меня войти в алтарь. Войдя боковыми дверьми, я начал делать три земных поклона перед престолом и вдруг слышу недовольный голос архиерея с сильным украинским акцентом: "Вы что, не знаете, что сейчас нет земных поклонов?". Конечно, я это знал, но отец Севастиан говорил нам, что поклоны перед престолом, на котором всегда пребывают Св.Дары, т.е. Сам Господь Иисус Христос Своими Телом и Кровию, всегда должны быть только земными, я считал и считаю это совершенно правильным. Сделав два земных поклона, я сделал ещё один поясной. Архиерей благословил мне облачиться в подрясник. Я встал на правой стороне алтаря. Сразу же обратил внимание на нарушение Устава, я уже тогда имел дурную привычку заглядывать перед службой в Типикон, который у меня был дома, мне его привёз Женя Ануфриев из Москвы. Так вот, вечером в субботу накануне Недели Фоминой должен был читаться обычный трёхпсалмный 9-й час, а здесь пели 9-й час по пасхальному чину. Потом я понял, что Иов Тывонюк вообще был не в дружбе с Типиконом. Мне дали читать шестопсалмие, мне казалось, что я прочитал хорошо, но Тывонюк опять был недоволен – тихо. Может быть, я и на самом деле не учёл того, что объём Симеоновской церкви значительно больше, чем "Нечаянной Радости".

Архиерей предупредил меня, чтобы я назавтра готовился к причащению. Утром 21 апреля (4 мая н.ст.) 1997 года, в Неделю Фомину, я пришёл в кафедральный собор за полчаса до начала службы. Диакон, отец Константин, показал мне, как готовить сосуды для проскомидии, посетовав при этом, что у них в алтаре разжигают кадило рядом с жертвенником, поэтому вся грязь и копоть постоянно летит на жертвенник. Забегая вперёд, скажу, что когда нас выгнали из "Нечаянной Радости" во второй раз в 2000 году, захватчики первым делом передвинули вытяжной шкаф для разжигания кадила непосредственно к жертвеннику, как было в Семёновской, а у нас он находился на противоположном конце алтаря. Надо было сделать хоть и хуже, но по-своему.

Перед началом чтения часов посередине храма состоялась моя хиротессия, архиерей дал мне что-то прочитать из Апостола. Существует один поповский предрассудок, что нужно запомнить прочитанное место из Апостола, якобы там будет предсказана вся твоя дальнейшая судьба, я этого не знал, поэтому не запомнил, что я читал из Апостола. На Литургии я читал Апостол. И вот настал момент диаконской хитротонии, вокруг престола меня водил диакон Константин, он всегда что-нибудь путал, и сейчас он попытался вести меня вокруг престола четвёртый раз, я начал сопротивляться, архиерей это заметил и прикрикнул на незадачливого диакона: "Куда ты его повёл четвёртый раз?". Первый раз я причастился с престола, совсем другие ощущения. Сказав положенную ставленнику-диакону ектению "Прости, приимше...", я начал потреблять чашу, она была большая, я несколько захмелел. Старый батюшка, отец Анатолий, который хорошо меня знал по тем временам, когда я ходил в Симеоновскую церковь, сказал мне несколько тёплых слов, что-то достаточно формальное сказал мне и архиерей, все остальные попы хранили молчание – ведь я был "севостьяновец", а значит - их кровный враг.

После хиротонии и нашего совместного потребления чаши отец Константин повёл меня в трапезную. Все батюшкИ во главе с архиереем были уже там. По-видимому, за столом мне нужно было сидеть и помалкивать в тряпочку, но от потреблённой чаши я несколько осмелел, да и на трапезах с отцом Севастианом все пользовались моментом, чтобы пообщаться с батюшкой, что он охотно поддерживал. Сейчас за столом зашёл разговор о предстоящем богослужении на Радоницу, которая в том году приходилась на 23 апреля ст.ст., (бденный праздник – память Св. Великомученика Георгия), и патриарх постановил перенести празднование памяти Св. Великомученика Георгия на понедельник. Я заметил, что на Украине Радоница всегдаслужится в понедельник на Фоминой седмице и называется "гробки", последнее я произнёс настолько правильно по всем правилам украинской фонетики, что даже сам удивился, по-видимому, причиной этого было моё тогдашнее состояние лёгкого опьянения. Иов, услышав это, очень оживился и спросил меня: "Отец Алексий, а вы разве с Украины?". Я ответил, что учился в аспирантуре в Харькове. Он меня спросил, кто был там архиереем, я кратко рассказал весь мойопыт религиозной жизни в Харькове, конечно, несколько всё приукрасив, и кое о чём умолчав. Иов всё это выслушал с интересом, все попы хранили гробовое молчание. Тема была исчерпана. Через некоторое время архиерей спросил у присутствовавших: "А вот, интересно, если память Великомученика Георгия приходится на Пасху, служба переносится или нет?". Видимо, он на самом деле этого не знал. Никто ему не мог ответить. А я уже накануне посмотрел в Типиконе марковы главы, касающиеся этого праздника и сказал, что, если этот праздник приходится на первый день Пасхи, то он переносится на понедельник, а если он приходится на любой день Светлой седмицы, кроме первого дня Пасхи, то служится в свой день. Никто из присутствовавших на трапезе, кроме меня, этого не знал. Все на меня удивлённо посмотрели, мол, не было у нас ещё такого наглого дьякона, который бы так кичился своими знаниями Устава. Что же делать, с этого времени прошло уже почти 10 лет, но я так до сих пор и не научился вести себя подобострастно в архиерейско-поповском обществе. Не научил меня этому отец (а теперь – владыка) Севастиан!

Так началось моё диаконское служение. Вечером в день хиротонии я уже был в своём храме "Нечаянная Радость", но послужить в этот день мне не удалось, у нас было только одно диаконское облачение, и поэтому служил Эдик. Но во вторник, на Радоницу, его должны были рукополагать во пресвитера в маленькой кладбищенской Успенской церкви на Цинковомкладбище в Челябинске, оно так называется, потому что находится за Электролитно-цинковым заводом. Потом мы его подкалывали: "В диаконы тебя рукополагали в деревне, а во пресвитера -между могилками". На следующий день я уже участвовал в служении Литургии. Все, кто пережил это, хорошо меня поймут – я много раз видел, что делает диакон во время служения Литургии, но когда самому пришлось делать то же самое, выяснилось, что ты ничего не знаешь, куда пойти, как встать, что говорить и т.п. Я несколько дней не ходил на работу, чтобы хоть чему-то научиться. Мне очень помог наш самый старый священник, как мы его все до сих пор называем "дедушка" - отец Алексий Сёмкин. У нас в храме в скором времени оказалось 4 Алексия, поэтому всем нам были присвоены порядковые номера. Отец Алексий Сёмкин стал Алексием I, я – Алексием II, в скором времени у нас появился диакон, а затем священник Алексий Туранин (Алексий III) и ещё один – чтец Алексий Васько (Алексий IV). Дедушка терпеливо мне всё объяснял, ходил со мной на каждение храма и т.д. Эдик освоил все премудрости славяно-византийского обряда быстрее, но ему было всего 22 года, а мне тогда было уже 37 лет – очень существенная разница. Эдик пытался показать мне своё превосходство, мол, он иерей, а я – диакон. Пришлось его несколько раз поставить на место, чтобы он почувствовал разницу между нами, он понял, во всяком случае сделал вид, что понял, и перестал меня доставать.

Ещё до хиротонии мы с отцом Севастианом обсуждали вопрос о моей работе в Медицинской академии, он категорически настаивал, чтобы я ни в коем случае не оставлял свою врачебную практику и преподавательскую работу. Я в то время очень не хотел оставаться в медицине, но отец Севастиан был категорически против моего ухода из академии. Я его послушался, и вскоре понял, как он был прав. Я служил в храме на всех службах с вечера пятницы до вечера воскресенья, также я старался служить на все полиелейные и бденные праздники. Мои коллеги не чинили мне в этом никаких препятствий, а я был завучем кафедры и составлял расписание занятий с таким расчётом, чтобы все праздничные дни у меня были свободны от занятий.

На наш храмовый праздник, 1(14) мая 1997 года, у нас служил архиепископ Иов, после Литургии он сказал проповедь, где упомянул о гонениях на игумена Севастиана и даже прослезился, то же самое сделали и особо чувствительные дамы. Я был невольным свидетелем разговора между Иовом и отцом Севастианом. Архиерей сказал вечером на всенощной: "Может быть завтра рукоположим отца Алексия во иереи, в храмовый праздник". На что отец Севастиан ответил: "Пусть ещё послужит диаконом".

Диаконом я прослужил всего чуть более месяца, оказалось, что на Троицу я служил диаконом последний раз. Во время трапезы после службы отец Севастиан сказал мне: "Вечером пойдёшь служить в Семёновскую, завтра будет твоя иерейская хиротония". Для меня это было полной неожиданностью, но я не возражал. Вечером я был в кафедральном соборе. Посмотрев Типикон, я ожидал, что будет служиться малое повечерие с каноном Св.Духу, а затем – утреня со славословием, именно так мы всегда и служили в "Нечаянной Радости". Но почему-то вечерняя служба началась сразу с утрени, причём на утрене пели полиелей и читали Евангелие с утрени Пятидесятницы. "Аще восхощет настоятель, да творит беззаконие" - говаривал в таких случаях дедушка (Алексий I). Наутро, в Духов день, 3(16) июня 1997 года, а это был день смерти моей бабушки, состоялась моя иерейская хиротония.

Думаю, что не открою Америки, если скажу, что дистанция между мирянином и диаконом значительно больше, чем между диаконом и священником. Я довольно быстро и без особых проблем освоил то, что должен делать священник, и уже в следующую субботу самостоятельно служил Литургию. Трудность заключалась лишь в том, что после моей иерейской хиротонии у нас не было диакона, поэтому мне пришлось служить Литургию одному. Сказав начальный возглас Литургии: "Благословено Царство...", я начал говорить прошения мирной ектении, дошёл до последнего, хор спел "Тебе, Господи" и – тишина, я по диаконской привычке жду возгласа. Вдруг слышу недовольный и раздражённый голос Марины Брониславовны, скорее даже вопль: "Возглас!". И только тут я вспомнил, что я теперь священник, и мне нужно говорить не только прошения ектении, но и возгласы. Марина Брониславовна Томашевич недолго пробыла нашим регентом во время нашего второго пребывания в "Нечаянной Радости". Её чувство собственности на отца Севастиана стало явно расходиться с реальной жизнью. С горя она начала выпивать, приходила на службу иногда хорошо навеселе, поэтому от неё пришлось избавиться. Как всегда бывает в подобных ситуациях, безграничная любовь к отцу Севастиану перешла у неё в жуткую ненависть. Сейчас она где-то поёт в МП. Недавно в одном из наших городских глянцевых журналов я увидел её статью о знаменном пении. Неплохо было написано, по-видимому, сказывается её консерваторское образование.

Нам хотелось, чтобы у нас всё было по-другому, как положено. На нашем приходе была возрождена древняя традиция еженедельного субботнего заупокойного богослужения по 13-й главе Типикона. Кроме того, помимо уставных служб, по окончании вечернего богослужения почти ежедневно служились молебны с акафистами: в воскресенье - нараспев акафист Божией Матери "Взбранной Воеводе...", во вторник - Св. праведному Симеону Верхотурскому, в среду - Свт. Николаю Мирликийскому, в четверг - Животворящему Кресту. В пятницу, после Литургии, совершался водосвятный молебен. Эти молебные пения были очень любимы прихожанами и всегда собирали большое количество молящихся.

Каждую субботу и воскресенье в нашем храме совершалось крещение. Крестилось много людей разных возрастов. Уже тогда мне приходила на ум мысль, что было бы, если бы все крещённые нами, начали ходить в церковь? Увы, это было обычно их первое и последнее посещение храма. Были, однако, редкие исключения.

Как-то раз в январе 1998 года мы с отцом Севастианом сидели после службы перед началом крещения в т.н. "келлии" - небольшой комнате при храме, отец Севастиан принимал прихожан, которые приходили к нему с разными вопросами и проблемами. Обычно он брал меня на эти свои беседы: "Учись, как надо говорить с прихожанами" - говорил он мне. В келлию вошёл молодой мужчина, представился: "Я – зять Любови Павловны". Любовь Павловна Артемьева – наша прихожанка, видимо, она предварительно поговорила с отцом Севастианом о своём зяте, потому что батюшка сразу понял, кто это и зачем пришёл. Мужчина продолжал: "Я по рождению магометанин и хочу креститься". Отец Севастиан ответил: "Хорошо, крестись, как тебя зовут?". Его собеседник отвечает: "Альберт". Начали выбирать ему имя, с которым будем его крестить. Сначала решили назвать именем одного из святых, память которых совершалась в этотдень. Имена были очень диковинные. Тогда я спросил у него: "Когда у тебя день рождения?". Он отвечает: "24 августа". Я смотрю в месяцеслове при служебнике 11 августа и вижу – Св. преподобномучеников Феодора и Василия Печерских. Отец Севастиан спрашивает у Альберта:"Будешь Фёдором?". Наш собеседник соглашается и идёт записываться на крещение. После крещения он стал часто ходить в храм, обычно он приходил со своим другом по службе в милиции, которого мы до сих пор называем "брат Георгий" - сейчас он тоже наш человек. Через некоторое время я повенчал Фёдора с его женой.

Это был наш сегодняшний иерей Феодор Гадельшин, который часто будет упоминаться в последующем. Поэтому считаю необходимым дать краткую биографическую справку. Он родился в 1971 году в магометанской татарской семье, его дед был муллой. После окончания школы и ПТУ служил во флоте на Камчатке, вернее в морских частях погранвойск. Пришлось ему узнать все прелести армейской службы, в том числе, что такое гауптвахта и карцер и прочие удовольствия, окончил службу он главным корабельным старшиной. После "дембеля" он женился на дочери уже упоминавшейся Любови Павловны. Некоторое время он работал в милиции, затем начал работать в одной строительной фирме. Параллельно он окончил педагогический институт. В августе 1998 года Феодор стал в нашем храме чтецом, а 18(31) января 1999 года, в Неделю о мытаре и фарисее, он был рукоположен в нашем храме в диакона, иереем он стал спустя почти 5 лет, уже в ИПЦ.

В теченние 2-х лет нашего относительно спокойного служения в "Нечаянной Радости" в 1997-99 гг. по рекомендации отца Севастиана были рукоположены 6 священнослужителей: иерей Алексий Васильев (т.е. я), иеромонах Иоанн Хисматуллин (т.н."Эдик"), иерей Алексий Туранин, иерей Андрей Фоменко, иерей Александр Бянкин, диакон (ныне иерей) Феодор Гадельшин. К сожалению, все кроме первого и последнего в этом списке предпочли участь Иуды Искариотского и до сих пор отрабатывают свои тридцать сребренников, выливая ушаты словесных помоев на нас, тех, кому они всем обязаны в этой жизни.

Осенью 1997 г. возобновились занятия в воскресной школе, в которой велось преподавание в двух группах - отдельно для детей и для взрослых. Я занимался со взрослыми, а Эдик – с детьми.

В начале 1998 г. завершилось строительство храма Св. Великомученика Георгия Победоносца в г. Златоусте. Этот храм был построен на личные средства Юрия Николаевича Никитина, предпринимателя, который в течение многих лет был и по сей день остаётся верным духовным чадом владыки Севастиана. Первоначально Ю.Н.Никитин хотел построить большой каменный храм, но отец Севастиан благословил построить сначала относительно небольшой деревянный храм Св. Великомученика Георгия Победоносца в традиционном русском стиле, чтобы иметь место для совершения богослужений, а затем начинать строительство большого двухэтажного храма, с нижним приделом в честь иконы Божией Матери "Одигитрии" и верхним - Свт. Иоанна Златоуста. Оба храма расположены в очень красивом месте, на горе, откуда открывается прекрасный вид на город Златоуст и окрестные горы, покрытые лесом. Во время богослужений у служащих в алтаре создается впечатление, что храм парит над землёй.

Отец Севастиан принимал самое активное участие в строительстве храма Св. Великомученика Георгия, еженедельно он служил молебны на месте строительства, а затем в уже построенном, но ещё не освящённом храме. Духовенство другого златоустовского храма, бывшего фактически вотчиной семейства Кривоноговых, очень косо смотрело на строительство нового храма, опасаясь конкуренции и сокращения своих доходов.

В Неделю Фомину 1998 г. состоялось долгожданное освящение храма Св. Великомученика Георгия, которое возглавил архиепископ Иов Тывонюк, он же и подписал антиминс для новоосвящённого храма. Следует сказать, что челябинский архиерей очень не хотел освящать новопостроенный храм, находя для этого разные причины. Ю.Н.Никитину пришлось со свойственной ему настойчивостью долго убеждать упрямого архиерея, чему я был свидетелем.

Настоятелем храма Св. Великомученика Георгия Победоносца стал иеромонах Иоанн Хисматуллин ("Эдик"), в то время ещё очень молодой и неопытный, но крайне амбициозный священнослужитель, который не лишён был распространённого в сергианстве порока "младостарчества". Уже в "Нечаянной Радости" у него появились какие-то "чада", в основном девицы в коротких юбках, с которыми он любил подолгу беседовать. Но фактическим настоятелем нового храма стал игумен Севастиан, он неоднократно служил в храме Св. Великомученика Георгия, окормлял духовно формирующийся приход, что, как оказалось впоследствии, очень не нравилось юному "старцу". Вторым священником стал иерей Андрей Фоменко, незадолго до этого демобилизовавшийся из армии старший лейтенант, которого из всего Православия интересовало лишь одно единственное - количество треб, и в особенности, денежное вознаграждение за них. Между двумя священниками сразу же сложились крайне неприязненные взаимоотношения, которые в последующем переросли в открытую и не скрываемую от прихожан вражду. Более старший по возрасту и привыкший командовать иерей Андрей, по-видимому, считал себя более достойным настоятельства. В моём присутствии он неоднократно вслух рассуждал, что бы он сделал со своим настоятелем, если бы он попал солдатом-срочникам в его подразделение, какие бы он применял к нему "методы воспитания", обычные для современной армии. Пока отец Севастиан был на свободе, ему удавалось сглаживать взаимную вражду двух "братьев и сослужителей". Но когда отец Севастиан был заключён в тюрьму, с таким трудом созданный приход фактически распался.

Во время Великого поста 1999 года архиепископ Иов постриг в монашество Эдика, который стал после этого иеромонахом Иоанном. Постриг состоялся вечером после службы в "Нечаянной Радости". Отец Севастиан хотел постричь и меня, но Иов почему-то заупрямился, да и я тоже в то время ещё не был готов к этому важному шагу, поэтому постригли одного Эдика. Он этого очень хотел, ему очень нравилось монашеское облачение, что касается соблюдения им монашеских обетов, то об этомбудет сказано ниже. Тогда же Иов наградил нас Эдиком набедренниками, прямо перед постригом, в алтаре.

Окончание следует


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования