Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Игумен Прокл (Васильев). Мой путь к Тебе, Господь мой и Бог мой. Часть I. [мемуары]


И отвеща, Фома, и рече Ему: Господь мой, и Бог мой. Глагола ему Иисус: яко видев Мя, верова: блажени не видевшии, и веровавше. (Ио.: 20, 28-29)

Мне 46 лет. Много это или мало? В масштабах средней продолжительности жизни мужчин в РФ, составляющей сейчас 59 лет, достаточно много. А в масштабах Вечности – один миг. Ясно одно, до 92-х лет я вряд ли доживу, поэтому на данный момент прожита уже большая часть жизни, а может быть уже почти весь отведённый мне срок земного существования. Стало быть, можно подвести некоторые итоги, но самое главное – поделиться собственным опытом того, как в наше постхристианское время найти дорогу к Тому, который Сам свидетельствовал о Себе: "Аз есмь Путь, и Истина, и Живот". С течением времени убеждаешься, что духовный опыт каждого человека неповторим. Хотя есть и нечто общее, все мы начинаем со стихийного пелагианства, считая, что наши собственные усилия на этом пути имеют определяющее значение, затем начинаем понимать, что Вера каждого из нас – дар Божий, которая, как и всякий дар даётся даром, т.е., независимо от наших трудов и заслуг, истинных и мнимых.

I. ЧЕЛЯБИНСК (1960-1986).

1. Дом под радиомачтой.

Не буду оригинальным и начну своё повествование традиционно: я родился 28 июля 1960 года в г. Челябинске, и в этом же городе я прожил большую часть своей жизни.

Что можно сказать о моём родном городе? Это достаточно большой город с населением чуть более 1 млн. жителей. Город пыльный и грязный, вся жизнь которого вращается вокруг заводов, регулярно отравляющих среду обитания человека своими выбросами, и производящих в основном не то, что необходимо для жизни человека, а как раз наоборот, всё, что нужно для убийства себе подобных – т.е. оружие. Даже районы города в обыденной речи называются по расположенным там заводам. Спросишь: "Вы где живёте?" и слышишь в ответ: "На ЧТЗ", "На ЧМЗ","На АМЗ", "На трубопрокатном" и т.п. В городе имеется несколько высших учебных заведений, которые дают, может быть и неплохое образование. Но в целом общий культурный уровень населения весьма низок, чтобы убедиться в этом, достаточно пройтись по замусоренным улицам с вытоптанными газонами, заглянуть в загаженные дворы и подъезды, проехаться по жутким дорогам с вечными выбоинами – и всё сразу станет ясно. Появившиеся в последние годы весьма претенциозные строения не меняют общего негативного впечатления. Даже соседний Екатеринбург выглядит куда более цивилизованно.

День моего рождения - 15 июля по церковному календарю, отмечен бденным праздником (крест в полукруге) – днём преставления святого равноапостольного великого князя Владимира, "идолы поправшаго и всю землю Российскую святым крещением просветившаго", как поётся в праздничном величании. Первые годы моей жизни прошли в доме родителей моей матери, врача-офтальмолога Васильевой Раисы Васильевны, более 40 лет проработавшей врачом в Челябинске. Мои дедушка и бабушка по матери - Васильевы Василий Дмитриевич и Анастасия Григорьевна прожили долгую жизнь, они родились ещё в 19-м веке (соответственно в 1899 и 1894 гг.), а умерли – бабушка на 92-м году жизни, а дедушка – на 89-м.

Их дом занимает особое место в моей жизни, я его воспринимал в детстве как некое самостоятельное живое существо, он до сих пор стоит на своём месте, правда там живут уже совсем другие люди. Иногда я подхожу к нему, он почти не изменился, те же ворота, те же ставни, сделанные дедушкой уже на моей памяти, но там уже идёт своим ходом совсем другая жизнь. Этот дом находится в так называемом посёлке им. Некрасова, но жители Челябинска называют этот район города "Медгородок", т.к. рядом с ним расположены корпуса Челябинской Областной больницы, с которой также был связан определённый этап моей жизни.

В конце улицы, на которой стоял наш дом, а улица называлась сначала "Сталинской Конституции", а затем просто "Конституции", была и до сих пор есть местная радиостанция, огороженная колючей проволокой, поэтому дом стоял в своеобразном тупике. И над всем этим возвышалась радиомачта, до сих пор она поражает меня своими размерами, когда близко подходишь к ней, кажется, что она нависает над одноэтажными домами посёлка и находится в постоянном движении. Сейчас я понимаю, что это просто оптический эффект, связанный с точкой наблюдения и движением облаков, но в детстве впечатления были совсем другими.

Дом представлял собой традиционный русский сруб с двускатной крышей, правда он был сделан из не очень обычного для Челябинска материала – из лиственицы, он был большой и просторный, большие окна, высокие потолки, всё это существенно отличало его от окружающих строений. Брёвна сруба были тёмными, почти чёрными, от времени, от него веяло чем-то старым, несоветским. И это на самом деле было так. Раньше этот дом стоял в одной из деревень соседней Курганской области, там была "моленная" двоеданов, так на Урале называют весьма многочисленных здесь старообрядцев, в основном относящихся к беспоповским согласиям. После т.н. "коллективизации", практически полностью разрушившей традиционный уклад сельской жизни на Урале, чего не смогла сделать ни Катастрофа 1917 года, ни последовавшая за ней гражданская война, моленная перестала использоваться по своему прямому назначению. По-видимому, её прихожане, т.н. кулаки, были или выселены, или истреблены. Строение было разобрано по брёвнам, мой дед в 1937 году перевёз его в Челябинск, снова собрал, и так возник из небытия наш дом, отсюда его необычная форма, несколько напоминающая древнюю базилику, и относительно большие размеры. Нашей семье принадлежали 2/3 дома, в оставшейся части жили наши дальние родственники, тоже Васильевы – Иван Филиппович и Пелагея Андреевна, единственная их дочь Лидочка умерла ещё маленьким ребёнком, задолго до моего рождения.

Ещё раз повторюсь, дом был большим и просторным, в детстве он вообще казался огромным, он обогревался двумя печками, которые топились каменным углём, когда уголь забрасывали в печку, из труб поднималсягустой чёрный дым, на который в детстве я очень любил смотреть. На кухне стояла т.н. "русская" печка, в которой каждое воскресенье бабушка пекла пироги, обычно с рыбой, с мясом и с капустойи шаньги с картошкой и со сметаной, местный продукт хлебопечения, имеющий явно тюркское название. До сих пор отчётливо помню вкус всего этого, ничего подобного в последующем мне не приходилось пробовать.

В этом доме в первые годы моей жизни жило довольно много народа: дедушка с бабушкой, я с матерью, мой дядя – младший брат матери Виктор Васильевич, который вскоре после моего рождения женился, вскоре у него и его жены Тамары Петровны родилась дочь, моя двоюродная сестра Марина. Эти люди по сей день мои самые близкие родственники.

До сих пор я периодически во сне вижу этот дом, бабушку и дедушку, причём не такими старыми и немощными, какими они были в последние годы жизни, а ещё вполне здоровыми. Иногда прямо физически ощущаю присутствие в этом доме, особенно часто вспоминается жаркий летний день, я поднимаюсь по крыльцу, вхожу на террасу, прохожу внутрь дома, ощущаю его прохладу, летом мы закрывали ставни на солнечной стороне, и в комнатах всегда было прохладно... Этого мира уже нет, он унесён в небытие неумолимым временем, но иногда воспоминания о нём всплывают из глубин подсознания и становятся куда более реальными, чем окружающая действительность.

История этого дома закончилась для меня в 1989 году, когда после смерти дедушки и бабушки алчные родственники как вороньё налетели на него, потребовали его продажи и раздела вырученных денег. Продали, разделили, а тут началась всем памятная гиперинфляция начала 1990-х годов, и в итоге получилось – ни денег, ни товару. А дом всё также стоит на своём месте.

2. Бабушкин крест

Для меня этот дом и бабушка с дедушкой были частью той России и российского образа жизни, которые были уничтожены катастрофой 1917 года. Я понял это достаточно рано. Пока они были живы, а умерли они вскоре друг за другом: бабушка в 1986 г., дедушка в 1988 году, для меня оставалась живой та старая уничтоженная коммунистами Россия. Они были частью именно той России, они совсем не были "советскими" людьми. Также как до сих пор жива уничтоженная турками 500 лет назад Византия, оставшаяся в Православной Церкви, её богослужении, канонах, прологахи т.д. Кстати, дедушка защищал ту Россию с оружием в руках. Единственная армия, в которой он служил, была армия Верховного Правителя России адмирала А.В. Колчака, с ней он прошёл весь скорбный путь отступления от берегов Волги до Новониколаевска (современного Новосибирска), там он заболел тифом, и его еле живого земляки привезли домой. Он близко видел этого великого человека и борца за свободу России, когда простым солдатом стоял в оцеплении, в то время как адмирал слушал пасхальную заутреню в 1919 году. Мы даже жили по старому календарю. Я до сих пор не знаю, когда будет по новому стилю Петров день, я знаю, что он бывает 29 июня, а чтобы перевести эту дату на новый стиль мне нужно посчитать: 29 + 13 – 30 = 12. Все даты нового стиля сразу же переводились на старый, например, при рассуждениях о погоде и делалось заключение: "Что ж вы хотите, ведь по-старому ещё февраль. Время-то как шло, так и идёт по-старому". Или если кто-то жаловался на жизнь, бабушка говорила: "А как вы хотите, живёте без Бога, без царя. Чего ждать доброго от такой жизни?". Несколько раз я видел как бабушка молилась, на кухне был её уголок, где висела икона Казанской Божией Матери, которой её благословил отец при её первом замужестве, первый муж бабушки пропал без вести во время Первой мировой войны. Над иконой висел "бабушкин крест" - наша семейная реликвия. Это был православный восьмиконечный латунный крест с изображением распятого Спасителя, такие кресты ставят обычно на панихидных тетраподах. Интересна его история, бабушка нашла его ещё до войны на заброшенном кладбище, по-видимому, на месте разрушенного кладбищенского храма. От взрыва он сильно деформировался, бабушка распрямила его, почистила, окропила святой водой, и с тех пор он висел над её иконой. Теперь он у меня дома, висит на стене вместе с иконами. Бабушка знала наизусть основные молитвы, тропари и кондаки нескольких праздников. У неё не было церковных книг. Она не получила никакого образования, но у неё было целостное православное мировоззрение, сформировавшееся в семье её родителей. Её отец – Григорий Петрович Антонов был церковным старостой в деревне в теперешней Курганской области, где они жили до 1930-х годов. Их семья была "старожильской", т.е. они давно жили на Урале, задолго до начала массового переселения туда русских после постройки Транссибирской магистрали. Судьба моего прадеда достаточно типична – раскулачивание и смерть от голода в начале 30-х годов. Я помню, как дедушка с бабушкой вспоминали эту старую жизнь, сытую и размеренную, строго подчинённую церковному календарю, на который органически наслаивался земледельческий календарь с началом полевых работ 23 апреля с молебном Великомученику Георгию Победоносцу. При этом средняя урожайность хлебных злаков была, по словам дедушки, составляла 100 пудов с десятины, т.е. 16 центнеров с гектара, цифра немыслимая в настоящее время на тех же полях.

Мне было не оченьпонятно, почему бабушка очень редко ходила в церковь, обычно не чаще 1 раза в год, в Великий пост на Преждеосвященную Литургию, дедушка на моей памяти в церковь вообще не ходил. Потом я понял, в чём была причина: просто они не очень уважали "советских" попов. И это отношение к сергианскому "духовенству", они, по-видимому, переняли от дедушкиной матери Татьяны Кирилловны, которая умерла за 7 лет до моего рождения, на Пасху 1953 г. Я очень много слышал о ней от моей матери, она была глубоко и искренне верующей и при этом очень хорошо разбиралась в церковных делах, и всё потому что она в молодости жила в доме священника, помогала матушке нянчиться с детьми. В последующем она духовно окормлялась у катакомбных монахинь из закрытого и разрушенного коммунистами в начале 1930-х годов Челябинского Одигитриевского женского монастыря, который стоял на теперешней главной площади города. Это был монастырь со своими богатыми духовными традициями, его основала знаменитая челябинская подвижница благочестия игумения Агния, первоначально она основала девическую общину на одном из островов озера Чебаркуль, затем её почитатели из числа челябинского купечества построили для её общины монастырь в самом Челябинске. В монастыре было много святынь, мощей, привезённых с Афона, из Палестины, ничего от этого не сохранилось, кроме единственной иконы Божией Матери Одигитрии. После разгрома и разрушения монастыря несколько монахинь перешли на катакомбное положение, купили маленький домик в самом бедном районе Челябинска, называемом Колупаевка, и жили там своей небольшой общиной до 1950-х годов. Именно с ними и общалась моя прабабушка. Она ходила в церковь Рождества Пресвятой Богородицы в района вокзала, закрытую и разрушенную в хрущёвское гонение. Она поддерживала отношения лишь с определёнными священниками, по-видимому, только с теми, кого ей рекомендовали катакомбные монахини. Даже в "советской" церкви были отдельные, очень редкие, священники, сочувствовавшие катакомбникам. Отсюда и довольно критическое отношение моих дедушки и бабушки к сергианскому духовенству. Я постоянно от них слышал, что попы пьянствуют, пишут доносы, т.е. они чётко разделяли Православие и конкретных представителей профессионального сергианского "духовенства".

Моя мать много работала, чтобы заработать на жизнь, врачи всегда получали маленькие зарплаты, ей приходилось много дежурить, часто ездить в командировки, поэтому моим воспитанием занимались в основном дедушка с бабушкой. Что касается моих детских религиозных представлений, то могу сказать, что уже тогда я по-детски верил в Бога, обращался к нему со своими детскими проблемами, но никогда, ни тогда, ни сейчас я не представляю Бога грозным и суровым, для меня всегда был чужд панический страх перед Ним. Для меня Бог и тогда, и сейчас – это, прежде всего Милосердный и Всемогущий Владыка Мира, которого нужно, прежде всего, любить. Поэтому для меня само понятие "страх Божий" означает, прежде всего, надежду и упование на милость Божию.

Я не был крещён в детстве, моя мать в то время была ревностной коммунисткой, следовавшей за всеми зигзагами "линии партии". Даже позже, в годы раннего Брежнева, когда кто-то из гостей, которые часто собирались по разным праздникам в нашем доме, назвал его "бровеносец в потёмках", моя мать возразила и сказала, что она считает политику Брежнева вполне правильной и адекватной ситуации в стране и мире. Видимо бабушка не крестила меня, т.к. не хотела осложнений для матери на работе, ведь тогда попы о каждом факте крещения сообщали по месту работы родителей. Крестился я сам и значительно позже в городе, весьма отдалённом от моих родных мест.

3. Engels Secondary School №1 with teaching some subjects in English.

Именно так называлась школа, в которой я учился в 1968-1977 годах, т.е. со 2 по 10 класс. После бесславной кончины советской власти имя идеолога мирового пролетариата Фридриха Энгельса исчезло из её названия. В первом классе я учился в самой обыкновенной простонародной школе №19, расположенной рядом с домом моей бабушки. Новая для меня школа №1 была в то время самой элитной школой в городе, её особенностью было то, что там преподавался английский язык со 2-го класса. В этой школе учились дети партийных руководителей, профессоров, представителей интеллигенции, к последним относился и я. Среди учеников моего классапримерно половину составляли дети из еврейских семей. Кстати, почти все мои школьные и институтские друзья были евреи, и поэтому многие и меня до сих пор считают принадлежащим к этой нации, недавно случайно услышал высказывание одного врача о моей персоне: "Как еврей мог стать православным священником?".

Не знаю, как сейчас преподаются в школах иностранные языки, но тогда преподавание иностранных языков имело, на мой взгляд, главную цель – сделать всё возможное для того, чтобы ученики так и не научились общаться на изучаемом языке с его носителями. Видимо такова была установка партии и КГБ. Мы 9 лет учили английский язык – простейший в плане грамматики и словарного запаса, правда, с совершенно идиотской орфографией, и так и не научились свободно на нём говорить и понимать услышанное, и это за 9 лет! Конечно, мы знали английский язык намного лучше, чем выпускники обычных школ, но за столько лет обучения можно было бы владеть им как своим родным языком. Подлинно профилирующим предметом в нашей школе была биология, в основном благодаря прекрасному педагогу Ирине Ивановне Головановой – настоящей подвижнице педагогики, поэтому так много выпускников нашей школы шли учиться в медицинский институт. К сожалению, она оставалась убеждённой дарвинисткой, что совсем неудивительно, и преподавалаэтот "марксизм в биологии" как истину в последней инстанции, тогда как он даёт самое превратное представление о мироздании, и что самое главное, никоим образом не согласуется с данными современной генетики, палеонтологии и молекулярной биологии.

Однако главным предметом, которому упорно обучали в этой элитной школе, было лицемерие, в евангельском понимании этого слова. Вся школьная жизнь была пронизана коммунистическим духом, и это в 1970-е годы, когда явными стали признаки упадка Системы. Во всяком случае, никто из моих школьных друзей уже особо не верил в истинность коммунистической идеологии. Этот верноподданнический коммунистический дух, растворённый при этом крайней нетерпимостью к иному мнению, вообще весьма свойственной еврейской интеллигенции, насаждался директором школы Владимиром Абрамовичем Караковским, большим поклонником Маяковского, который вскоре переехал в Москву, стал там директором школы, затем – академиком, и видимо считается светилом российской педагогики. Однако в Москве он отказался от своих правоверно-коммунистических методов воспитания: и город не тот, да и времена уже начали меняться. Я ему благодарен лишь за то, что он научил нас в 9 классе довольно грамотно писать по-русски, дав какие-то правила, которых не было в учебнике. Ежегодно во время весенних каникул в школе проводились так называемые "коммунарские сборы". Их участники – "коммунары" считались своего рода школьной элитой и носили пионерскиегалстуки, обшитые по краю синей каймой. Во время сборов они жили в школе и упражнялись в своего рода коммунистическом благочестии: встречали "ленинские рассветы", ходили в лес на "маёвки", проводили вечера "Расскажи мне обо мне" - явное заимствование из быта иезуитских коллегий. Чтобы попасть на коммунарский сбор, необходимо было выдвинуть свою кандидатуру в своём классе, затем открытым голосованием избирались делегаты на коммунарский сбор. Я никогда не выставлял свою кандидатуру, т.к. уже тогда мне была интуитивно противна лживость коммунистической идеологии и лицемерие её адептов в коммунарских галстуках. Мои друзья-евреи регулярно выдвигали свои кандидатуры, но их столь же регулярно проваливали из-за их недостаточной комсомольской активности.

В школе я ни от кого не скрывал своих религиозных убеждений, правда и никогда их не афишировал. Сейчас я понимаю, что трудно назвать эти убеждения Православием, они ещё были достаточно детскими и протестными, связанными с неприятием окружающей идеологической действительности. Я не знал молитв, но старался постоянно быть с Богом. К этому времени относится и моё первое посещение единственной в Челябинске Свято-Симеоновской церкви, посвящённой нашему уральскому святому - Праведному Симеону Верхотурскому. Меня привёл туда дедушка, из его действий я понял, что он очень хорошо знает, что нужно делать в церкви. Мы попали на тот момент Литургии, когда читают записки о живых и усопших на ектениях после Евангелия. На меня это не произвело особого впечатления, был будний день, народу было очень мало, пел хор из бабушек, словом, впечатлений особых не было.

Один из моих одноклассников, Витя Дунаевский, ныне живущий в Санкт-Петербурге, не так давно рассказывал мне: "Сидим как-то мы на комсомольском собрании, вдруг слышим, как ты тяжело вздыхаешь и говоришь: "О, Господи!" и все сразу умолкают". Я этого не помню, но и не допускаю мысли, что Дунаевский мог такое придумать. Видимо, меня очень достало присутствие на очередном ритуальном комсомольском мероприятии. С Витькой Дунаевским связан ещё один характерный эпизод, который меня научил тому, что никогда не надо идти против своей совести, я тогда ещё не читал Св. Апостола Павла, но дошёл до этого чисто эмпирически. Витька Дунаевский был не очень дисциплинированным учеником, часто игнорировал разного рода комсомольские мероприятия. И за это в 8-ом классе ему решили объявить бойкот. Причём инициатором этого была классный руководитель, сейчас я понимаю, что такого, с позволения сказать "педагога",просто нельзя близко подпускать к детям. Единственным одноклассником, кто продолжал общаться с отверженным, был я. Мне просто было жалко Витьку, он был хороший парень. "Активисты" мне угрожали, но я стоял на своём. Вскоре о таких педагогических методах узнал директор школы вышеупомянутый В.А. Караковский, в этой ситуации он проявил себя хорошим педагогом, он быстро навёл порядок, вызвал нас с Витькой к себе в кабинет, ключевой фразой его беседы с нами было: "Кто старое помянет, тому глаз вон". Прихлебатели нашей "классной" Зои Васильевны были посрамлены, не скрою, это было очень приятно.

Конечно, был я и пионером, и комсомольцем; я думаю, что всем, жившим тогда, понятно – не имея комсомольского билета, можно было даже и не мечтать о высшем образовании. Тем более что так называемые "активисты" не больше моего верили в истинность этого упадочного поздне-советского, т.е. брежневского, идеологического и политического маразма. Будущее показало, насколько искренне они разделяли коммунистические идеалы. В современной посткоммунистической России многие из них сделали очень неплохие карьеры. Например, мой одноклассник Андрюша Реус, смазливенький еврейский мальчик, предмет воздыхания своих рано созревших одноклассниц, дослужился до заместителя одного из федеральных министров. И таких примеров можно привести достаточно много, школьные уроки лицемерия были пройдены ими успешно.

В целом в этой школе давали неплохое образование, и почти все её выпускники успешно сдавали вступительные экзамены в высшие учебные заведения. Хотя далеко не все педагоги были на высоте. Помню, как в 6-м классе я ввёл в замешательство нашу учительницу истории. Мы проходили на уроке историю европейской Реформации. И учитель заявила, что в отсталых странах Европы победило лютеранство, а в развитых – кальвинизм. К тому времени я уже прочёл роман Стефана Цвейга "Мария Стюарт" и кое-что понимал в европейской истории 16-го века. Я задал ей вопрос, почему тогда в Шотландии, одной из самых отсталых стран тогдашней Европы, одержал победу именно кальвинизм? В то время я ещё не знал, что кальвинизм в эту эпоху победил ещё в некоторых "отсталых" по представлению коммунистов ХХ века странах – Польше, Литве и Венгрии. Она очень долго смотрела на карту Европы 16-го века, стараясь там найти ответ на мой вопрос, явно поставивший её в тупик. И в итоге она не нашла ничего лучшего, чем ответить: "По-видимому, здесь сыграли роль сложные отношенияШотландии и Англии". Видимо, она считала, что англиканская церковь является лютеранской. То, что это не так, я знал уже в 6-м классе.

Мне не очень давались лишь точные науки: математика и физика, поэтому в аттестате о среднем образовании у меня только 3 четвёрки: по алгебре, геометрии и физике.

Из школьных друзей, которые в последующем не учились со мной в институте, но с которыми я поддерживаю отношения до сих пор, назову лишь одного – Игоря Шарипова. Он происходил из татарской магометанской семьи. Его мать была, по-моему, лучшим преподавателем английского языка в нашей школе. Мы с ним особенно подружились в последних классах, сидели за одной партой. В последующем он стал сначала профессиональным музыкантом, затем окончил исторический факультет Уральского университета в Екатеринбурге, занимался историей Византии, даже пытался учить меня греческому языку. Его научные интересы – эпоха Флорентийского собора –привели его к обращению в Православие. Он крестился, правда, я в этом не принимал никакого участия, через некоторое время, когда я уже стал священником, я крестил его родителей, его отец в то время уже тяжело болел. Сейчас Игорь живёт в Новокузнецке, мы с ним редко видимся, а когда встречаемся – нередко спорим, к сожалению, он стал убеждённым сергианином и страстным любителем благочестивых путешествий по т.н. "святым местам". Сразу же вспоминается неодушевлённый персонаж из антисоветского анекдота брежневской эпохи - мочалка "По ленинским местам".

4. Alma mater.

Gaudeamus igitur,

Juvenes dum sumus!

……………………

Noshabebithumus!

Прямо скажем, не очень весёлая песенка. Особенно хороша рифма: sumus-humus. Почти панихидное "...яко земля еси, и в землю отидеши...", не очень соответствует мировосприятию студентов. В возрасте 17-18 лет, когда жизнь кажется прекрасной и бесконечной не хочется думать, что noshabebithumus.

Для меня не существовало проблемы выбора профессии, я знал, что после школы я буду обязательно поступать в медицинский институт. На вступительных экзаменах я набрал максимально возможное количество баллов – 25, при проходном балле в20,5. Я неплохо подготовился к экзаменам, учёба тоже давалась мне довольно легко. Было радостно и оттого, что перспектива провести определённый срок жизни в армейской казарме также отодвигалась на весьма отдалённую перспективу. В то время для меня это было очень важно.

Итак, осенью 1977 года я начал учёбу в Челябинском медицинском институте. Наша компания из класса дружно перекочевала в студенческую группу. Нас было четверо: я и три Александра – Васильков, Пужевский и Городецкий, последние двое в 1990 году уехали в Израиль. Родственник одного нашего одноклассника, молодой врач-уролог сказал нам в период между объявлением результатов вступительных экзаменов и началом учёбы: "Большую часть тех, с кем вам придётся учиться в институте, будут интересовать в основном две вещи – бабы и футбол". Позднее мы поняли, что наш собеседник был прав.

Конец 70-х и начало 80-х годов – время всё более очевидного упадка советской системы, особенно это было заметно в таких достаточно периферийных городах как Челябинск: пустые прилавки, всё самое необходимое, включая продукты, приходилось привозить из Москвы. Прогрессивно дряхлеющие и погружающиеся в пучину маразма старцы из политбюро, афганская война и сопровождавшая её ложь – всё это создавало очень своеобразную духовную атмосферу последнего десятилетия советской власти. А мы были молоды и полны сил.

Мне нравилась учёба, даже такой предмет как нормальная анатомия вызывал определённый интерес. Я учился очень хорошо, получал повышенную стипендию (целых 50 рублей, даже по тем временам - просто смешная сумма). Начиная с 3-го курса, я подрабатывал на весьма непыльной работе в кабинете переливания крови одной из городских больниц, мой суммарный доход тогда был выше моей врачебной зарплаты после окончания института. Свою первую четвёрку я получил только на 5 курсе. Всё то, чем пугают поступающих в медицинский институт: трупами, последующим отвращением к мясу, постоянным запахом формалина, оказалось совсем не страшным. Что касаетсясамого медицинского образования, то можно сразу сказать, что мы изучали массу совершенно не нужных для врача предметов, таких как история КПСС, марксистская философия, физика с высшей математикой, неорганическая химия и т.д. и т.п. Массу информации приходилось просто запоминать, да ещё и на латинском языке, например, ту же самую нормальную анатомию. Для многих именно латинский язык был основным камнем преткновения на первом курсе.

Медицина – это наименее идеологизированная специальность, поэтому в институте не было такого засилья коммунистической идеологии как в школе. Секретарей комитета комсомола нам поставлял педагогический институт. Один раз наши студенты своим отсутствием сорвали проведение комсомольской отчётно-перевыборной конференции, это было расценено как идеологическое ЧП городского масштаба, после этого последовал краткий период интенсивного промывания мозгов, но всё быстро закончилось. По моему глубокому убеждению, современная медицина в качестве своей философской основы имеет вульгарный материализм, что порождает известный скептицизм к любой идеологической системе. С одной стороны это плохо, т.к. человек рассматривается лишь как совокупность органов, и даже у психических, т.е. "душевных" заболеваний принято искать какой-нибудь материальный субстрат, т.о., отсутствует интерес к душе и личности больного, ко всему тому, что стоит вне органических изменений. С другой стороны, это хорошо, т.к. подобный взгляд на человеческую природу приводит к здравомыслию и трезвости суждений. Мне удалось счастливо избежать общественной, т.е. комсомольской, работы. Моё членство в комсомоле ограничивалось лишь уплатой членских взносов. Меня это вполне устраивало.

В студенческие годы я начал более или менее часто посещать единственную в Челябинске патриархийную Свято-Симеоновскую церковь. Это была бывшая кладбищенская церковь, которая до 1917 года даже не имела собственного клира, очень маленькая. По праздникам и воскресным дням она не могла вместить всех молящихся. Я не был крещён, поэтому не принимал таинства, не подходил на помазание елеем. Это меня очень угнетало. Хотелось знать больше о Православии, но у меня не было даже молитвослова и Библии, не говоря уже о чём-то ещё. Информацию о Православной Церкви приходилось извлекать из разного рода "Справочников атеиста", некоторые из них давали более или менее объективную информацию. Но всё равно приходилось искать жемчужину церковного учения в куче коммунистического навоза. Не помню, где,я достал, переписал и выучил тексты основных молитв: "Отче наш…", "Богородице Дево, радуйся…", "Верую…". На основе атеистических книжек составил свой церковный календарь, научился высчитывать день Св. Пасхи по методике Гаусса, чем поразил своих дедушку и бабушку, т.к. я заранее знал, когда будет Пасха в наступающем году. Потом одна моя однокурсница дала мне на один день старый церковный календарь, я его переписал, и с этого времени я имел полный месяцеслов. После этого дедушка мне говорил: "Ты, как старый старик, все праздники знаешь!".

Я стал частым посетителем нашей Областной публичной библиотеки, там я тоже искал крупицы информации о Православии. Меня очень заинтересовал таинственный мир исчезнувшей Византии. Позже я понял, что Византия, исчезнув как политическое образование, жива и живее многих реально существующих на политической карте мира современных государств. В библиотеке было роскошное ещё дореволюционное издание первых двух томов "Истории Византийской империи" Ф.И.Успенского, там же я обнаружил и уже послевоенное издание третьего тома этого сочинения. Всё это существенно отличалось от писаний большинства советских историков. Очень интересовала меня и история Эфиопии, Армении, т.е. стран, находившихся в сфере политического, культурного и интеллектуального влияния Византии. Заинтересовавшись историей России, я обратился к изданным трудам С.М. Соловьёва и первоисточникам – русским летописям, здесь мне открылось совершенно иное восприятие русской истории, отличное от советского.

Мои институтские друзья смотрели на меня как на немного психически ненормального. Тем более что я совершенно не интересовался модной тогда среди молодёжи музыкой, не ходил на только что появившиеся дискотеки, всё это их несколько удивляло и продолжает удивлять до сих пор. Меня, в свою очередь, поражало то, что среди студентов не было верующих, казалось, что всё очевидно, я чувствовал правоту моей веры, но они только посмеивались. Мне приходилось иногда вступать в дискуссии относительно веры в Бога, и уже тогда я понял, что человека неверующего нельзя убедить верить в Бога никакими даже самыми, как мне казалось, эффектными аргументами.

Не избежал я и отеческого внимания к своей персоне великого и могучего КГБ. Как-то раз мы возвращались с занятий из очень удалённой от центра города больницы, ехали в троллейбусе, и со мной разговорился один мой однокурсник – Олег Дегтярёв, который был известен как "стучащий". Разговор плавно перешёл на религиозные темы, и мне всё стало понятно после его вопроса: "А у вас там группа верующих?". Не помню, что я ему ответил, но в последующем я старался избегать общения с ним. Кстати, жизнь его закончилась трагически, он спился и умер в 39 лет. Ещё один, также крайне неприятный эпизод. Когда один из нашей институтской компании – Саша Пужевский – собрался в 1990 году уезжать в Израиль, он собрал всех нас на даче, начали вспоминать институтское прошлое, и вдруг он рассказал, как его вызывали в отдел кадров института на беседу с "товарищем в штатском", оказалось, что он прицельно интересовался мной, настойчиво рекомендовал сообщать информацию обо мне. Пужевский сказал, что он никогда на меня не стучал, может быть, а может быть, и нет. Во всяком случае, со мной никто никогда бесед не проводил, и никаких последующих проблем у меня не было.

Тогда же я попытался заинтересоваться философией, конечно, не той, которую нам преподавали все годы обучения в институте. Сам язык философских трудов был мне не очень понятен. В итоге я оставил это занятие, т.к. у меня сложилось впечатление, что профессиональные философы дают слишком сложные ответы на достаточно простые вопросы. В дальнейшем я только ещё более укрепился в этом мнении. Возможно, что я не прав, вполне это допускаю.

Во время зимних каникул в 1981 (или 1982) году я был в Москве, поехал по очень дешёвой путёвке от студенческого профкома. Было много студентов с нашего курса, жили мы в гостинице "Салют" - по тем временам очень приличной. За неделю я дважды съездил в Троице-Сергиеву Лавру, её соборы произвели на меня неизгладимое впечатление, особенно Троицкий собор с мощами преподобного Сергия. Были будние дни, зима, туристов почти не было. Не хотелось уходить из этого старинного храма, от этого мерцающего света лампад у раки, от тихого чтения акафиста и возвращаться в многолюдный и шумный современный город. С этого времени я всегда, бывая в Москве, стремлюсь побывать в этом на самом деле святом месте.

Во время учёбы на последних курсах института я прочёл в еженедельнике "Неделя" очень интересную статью, в которой разоблачался дарвинизм как совершенно несостоятельное учение, противоречащее современной генетике, утверждающей стабильность генома и вида. Приводились примеры отсутствия палеонтологических доказательств эволюции, т.е. "проб и ошибок" природы. Говорилось и о том, что за 5 тысяч лет научного наблюдения за природой так и не образовался ни один новый вид, это относится и к бактериям, скорость размножения которых сопоставима с миллиардами лет существования крупных животных. Получалось, что эволюция – это миф. Я несколько лет хранил эту статью, которая перевернула всё моё мировоззрение. Оказалось, что творение мира, описанное в первых главах Бытия – вот подлинный научный факт, кстати, об этом прикровенно говорилось и в статье. До сих пор удивляюсь, как такое могли опубликовать ещё при живом Брежневе?Даже сейчас мало кто отважится открыто усомниться в истинности дарвиновской теории эволюции. Заклюют академики-дарвинисты.

Чтобы закончить повествование о процессе получения высшего медицинского образования, хочу остановиться на военных сборах, которые я проходил в июле 1982 года после окончания 5-го, предпоследнего, курса. За этот месяц я ещё раз убедился, что Господь даёт каждому испытание по его силам. Меня Господь избавил от службы в армии, и на этих сборах я понял, каким это было для меня благом. Мне хватило и одного месяца этой quasi-армейской жизни. Некоторые наши однокурсники, ранее служившие в армии, получили власть над нами, не испытавшими такого счастья. До сих пор помню вопли старшины-однокурсника: "Команда "смирно" была!", совершенно противоестественную манеру хождения строем и многое другое. Параллельно наши однокурсники делились с нами опытом своей армейской службы, рассказывали о знаменитой сейчас дедовщине, о некоторых армейских обычаях. Я тогда впервые узнал, что существуют достаточно своеобразные армейские инициационные обряды, заключающиеся в битье юнейших защитников социалистического Отечества старейшими солдатским ремнём по голой заднице в разных вариантах. Рассказывали об ощущениях до, в момент, а также после этой процедуры. Меня удивило тогда лишь одно, что хорошего находят в этом молодые здоровые мужчины конца ХХ века? Видимо, до сих пор сохраняется архетипическая тоска некоторых частей тела по отменённымещё в XIX веке армейским телесным наказаниям.

После окончания 5-го курса мы должны были избрать конкретную медицинскую специальность, которую нам предстояло углублённо изучать во время 6-го и 7-го года обучения. Я избрал терапию, самую непрестижную среди студентов. Терапевтами обычно становились те, кому не удалось попасть на хирургический и акушерско-гинекологический поток. Я имел свободу выбора, т.к. был кандидатом на диплом с отличием, т.е. так называемый "красный" диплом, но, тем не менее, избрал именно терапию, о чём до сих пор ни разу не пожалел.

В 1983 году я окончил медицинский институт, получил "красный" диплом, где моя специальность была обозначена как "лечебное дело". В это время мне было 23 года, тогда я и не думал о монашестве, напротив, я хотел жениться, иметь трёх детей, не знаю, почему именно столько? Может быть, потому что я рос один в семье. Но Господь избрал для меня совсем иной путь.

5. Я и Гроссман.

Григорий Исаакович Гроссман – главный врач Челябинской областной клинической больницы, куда я пришёл на обучение в интернатуре в августе 1983 года. Под его чутким руководством я проработал 4 года. Правда, когда я устраивался на работу в Областную больницу, я рассчитывал проработать там значительно большее время. Думал даже о том, что меня вынесут вперёд ногами из зала физиотерапевтического отделения, откуда обычно хоронили сотрудников больницы. Но Господь судил иначе. Гроссман был довольно колоритной личностью: злобный старец с крючковатым носом, типичный мизантроп, который ни то, что не любил людей, а просто люто их всех ненавидел, особенно своих подчинённых. Это не мешало ему считаться величайшим организатором здравоохранения, многие даже восхищались его административными способностями, но я к числу последних никогда не принадлежал. В нашей семье он был всегда на роли отрицательного героя, из-за него вынуждена была уйти из Областной больницы моя мать, рассказывали о способах, которыми он добивалсядолжности главного врача при своём предшественнике. Словом, я его не любил ещё до прихода в больницу, а работа под его руководством ещё больше укрепила меня в этом чувстве.

Итак, началась моя интернатура. Особенностью медицинского образованияявляется то, что диплом о высшем образовании не даёт права на самостоятельную врачебную практику, необходимо ещё 1 год проработать под руководством опытных врачей, этот год и называется интернатура. Наконец-то я начал работать врачом. Оказалось, что то, чему нас учили в институте, не очень востребовано на практике, здесь требовались несколько иные, более приземлённые знания, умение помочь больному в конкретной ситуации. Помню, как умерла моя первая больная. Это была девочка 16-17 лет, страдавшая острым лейкозом. Для меня это было достаточно большим потрясением, когда я сообщил о смерти заведующей отделением, она отреагировала очень спокойно: "Но ведь там нет никаких проблем с диагнозом". Увидев моё недоумение, она поняла, в чём дело и сказала мне: "Нельзя же умирать с каждым больным, так тебя надолго не хватит". На самом деле – вполне здравое суждение. В Областной больнице я прошёл хорошую школу, там я сформировался как врач, и я до сих пор поддерживаю хорошие человеческие и профессиональные отношения с врачами этой больницы, хотя уже почти 20 лет там не работаю. Приходилось много дежурить, кроме того, я ещё подрабатывал на "скорой", тоже хорошая школа, до сих пор на лекциях рассказываю некоторые интересные случаи из опыта тех лет. На нас с матерью ещё лежала забота о дедушке и бабушке, им уже было больше 80 лет, они остались вдвоём в своём "доме под радиомачтой", и для них было очень трудно даже протопить этот дом. Поэтому я после работы шёл к ним, топил печки, ходил за продуктами и возвращался домой уже довольно поздно.

Что касается моей духовной жизни в этот период, то главным событием, во многом определившим мою дальнейшую судьбу, было знакомство с иеромонахом Севастианом, ныне епископом Челябинским. Я уже начал более или менее регулярно посещать единственную в Челябинске патриархийную церковь Св. праведного Симеона Верхотурского. Обычно я посещал её в будние дни, брал на работе отгул за субботние или воскресные дежурства. К тому времени я уже крестился, об обстоятельствах этого события расскажу ниже. В 1983 году после окончания Санкт-Пербургской Духовной Академии там начал своё служение иерей Георгий Жатков, постриженный в монашество с именем Севастиан в марте следующего, 1984 года. Я никогда ранее не видел монахов, а он был единственным в Челябинске. Случалось так, что когда я готовился к причащению, я попадал на исповедь к иеромонаху Севастиану, я никогда не выбирал именно его, так уж получалось. Он исповедовал совсем не так как другие попы.

Учитывая то значение, которое имел и имеет в моей жизни епископ Севастиан, считаю необходимым дать небольшую биографическую справку. Нынешний епископ Севастиан, в миру Юрий Фёдорович Жатков, родился в г. Челябинске 25 марта (7 апреля) 1941 г. в праздник Благовещения Пресвятой Богородицы, его отец погиб на фронте, владыка воспитывался матерью – Марией Артемьевной и отчимом. Семья владыки жила в Челябинске в своём доме в т.н. Мебельном посёлке, недалеко от Челябинского епархиального управления.Будущий владыка частенько заходил туда, неоднократно беседовал с бывшим в то время епархиальным секретарём архимандритом Всеволодом, по-видимому, достаточно опытным пастырем, т.к. именно от него владыка получил первые наставления в Православной вере. Архимандрит Всеволод был знаком со знаменитым архимандритом Алипием, настоятелем Псково-Печерского монастыря, участником войны, героем Советского Союза. По рекомендации архимандрита Всеволода ещё 13-летним мальчиком владыка первый раз побывал в этой знаменитой обители. В последующем, владыка неоднократно бывал и подолгу жил в Псково-Печерском монастыре. Один из духовников Псково-Печерского монастыря, архимандрит Адриан, дважды не благословлял владыку вступить в брак, предсказывая ему монашество. Во время службы в армии владыка отравился ракетным топливом, после чего долго болел и был комиссован до окончания срока службы. Чтобы поправить здоровье владыка начал заниматься греко-римской борьбой и стал мастером спорта. После окончания учёбы он преподавал в музыкальном училище, многие преподаватели и ученики до сих пор с любовью вспоминают его. Почувствовав призвание к священству, владыка пытался поступить в Ленинградскую духовную семинарию, однако, в то время существовала установка КГБ не принимать в Семинарию учащихся из крупных промышленных центров, таких как Челябинск. Поэтому ректор Академии епископ Кирилл Гундяев (ныне скандально известный экуменист и финансист митрополит Смоленский и Калининградский) рекомендовал будущему епископу Севастиану получить рекомендацию одного из архиереев из Центральной России и направил его в Курск. По благословению тамошнего архиерея, архиепископа Хризостома, он проходил послушание чтеца в одном из сельских храмов Курской епархии, где настоятелем был отец Сергий Кульчинский, священник в шестом поколении, опытный пастырь, выпускник православного богословского факультета Варшавского университета, которому КГБ и послушные ему сергианские архиереи запрещали служить в городах. По рекомендации курского архиерея владыка в 1977 г. поступил в Ленинградскую духовную семинарию, полный курс семинарии он прошёл за 2 года, поступив после этого в Духовную Академию, которую закончил в 1983 г. Все попытки сотрудников КГБ завербовать его во время учёбы в духовных школах не увенчались успехом. Особое влияние на будущего епископа оказали такие знаменитые преподаватели как проф. Н.Д.Успенский, прот. Ливерий Воронов, прот. Михаил Сперанский, прот. Иоанн Белевцев и др., получившие богословской образование ещё в дореволюционных духовных школах, многие прошли путь исповедничества в сталинских лагерях. Практически готовая кандидатская диссертация, посвященная проблемам христианской антропологии, так и не была защищена из-за противодействия прот. Николая Гундяева, родного брата ректора, которому оказались неизвестны многие литературные источники, переведенные с иностранных языков, на основании которых была написана диссертация.

После окончания духовного образования в 1983 г. будущий епископ Севастиан вернулся в родной город, в то время в Челябинске не было своего архиерея, а Челябинская епархия управлялась свердловскими архиереями. В августе 1983 г. в г. Екатеринбурге (тогда Свердловске) состоялась диаконская хиротония будущего владыки Севастиана, а в день Преображения Господня 1983 г. - иерейская хиротония, которую совершил архиепископ Свердловский и Курганский Платон. Новохиротонисанный иерей Георгий Жатков был направлен для прохождения пастырского служения в Свято-Симеоновский собор г. Челябинска. 26 февраля (11 марта) 1984 г., в день памяти Св. мученика Севастиана, иерей Георгий был пострижен в монашество архиепископом Платоном с наречением имени Севастиан.

Иеромонах Севастиан очень отличался от всех священнослужителей единственного тогда в Челябинске храма. Был он ревностным пастырем, небезразличным и внимательным исповедником. Сразу же вокруг него собралась группа верных духовных чад, многие из которых сопровождают владыку Севастиана до сего дня. Все это было причиной зависти со стороны малограмотных и порочных священнослужителей, для которых предстояние у Престола Господня давно превратилось лишь в способ зарабатывания денег для весьма небедной жизни. Высокообразованный и популярный среди прихожан пастырь был для них бельмом в глазу, при этом многие из них открыто сотудничали с КГБ в деле разрушения тех жалких остатков Православия, которые ещё не удалось искоренить коммунистам. Отца Севастиана начали перемещать по разным приходам епархии, загоняя всё дальше от Челябинска (г. Еманжелинск, г. Карталы и пр.). Везде вокруг отца Севастиана формировались крепкие общины, восстанавливались разрушенные храмы. За большую работу по восстановлению храма в г. Карталы иеромонах Севастиан уже в 1990 г. был возведён в сан игумена.

Челябинские попы были любителями так называемой "общей" исповеди. Выходили к народу, называли основные грехи, затем каждый из присутствующих подходил к ним, они накладывали на голову кающегося епитрахиль и вместо разрешительной молитвы говорили кратко: "Прощаю и разрешаю", от частого и быстрого повторения этой фразы получалось: "Чайше-чайше-чайше". Особенно быстро исповедовал настоятель – протоиерейАнатолий Мухин, "китаец", т.к. он приехал из Китая, верный сотрудник КГБ. Все те попы-"китайцы", которые отказывались сотрудничать с "органами", прямым ходом шли в лагеря. Мирянам запрещалось причащаться чаще четырёх раз в год, ещё более редкое причащение только приветствовалось. Прямо так и говорили: "Не дерзайте чаще причащаться, ведь вы все такие великие грешники". Один из них договорился до того, что изрёк: "Я-тоуже спасся, а вы где будете, не знаю". На великие праздники вообще никого не причащали, говорили, что на праздники причащаются только юродивые. Иеромонах Севастиан был совсем другим, он исповедовал долго,стремился понять, кто стоит перед ним, интересовался работой, семейным положением, жизненными проблемами человека. Люди стремились к нему, но челябинским попам это очень не нравилось. Кроме отца Севастиана, ещё одним хорошим и небезразличным священником был протоиерей Антоний, проведший 11 лет в лагерях, но он вскоре умер. Я до сих пор всегда на проскомидии и на панихиде поминаю протоиерея Антония и матушку Анну. Все остальные с позволения сказать "священнослужители" даже не заслуживают упоминания, типичные сергиане, и этим всё сказано.

Тогда же я впервые увидел архиереев. Челябинская епархия была упразднена, и ею управляли архиереи из Свердловска (Екатеринбурга). На моей памяти в этот периодбыло два архиерея: архиепископы Платон и Мелхиседек. Первый был очень важным и высокомерным, проповеди говорил красиво, но никакого смысла и поучения в них не было. Полной противоположностью ему был архиепископ Мелхиседек, живой, подвижный, говорил простые и понятные поучения. Как-то произошёл курьёзный случай. Челябинские попы отучили народ причащаться в праздники. Мелхиседек служил в один из двунадесятых богородичных праздников, после причащения священнослужителей он спросил, много ли будет причастников, услышал в ответ – не будет никого. Почему? Не принято. Тогда архиерей сам вышел из алтаря и начал исповедовать, набралось человек 10-15 исповедников и причастников.

В те времена в церковь ходили в основном старушки, даже стариков было очень мало, а молодых мужчин и женщин не было вовсе. Я был одним из очень немногих. Понемногу начал разбираться в службе. С Литургией было всё более или менее понятно. Но т.н. "всенощные" представлялись тайной за семью печатями. Все эти входы и выходы, открытие и закрытие Царских врат было вне моего понимания, а прочитать об этом было негде. Но мне предстояло в скором будущем изменить многое в моей жизни.

Свои отпуска я стремился проводить в городах. Я никогда не любил отдыхать на берегу моря или озера. Бездумное лежание на солнце и опускание своего тела в воду я просто ненавидел. На Чёрном море я был единственный раз в 1969 году, больше меня туда не тянет. Не привлекали меня и разного рода туристические походы, где всё сводилось к бесконечным посиделкам у костра между выпивкой и сексом. Особенно мне запомнились две мои поездки – в 1984 году в Москву, где к тому времени у меня появилось несколько любимых храмов, и в Армению в 1985 году. Вообще каждый день я бывал в разных храмах Москвы, т.к. в то время практически во всех служили ежедневно, не говоря уже о поездке в Лавру. Особенно мне нравились небольшие старинные неразорённые церкви с огромным количеством икон, где всё дышало стариной, казалось, что они были частью давно исчезнувшей цивилизации. Трудно было вернуться в современность, когда я выходил после службы из полутёмного храма на освещённые ярким летним солнцем шумные и многолюдные московские улицы.

Во время этой же поездки я видел уже старого и немощного патриарха Пимена. Я приехал в Троице-Сергиеву лавру накануне обретения мощей Прп. Сергия Радонежского (17 июля). Накануне праздника приехал патриарх, вид у него был совершенно отрешённый, но не из-за погружённости в молитву, а из-за выраженности старческой энцефалопатии. Его вели под руки от машины, на которой его привезли, до входа в Троицкий собор. Из всех праздничных богослужений я был лишь на малой вечерне в трапезном храме, когда читался акафист преподобному Сергию. Помню лишь, что было огромное количество архиереев, так много их в одном месте я никогда не видел.

Ещё одна запомнившаяся мне поездка – в Армению в августе 1985 года. Туда я поехал с туристической группой, где были преимущественно рабочие из нескольких городов Челябинской области. Основное моё впечатление от поездки – это благоговейное отношение армян к своей истории и культуре, чего нельзя сказать о русских. Как они стремились рассказать нам больше о своей стране, её древней культуре и религии! До сих пор стоит перед глазами озеро Севан, леса северной Армении, её храмы и монастыри, по большей части находившиеся тогда в руинах. Моих со-путешественников всё это не интересовало, целые дни они проводили в магазинах и на барахолках. Почти каждый вечер я был на вечернем богослужении в тогдашнем кафедральном ереванском соборе св. Саркиса, с галереи перед собором открывался прекрасный вид на Арарат. Меня поразило устройство армянских церквей – алтарь на возвышении, престол, напоминавший тридентский католический. Вечерняя служба была не очень длинной, народу было мало. Естественно, я не понимал ничего, но манера пения и чтения захватывала. Очень заинтересовали меня вращающиеся подставки для богослужебных книг. До сих пор не оставляю надежды внедрить их в нашем храме. Некоторое недоумения вызвал у меня обряд кровавого жертвоприношения, впервые мною увиденный в одном из монастырей. Незабываемое впечатление сохранилось у меня от воскресной литургии в Эчмиадзине. Надо сказать, что в то время неподалёку от Эчмиадзина по воскресеньям проводилась грандиозная барахолка. Кондуктор в автобусе, в котором я ехал на службу, пожилая армянка, в то время, когда мы приезжали мимо этого торжища, спросила меня: "Ты почему не вышел?". Я ответил, что еду на службу в Эчмиадзин. Это её очень удивило, и она пообещала мне сказать, где мне нужно будет выходить. На литургии всё было необычно: облачения служащих, язык богослужения, сам ход службы, внешне мало похожей на православную, способ причащения верных, во время которого священник стоит на коленях на алтарном возвышении. Словом, это было своего рода погружение в совершенно незнакомую для меня древнюю христианскую цивилизацию.

Последней моей поездкой такого рода, уже выходящей за хронологические рамки этой главы, была поездка в Ташкент в марте 1987 года. Там я быстро нашёл кафедральный Успенский собор, довольно большой и просторный, внутри было много света, я там был на Преждеосвященной Литургии. Это, пожалуй, самое большое впечатление от этой поездки.

II. РИГА (1982-1983).

Сейчас мне придётся несколько нарушить хронологический порядок повествования и рассказать более подробно об одном годе моей жизни, который имел очень большое значение для моей дальнейшей судьбы.

После военных сборов в июле 1982 года я решил съездить в Ригу. Мне неоднократно приходилось и раньше бывать в этом городе, там у меня было много родственников и знакомых. В первые же дни после приезда я познакомился с Ириной, племянницей моих знакомых, у которых я остановился. Я помнил её ещё ребёнком, а сейчас она была уже взрослой и очень привлекательной девушкой, студенткой медицинского института. Мы очень быстро подружились, нашлось много общих тем для разговоров, оказалось, что наши мнения по многим вопросам полностью совпадают. Она была моложе меня на 2 года и тоже была верующей, они с матерью были прихожанами Свято-Троицкого храма на улице Пернавас, насколько я помню, тогда это был рижский кафедральный собор. Интересно происхождение Ирины. Её отец происходил из семьи рижских хасидов, а мать была внучкой православного священника. У них дома было много книг, представлявшах для меня в то время большой интерес. У них была Библия, книги по богослужению, сочинения Владимира Соловьёва, в то время я с большим удовольствием прочитал его труд "Чтения о богочеловечестве". Я ещё не очень разбирался в том, кто такой Владимир Соловьёв, в чём заключаются особенности его мировоззрения, поэтому прочёл это его сочинение с огромным интересом. Через Ирину познакомился с ещё несколькими православными верующими, в основном из среды русскоязычной интеллигенции, которые были значительно более "продвинуты" в богословских вопросах.

Вид рижских православных храмов, которых было довольно много, поразил меня почти полным отсутствием прихожан, служащих и поющих почти всегда было больше, чем молящихся. В Челябинске я привык к прямо противоположной ситуации: в праздники в нашей единственной церкви было так много народа, что было невозможно даже перекреститься. Причина этого – трагедия русской общины в Латвии. До присоединения Латвии к СССР русские составляли около 12% населения независимого государства. Русские, проживавшие в Латвии, были противниками большевизма, и поэтому практически все они были истреблены коммунистами - новыми хозяевами Прибалтики. Послевоенные переселенцы, составляющие большинство русских, проживающих ныне в Латвии, были продуктомсоветской власти: военными, КГБшниками и т.п., т.е. неверующими. И именно этим фактом объясняется пустота рижских патриархийных храмов.

В то время рижским патриархийным архиереем был митрополит Леонид, в своей мирской жизни он был врачом, во время войны занимал должность начальника военного госпиталя. В 1982 году он был уже довольно пожилым человеком, но достаточно часто служил, и что меня поразило, часто сам читал каноны на утрене. Ему ставили на кафедру аналой, и он читал все положенные каноны из Октоиха и Минеи.

Ирина познакомила меня с духовником её семьи иеромонахом Виктором Пьянковым, он был настоятелем одного из рижских храмов, в сожалению, я не помню как назывался этот небольшой деревянный храм, находившийся в районе Риги под назваянием Межапаркс. Отец Виктор был родом из г. Первоуральска, Свердловской области, т.е. был моим земляком. Сам храм находился на краю лесного массива, собственно Межапаркс переводится на русский язык как "Лесной парк".

Отец Виктор крестил меня полуподпольно в своём храме в день празднования в честь Тихвинской иконы Божией Матери (26 июня ст.ст.) 1983 года. Это было вечером, в храме мы были с ним вдвоём, была ещё пожилая женщина-сторож, которая приготовила воду для крещения. Это был незабываемый день, собственно в этом был для меня главный смысл этого года, значительную часть которого я провёл в Риге. Отец Виктор сказал мне, чтобы я готовился причащаться в предстоящий праздник Св. Апостолов Петра и Павла. Утром в праздник я пришёл в храм, а храм закрыт, от пришедших на богослужение людей я узнал, что накануне отец Виктор попал в автомобильную аварию, а он был большим любителем лихой езды, и сломал руку. Я причастился первый раз в этот же день в другом храме - Св. Александра Невского на главной улице Риги, которая называлась до 1917 года Елизаветинской, в независимой Латвии – Бривибас (Свободы), при советской власти – им. Ленина, а сейчас – снова Бривибас. Интересна дальнейшая судьба иеромонаха Виктора. Незадолго до смерти патриарха Пимена он был рукоположен во епископа Тапаского, викария Таллинской епархии, узнав об этом, я написал ему письмо. Он мне ответил, приглашал в Ленинград, где он жил при своём патроне митрополите Алексии Рёдигере. Когда последний стал новым патриархом, епископ Виктор с титулом епископа Подольского, викария Московской епархии, возглавил ХОЗУ МП, потом он как-то быстро исчез из календарей МП, причина этого мне неизвестна, да я особо этим и не интересовался.

Среди моих рижских родственников и знакомых было много католиков, и я не чувствовал себя совсем чужим и в католических храмах Риги. При этом я всегда идентифицировал себя именно русским и православным. Большая часть латышей исповедует Лютеранство, и лютеранские церкви численно преобладают в Риге, но в них я не заходил. Причём католические храмы чётко различались по национальному признаку. Те церкви, которые посещали поляки, были чем-то похожи на русские - те же бабушки в платочках, нищие на паперти, какая-то удивительно домашняя обстановка. Ничего подобного не было в латышских церквях, казалось, от них веет холодом и чопорностью. В Риге в те годы служили ещё старую "тридентскую" мессу на латинском языке, лицом на Восток. Богослужение производило очень сильное эмоциональное впечатление, хотя я не понимал почти ничего. По сравнению со старой мессой современная латинская месса, которая служится на современных языкахи лицом к народу, производит весьма убогое впечатление. Католики и протестанты не понимают очевидного факта, что люди приходят в церковь не для того, чтобы видеть там реалии повседневной жизни, а чтобы войти в иной мир, в иную духовную реальность. Поэтому литургическим реформаторам из мiрового православия следует очень хорошо подумать, прежде чем ломать весь тысячелетний строй Византийской Литургии, в самом широком понимании этого слова. Как бы не получилось также как у католиков после литургических реформ II Ватиканского собора.

Что касается моих впечатлений о тогдашней жизни в Риге, а я трижды ездил в Ригу за этот год, мне показалось, что этот город разделён невидимой стеной на две почти равные части. С одной стороны – латыши, с другой – все остальные, т.е. русские, евреи, поляки, украинцы, белорусы, одним словомте, кого сейчас объединяют под ообщим наименованием – русскоязычные. Эти две общины практически не общались. В институтах были русские и латышские факультеты. В Риге очень принято ходить в кафе, рестораны, и там тоже чувствовалась сегрегация. Были кафе для латышей и для русских, в широком смысле этого слова. Конечно, там не было табличек наподобие "Forwhitesonly", но все всё знали и понимали. Постоянно возникали перепалки в транспорте, конечно, дело не доходило до драк, сказывался темперамент местного населения, но ощущение разделённости и взаимной неприязни двух общин было очень сильным.

Наши отношения с Ириной переросли в весьма значительную привязанность, и мы даже думали о браке. Кстати, моя бабушка была категорически против этого. Меня тоже беспокоило, как я буду жить в этом разделённом городе, как мне устроиться на работу без знания латышского языка. Когда Ирина с матерью хотели скрыть от меня нечто из разговора, они переходили на латышский язык. Мне, естественно, это очень не нравилось. Но с Божией помощью ситуация разрешилась довольно быстро и радикально. Ира влюбилась в одного рижского еврейского мальчика, с родственниками которого она уехала в Израиль в первые годы латвийской независимости. И слава Богу, когда я узнал об этом, то испытал значительное облегчение. Позже я понял, что ожидало бы меня в независимой Латвии с её почти нацистскими расовыми (национальными и языковыми) законами. Я благодарен Ирине за то, что она помогла мне разрешить проблему с крещением, что мне было бы очень трудно сделать в Челябинске в те годы.Я ни о чём не сожалею. Слава Богу за всё!

III. МИНСК (1986).

Собственно в Минске я пробыл всего четыре месяца: с сентября по декабрь 1986 года, но это был очень важный этап в моём духовном развитии, своего рода переходный период.

Предыстория моей поездки в столицу Советской Белоруссии такова. Как я уже упоминал, в августе 1983 года, после окончания института, я поступил в одногодичную интернатуру по терапии в Челябинскую областную больницу. Соответственно с 1 сентября следующего, 1984, года я вышел на работу в должности врача-ординатора кардиологического отделения Областной больницы. По тем временам это было очень хорошее распределение, я был хорошим студентом и определённую роль в моей судьбе сыграл профессор Пётр Демьянович Синицин, который заведовал кафедрой терапии, расположенной на базе Областной больницы. В феврале 1986 года случился довольно резкий поворот в моей врачебной карьере – меня переводят врачом-ординатором в эндокринологическое отделение. Никто особо не интересовался моим мнением, просто в эндокринологическом отделении сложилась очень трудная кадровая ситуация, поэтому было решено заполнить мною образовавшуюся брешь, т.к. я был ещё достаточно молодым, чтобы переучиться на другую специальность. Чтобы я быстрее освоил эндокринологию, меня решили отправить на учёбу в Минск, в Белорусский институт усовершенствования врачей. Почему именно в Минск? Всё очень просто. Кафедрой эндокринологии в Минске заведовала профессор Елена Алексеевна Холодова, которая ранее работала в Челябинской областной больнице. Поэтому у челябинских эндокринологов появилась возможность учиться в Минске.

Я прилетел в Минск 2 сентября 1986 года, оказалось, что в нашей группе было ещё два эндокринолога из Челябинска, мои очень хорошие знакомые. Это было как раз в год Чернобыльской катастрофы, но в то время её масштабы усиленно скрывались, поэтому мы очень хорошо проводили там время. Мы даже ездили в Вильнюс, Киев, где повели 3 дня, в Мир и Несвиж. Везде у меня была своя программа, отличная от программы моих коллег. В Вильнюсе я был в Свято-Духовом монастыре, приложился к мощам Святых Виленских Мучеников: Антония, Иоанна и Евстафия, тогда рака с мощами находилась в пещере под главным алтарём храма. В Киеве я поехал на экскурсию в Лавру. В те годы там был музей, но всё равно нетленные мощи преподобных производили неизгладимое впечатление. Мы ездили также на экскурсию в Несвиж, маленький белорусский городок с великим историческим прошлым – ранее он был центромвладений князей Радзивиллов. Очень хорош костел, построенный одним из князей Радзивиллов, который первым перешёлиз кальвинизма в римскую веру под влиянием иезуитов. В память об этом событии он построил в своей столице костёл, который является точной копией главного иезуитского храма - римской церкви "Иль Джезу". Мы были в Несвиже в воскресный день. В огромном, но почти пустом храме служили мессу, причём уже по-новому, лицом к народу и на польском языке. Так я впервые увидел "новую" мессу. Мне очень понравился Львов – настоящий европейский город, даже ещё более европейский, чем Рига. Вильнюс имеет уж очень провинциальный вид. Во Львове я слушал вечерню в соборе Св. Юра, тогда ещё патриархийном. Но служба там очень отличалась от привычной для меня православной.

В Минске я пробыл четыре месяца, именно столько продолжалось моё обучение. В то время там было всего два православных храма: кафедральный собор Св. Духа и небольшой, но очень уютный храм Св. Александра Невского на старом кладбище в самом центре города. В кафедральном соборе, перестроенном из костёла, находилась очень почитаемая Минская икона Божией Матери, к ней всё время прикладывались верующие, там же находились мощи преп. Софии Слуцкой. Я начал регулярно посещать богослужения: всенощную в субботу, Литургию в воскресенье и молебен с акафистом в воскресенье вечером. Меня поразили вечерни с акафистом, которые служились вечером в воскресенье. Попеременно через неделю служились нараспев акафисты Иисусу Сладчайшему и Божией Матери "Взбранной Воеводе…". Пел весь народ, в Челябинске такой практики не было. После вечерни говорилась довольно пространная и содержательная проповедь, которая при отсутствии какой-либо церковной литературы, способствовала богословскому просвещению народа. Именно в это время я понял, что воскресный день только тогда можно считать проведенным достойно, если проведёшь большую его часть в церкви. С этого времени я уже не представлял себе, как можно пропустить воскресное богослужение. Минский архиерей митрополит Филарет служил очень редко. Мне кажется, за четыре месяца я был только на одной его службе, меня неприятно удивила его проповедь, он говорил о своей работе на очередном экуменическом мероприятии, о необходимости сокращения постов, о разрешении второбрачия духовенства, т.е. о том, что было совершенно неинтересно его слушателям. Эта архиерейская проповедь произвела на меня очень тягостное впечатление. Одна из сотрудниц кафедры эндокринологии, где я проходил обучение, узнав, что я бываю в соборе, сказала мне: "Не ходи больше в собор, там всех присутствующих снимают на фотоплёнку, я сама видела эти снимки, когда работала в горкоме комсомола". Но я решил, что в Минске я – человек временный, скоро уеду домой, поэтому бояться белорусских комсомольцев и КГБшников мне не нужно. 30 декабря я уехал из Минска, и на следующий день я был уже дома.

Ещё до моей поездки в Минск у меня состоялась продолжительная беседа с заведующей эндокринологическим отделением Областной больницы Тамарой Сергеевной Сморкаловой, моим учителем в этой области медицины. Она доверительно мне сообщила, что из-за конфликта с главным врачом (всё тем же Гроссманом) она уходит на работу в другую больницу, и будет рекомендовать меня на своё место. Сейчас Тамара Сергеевна после неудачной нейрохирургической операции практически не может ходить, и я обычно раз в месяц навещаю её и причащаю Св. Христовых Таин. Мне, конечно, польстило подобное предложение, но оказалось, что на это место есть другие претенденты. Таковым была Софа Давидовна Пугач, тоже врач отделения. Медицина ей никак не давалась, хотя она уже давно работала врачом и была кандидатом медицинских наук. От таких врачей как Софа больным больше вреда, чем пользы. Вообще она была очень колоритной дамой. Высокая, худая, страшная как четыре подвала, она носила всегда чуть приспущенные чулки, никогда не причёсывалась. Даже Гроссман долго не решался назначить её заведующей отделением, хотя он всегда на руководящих постах в больнице предпочитал иметь своих соплеменников. Вопрос о заведующем не решался почти полгода, Софа было и.о., но в конце концов она стала заведующей. В то время я воспринимал это как величайшую трагедию в своей жизни. Казалось, что так удачно складывавшаяся карьера, вдруг обрушилась в самом начале. Тогда я ещё был, по-видимому, плохим христианином, больше надеялся на себя, на людей, а надо было надеяться только на Бога.

Но работать под софиным руководством было действительно невозможно, она считала меня своим конкурентом, по поводу каждого больного у нас возникали конфликты, поэтому я решил подыскивать себе другое место работы. Кстати, Софа недолго проработала заведующей, года через 2 она уехала к родственникам в Америку, сейчас живёт в Хьюстоне, работает медсестрой. У меня были некоторые варианты, но вдруг возник очень неожиданный. Мне предложили поехать в аспирантуру в Харьков. Перспектива куда более заманчивая, чем заведование отделением в Областной больнице. Гроссман не хотел меня отпускать, но правда была на моей стороне, я уже отработал после интернатуры 3 года, поэтому никто не мог меня удержать. Прощай, Софа, прощай Областная больница, прощай, Гроссман! Здравствуй, Харьков!

IV. ХАРЬКОВ (1987-1990).

1. Экзамены.

Как я попал в Харьков? Дело в том, что в 1981 году в Челябинске открылся Уральский институт усовершенствования врачей. В системе медицинского образования существует несколько высших учебных заведений, предназначенных для последипломного обученияврачей, т.е. лиц, уже имеющих диплом о высшем медицинском образовании. Первое учебное заведение такого рода было создано ещё во второй половинеXIX века в Санкт-Петербурге – Клинический институт великой княгини Елены Павловны. До распада СССР вся система последипломного медицинского образования находилась в ведении союзного Министерства здравоохранения. Союзное министерство выделило новообразованному Институту усовершенствования врачей в Челябинске несколько мест в так называемую "целевую" очную аспирантуру по целому ряду медицинских специальностей, в том числе и по моей – "внутренние болезни". По окончании аспирантуры и после защиты кандидатской диссертации мы по распределению того же союзного министерства должны были вернуться в Челябинск, чтобы приступить к преподавательской работе на кафедрах института усовершенствования врачей. Забегая вперёд, могу сказать, что в Челябинск вернулись очень немногие, большинство предпочло остаться в более цивилизованных городах, чем Челябинск.

Аспирантов направляли в 3 города, где также существовали институты усовершенствования врачей – в Москву, Санкт-Петербург и Харьков. В Харькове был Украинский институт усовершенствования врачей, который существовал там ещё с тех времён, когда Харьков был столицей Украины.

В силу своей гнусности Софа сделала всё, что было в её силах, чтобы помешать моей поездке в Харьков, но у неё ничего не получилось. Дело в том, что поступающим в аспирантуру был положен оплачиваемый отпуск по основному месту работы. Софа пыталась сделать так, чтобы мне его не дали. По этому поводу мне пришлось даже наорать на неё в присутствии почти всех сотрудников отделения, и сказать всё, что я о ней думаю, или почти всё. Со мной это бывает крайне редко, поэтому она не ожидала такого развития событий, кроме того, она была ещё и очень труслива. Наблюдавшая за нашей перепалкой Нелли Антоновна Фадеева, бывшая заведующая отделением, в то время – сотрудник кафедры мединститута сказала: "Софа, ты здесь не права!", после этого Софа быстро успокоилась и подписала моё заявление.

Не очень приятный разговор состоялся у меня и с профессором Петром Демьяновичем Синициным, который способствовал моему весьма удачному распределению в Областную больницу. Я даже пытался писать под его руководством диссертацию, что-то на предмет артериальной гипертензии, но аспирантура открывала передо мной значительно более солидные перспективы. Профессор пригласил меня на беседу и с некоторой обидой сказал: "Я для Вас оказался лишь ступенью ракеты, когда во мне нужда отпала, Вы меня отбросили!". Для меня такое заявление было неожиданным, но я уже сделал свой выбор, и обратной дороги не было. Время доказало мою правоту. В последующем у меня были очень хорошие отношения с Петром Демьяновичем до его смерти в октябре 2005 года.

Впервые я появился в Харькове в начале июня 1987 года. Нужно было сдавать вступительные экзамены в аспирантуру. Формально существовал конкурс, но уже изначально было известно, что я поступлю., т.к. меня направило Министерство. Мне сразу очень понравился этот прекрасный южный город, везде цветы, тенистые аллеи в парках, красивые старинные здания. Всё говорило о том, что это город с большими культурными традициями, и это несмотря на то, что Харьков – крупный промышленный центр с огромным количеством заводов. Никакого сравнения с моим родным Челябинском, причём причина этого отличия была и остаётся не только в более мягком климате, а в целом комплексе социо-культурных различий между двумя городами.

Самолёт прилетел в Харьков достаточно поздно, уже смеркалось, пока я добрался до общежития, стало уже совсем темно. Подхожу к двери комнаты, где мне предстояло провести почти две недели, заперто. Стучу, слышу какое-то шевеление, затем открывается дверь в тёмную комнату, и я вижу силуэт голого юного доктора, который пытается делать сразу три дела: открывает дверь, натягивает плавки, при этом пытается заправить в узкие плавки свой орган размножения, находящийся практически в полной боевой готовности. Оказалось, что он расположился в общей комнате на четырёх человек со своей подругой и собирался провести незабываемую ночь, а я ему помешал. Приезжающие на циклы последипломного обучения врачи обоего пола, в обыденной жизни отягощённые жёнами, мужьями и детьми, обычно очень весело проводят время во время обязательной для врача учёбы. Мне стало как-то очень неловко, я просто готов был сквозь землю провалиться, но мой коллега проявил удивительный в этой ситуации такт, оделся, оставил меня ночевать в комнате и ушёл куда-то со своей подругой. Потом мы с ним познакомились, он оказался хорошим весёлым парнем, гинекологом откуда-то с западной Украины.

Когда я приезжал в незнакомый мне город, то первым делом начинал поиск православных храмов. В Харькове я их обнаружил достаточно много. Конечно впечатлил меня огромный кафедральный Благовещенский собор, построенный в византийском стиле, главным духовным сокровищем которого были мощи двух святителей: Мелетия, архиепископа Харьковского и Афанасия, патриарха Константинопольского, последний восседал в кресле, чуть наклонившись вперёд, какбудто живой. Как объяснялось в надписи рядом с мощами, именно таковым был обычай погребения константинопольских патриархов. Патриарх Афанасий Пателарий умер на обратном пути из Москвы в Константинополь во времена патриарха Никона. Церковные бабушки называли его "Ахванасий сидящий". Почему-то пожилые украинцы не выговаривают звук "ф", и произносят его как "хв". В этом же соборе находился древний список очень почитаемой в Харькове Озерянской иконы Божией Матери, обретённой в Озерянке, селении, расположенном неподалёку от Харькова.Над Царскими вратами главного алтаря собора находится в специальном медальоне икона Божией Матери, которая официально считается Озерянской. В конце праздничных служб: после 1-го часа вечером и по отпусте поздней Литургии, икона с помощью специального устройства спускается вниз для поклонения. При пении "Под Твою милость прибегаем, Богородице Дево,..." к ней прикладывается архиерей, служащее духовенство. Затем икону чуть приподнимают, духовенство Царскими вратами входит в алтарь, закрываются Царские врата, после чего к иконе прикладываются миряне. Как объяснил мне чуть позже мой харьковский знакомый Толя Овчаренко, подлинная Озерянская икона пропала во время революции, и сейчас для поклонения предлагается список Почаевской иконы, и сам этот обычай со спусканием иконы является почаевским по своему происхождению. Но в соборе имеется и древний список Озерянской иконы 17-18-го века, который находится слева от главного алтаря, который пользуется у харьковчан значительно меньшей популярностью, чем у жителей Минска Минская икона Божией Матери. Я сразу же обратил внимание, на то, что в соборе очень плохая акустика, ектении и возгласы были отчётливо слышны лишь вблизи от солеи.

Я приехал в Харьков поздно вечером в четверг накануне Пятидесятницы, все экзамены были назначены на следующую неделю, и у меня оказалось довольно много свободного времени. На вечернем богослужении накануне Вселенской родительской субботы я был в кафедральном соборе, была архиерейская служба, служил архиепископ Ириней, который в последующем сыграл определённую роль в моей жизни. Во время этого богослужения я отметил ряд отличий от челябинских и рижских богослужебных обычаев - заупокойную службу накануне Троицы служили в чёрных облачениях, чего никогда не было в Челябинске. В последующем я обратил внимание ещё на одно бросавшееся в глаза отличие – на великом входе во время Литургии священник прикасался дном потира к головам верующих, все стремились прикоснуться головой к потиру, что создавало изрядную толчею у солеи. Сначала я не подходил к солее для участия в этом непривычном для меня обряде, но на меня зашикали церковные бабушки, и я стал следовать их примеру. Харьковчане очень дорожат этим обычаем, считают, что при этом исцеляются бесноватые. Видимо, бабушки-старушки приняли меня за бесноватого, не желающего исцелиться. Ещё одно существенное отличие, о котором я узнал позже, заключалось в том, что на Радоницу заупокойную службу совершали не во вторник, а в понедельник.

На всенощной накануне Троицы и на Литургии в самый день праздника я был в Трёхсвятительской церкви, которую называют обычно Гольберовской, в память о построившем её банкире или фабриканте, крестившемся еврее. Существует предание, за достоверность которого я не могу поручиться, что парализованного сына этого харьковского богача исцелил Св. Иоанн Кронштадтский во время посещения Харькова, что и послужило причиной обращения его самого и всей его семьи в Православие. Эта церковь построена в древнерусском стиле, как обычно строили на рубеже XIX и XX веков.Церковь была бесстолпной, т.е. внутри не было привычных четырёх колонн, поддерживающих свод и центральный купол, поэтому внутри было очень просторно и светло. В нижнем – Покровском, храме ранее служили по старым, дониконовским, книгам единоверцы.

На следующей неделе был первый из экзаменов, по терапии, достаточно формальный, принимал его мой будущий научный руководитель – профессор Анатолий Георгиевич Опарин, которому я очень многим обязан. На мой вопрос, каково научное направление кафедры, на которой мне предстояло работать 3 года, он ответил – фармакотерапия язвенной болезни, иными словами, специализацией кафедры была гастроэнтерология, т.е. болезни органов пищеварения, чем мне никогда не приходилось заниматься, но чем я до сих пор занимаюсь уже почти 20 лет.

В этот же день на экзамене я познакомился со своим "подельником", как он сам себя называл, Вячеславом Леонидовичем Дмитриевым, вместе с которым мне предстояло три предстоящих года учиться в аспирантуре на одной кафедре. Сейчас он известный в Челябинске кардиолог, доктор медицинских наук, убелённый благородной сединой профессор, а тогда -такой же, как и я аспирант. Он был старше меня на 8 лет, к тому времени он уже имел несравнимый с моим жизненный опыт – служба в армии, работа кардиологом на скорой, в реанимации инфарктного отделения больницы скорой помощи, преподавание на кафедре фармакологии в Челябинском медицинском институте, кроме того, к тому времени он был уже дважды женат, был отцом двух детей и т.п. Поэтому в нашей микрогруппе, состоявшей из нас двоих, он сразу же стал безусловным лидером, чему я, имея весьма покладистый характер, особо и не сопротивлялся.

Мы с ним как-то быстро подружились, сразу после экзамена пошли гулять по городу, в то время административный корпус Украинского института усовершенствования врачей находился в самом центре Харькова, на улице Артёма, потом долго сидели на лавочке в парке Шевченко, обедали в знаменитой вареничной на Сумской и много-много говорили на разные темы. Оказалось, что наши взгляды во многом совпадают, несмотря на все различия в нашем жизненном опыте. У нас было много свободного времени для прогулок и разговоров.

Мне предстояло сдать ещё два экзамена – историю КПСС и английский язык. Слава уже сдал кандидатский минимум по этим предметам, и это ему зачли как вступительные экзамены. Я пытался готовиться к предстоящим экзаменам, особенно по истории КПСС. В библиотеке Челябинской областной больницы я взял учебник по этому предмету серого беспросветного цвета, который своими размерами напоминал два сложенных вместе кирпича. Мои ровесники должны помнить этот учебник, именно по нему преподавали этот жизненно необходимый предмет в советских ВУЗах.

Сидя на балконе комнаты общежития, я пытался читать всю эту муть голубую, но скоро оставил это совершенно бесполезное занятие. Тем более что мои соседи всячески старались меня отвлечь от моих великих дел. Кроме моего первого знакомого, гинеколога, с которым я познакомился при вышеописанных интересных обстоятельствах, там ещё был уролог Жора из Одессы, который очень колоритно говорил именно так, как изображают одесситов в анекдотах. Рассказывал он в основном о своих амурных похождениях. Кроме этих двух, там был ещё один парень, санитарный врач из Нижневартовска. Все мы были примерно одного возраста и темперамента. Когда они учились, я не знаю, в основном я видел, как они развлекались. Жорахвалил харьковское пиво, на самом деле очень неплохое, во всяком случае, по сравнению с челябинским. Мы его довольно много пили целыми вечерами, сидя в одних трусах в нашей довольно обшарпанной комнате, т.к. было уже очень жарко. Их типичный мужицкий трёп за пивом (о бабах, о футболе, о советской власти, о перестройке) очень отличался от наших серьёзных разговоров во время прогулок по Харькову со Славой Дмитриевым.

Однажды я предложил "подельнику" Славе зайти в собор, мы как раз проходили мимо. До этого я ему не говорил о моей вере. Был субботний вечер накануне Недели Всех Святых, в это время в соборе служили всенощную, когда мы вошли, хор пел стихиры на "Господи, воззвах...". Простояли мы там недолго, Слава всегда говорил, что он не может долго стоять в церкви из-за болезни ног. Когда мы вышли на улицу, он мне сказал мне: "Теперь я всё понял, ты здесь уже был". Он мне рассказал о том, что у него был прадед, священник в одном из сёл Челябинской области, который был расстрелян в 30-х годах. Он тоже считал себя верующим, но в церковь не ходил и таинств не принимал, к сожалению, до сегодняшнего дня ничего не изменилось.

Многих неверующих и маловерующих врачей, в том числе и моего "подельника", смущает, что всех причащают одной лжицей. На это, став священником,я обычно говорю: "Вы ещё не знаете, что происходит дальше. Священник после службы в алтаре этой же ложкой потребляет всё содержимое Чаши, и ни один из священников не умер от какого-нибудь инфекционного заболевания, всё больше умирают от осложнений сахарного диабета, инфарктов и инсультов". Узнав об этом, мои собеседники обычно замолкают, и больше не задают глупых вопросов.

Английский я сдал без проблем, меня лишь спросили, не закончил ли я шестую школу. Это была английская школа в Харькове и единственная в то время в городе школа, где преподавание велось на украинском языке, в нагрузку к английскому.

А вот с историей КПСС было не столь гладко. Мне попался вопрос по ХХ съезду, всё, что я помнил о нём, так это знаменитое выступление на нём Хрущёва. Оказалось, что там обсуждались и другие вопросы, но я этого не знал, т.к. вместо изучения истории ленинской партии пил пиво и вёл высоко- (и не очень) интеллектуальные беседы. Но оказалось, что большой трагедии в этом не было, ведь я был целевым аспирантом, и меня обязаны были принять, что и произошло вскоре. И я стал очным целевым аспирантом кафедры терапии №3 Украинского института усовершенствования врачей. Пришла пора возвращаться в Челябинск, занятия в аспирантуре должны были начаться только 1 октября 1987 года, а на дворе ещё цветёт харьковский июнь. Пообедав напоследок в ставшей такой любимой вареничной на Сумской, бросив прощальный взгляд на уходящую вниз Сумскую и на золотой купол колокольни Успенского, бывшего кафедрального, собора, чтобы получше запомнить этот прекрасный вид, я поехал в аэропорт на челябинский рейс.

2. Вживание в образ. Новые реалии-1.

Быстро пролетели два последних месяца моей работы в Челябинской областной больнице. Особенно отрадным было то, что Софа ушла в отпуск, а в отделении я остался за заведующего, моим единственным сотрудником был Боря Левит, сын очень известного в те годы эндокринолога -доктора медицинских наук Иосифа Давидовича Левита. С Борисом у нас были очень хорошие отношения, главное, что нас объединяло, была ненависть к Софе, которая и ему очень досаждала. Всех тяжёлых и неясных больных мы консультировали у Левита-папы, который нам никогда в этом не отказывал. Как всегда летом, в отпускной период, работы было много, приходилось часто дежурить, но мысленно я уже был в Харькове. Казалось, вскоре начнётся совсем другая, интересная и более содержательнаяжизнь. Мой будущий шеф, профессор Опарин, дал мне и Славе Дмитриеву задание изучить ряд основополагающих монографий по язвенной болезни, чтобы, как говориться, "въехать" в эту проблему, тем более что я этимранее прицельно не занимался. Не знаю как мой подельник, но я довольно много жаркого летнего времени провёл в полупустых залах Челябинской публичной библиотеки, изучая и конспектируя наших корифеев гастроэнтерологии, мнения которых часто противоречили одно другому. Постепенно я начал кое-что понимать в этой достаточно сложной и актуальной медицинской проблеме, но именно кое-что и не более того. Особенно хорошо я понимаю это сейчас, когда передо мной прошли уже тысячи больных язвенной болезнью, и я почти 15 лет читаю лекции и провожу занятия с врачами по этой теме.

В конце августа 1987 года яушёл в отпуск, а затем уволился из Областной больницы. Ещё четыре года назад я не мог бы себе и представить, что моя работа под чутким руководством злобного дедушки Гроссмана так быстро закончится. Я пытался заставитьпожалеть себя за столь радикальный разрыв с прошлым, но почему-то чувства жалости к себе за этот поступок не возникало. Чуть позже я понял, что наша жизнь состоит из нескольких последовательных этапов, которые сменяют друг друга, поэтому с прошлым нужно расставаться без всякого сожаления, чтобы не превратиться подобно лотовой жене в соляной столб. Если даже волос с нашей головы не упадёт без воли Божией, то, что уже говорить о куда более значимых событиях в нашей жизни.

21(8) сентября1987 года на Литургии в день Рождества Пресвятой Богородицы я исповедался отцу Севастиану, причастился Св. Таин. Причастников было всего 5-6 человек, не более, обычная картина в праздники, хотя народу было довольно много. Я попросил благословения отца Севастиана на дорогу и на учёбу в аспирантуре, он очень этим заинтересовался, подробно расспросил меня обо всём, т.к. исповедников, несмотря на двунадесятый праздник, было очень мало, и благословил меня, пожелав успехов.

И вот я снова в Харькове. Мы вместе со Славой Дмитриевым прилетели в Харьков в первых числах октября 1987 года, занятия в аспирантуре, как я уже говорил, начинались 1 октября. Кстати, в то время добираться из Челябинска в Харьков было удобнее всего на самолёте, в те годы был прямой рейс Харьков-Челябинск, 3 часа в полёте, и ты на месте. На поезде (в дороге 2 суток) мы ездили лишьиз соображений экономии средств и зимой, когда в Харькове часто бывает очень неустойчивая погода. Сейчас всё это в прошлом.

Нас поселили в общежитии, наш шеф постарался, чтобы нам дали каждому по комнате в отдельном блоке. Это было не то общежитие, в котором я жил, сдавая вступительные экзамены. Это было поменьше, потише и поуютнее, т.к. там жили в основном терапевты, люди более спокойные и не столь жадные до развлечений, чем врачи хирургических специальностей. Новое общежитие находилось недалеко от старого на Салтовке, так назывался район Харькова, где я прожил более трёх лет.

Вживание в новый для меня образ аспиранта было не таким уж лёгким. В Челябинской областной больнице я был штатным сотрудником больницы, меня уже хорошо знали коллеги, у меня был определённый авторитет, а в Харькове всё пришлось начинать с начала. В медицинской среде существует некоторое предубеждение по отношению к аспирантам, причём небезосновательное. Считается, что в аспирантуру попадают лишь дети профессоров, партийных работников, а сейчас – богатых людей. Это на самом деле не лишено смысла. Кроме того, считается, что аспиранты не интересуются медициной, т.е. непосредственной работой с больными, а имеют своей целью лишь написание диссертации с последующей относительно безбедной и беззаботной карьерой преподавателя высшего учебного заведения. В советские времена это действительно было именно так, сейчас многое поменялось, хотя работа в медицинских высших учебных заведениях в целом в денежном смысле более выгодна, чемработа рядового практического врача. А ведь крупными медицинскими администраторами, благосостояние которых значительно превосходит средне-врачебный уровень, становятся единицы.

Итак, нам со Славой предстояло вновь зарабатывать свой врачебный авторитет. И достаточно скоро наши харьковские коллеги поняли, что мы тоже что-то собой представляем и не хуже, а даже намного лучше их разбираемся в медицине. Дело в том, что среди жителей столиц и крупных центров западной части современной России и бывшего СССР бытует мнение, что к востоку от их городов живут какие-то придурки, а выражение: "он (или она) с Урала" стало нарицательным. Вообще жители западной части России не дифференцируют Урал и Сибирь, для них Челябинск находится уже в Сибири. Тогда как для жителей Урала и Сибири, особенно для людей старшего поколения, Россия начинается лишь на западных склонах Уральского хребта, и никак не восточнее. Можно слышать такое: "Вопрос: Откуда он приехал в Челябинск? Ответ: То ли из Тулы, то ли из Воронежа, откуда-то из России". Даже наш шеф, профессор Опарин, образованнейшийчеловек, и тот говорил: "Когда стою на вокзале, и вижу поезда, идущие на восток, то думаю, что там живут несчастнейшие люди". Поэтому к нам харьковские врачи относились сначала несколько свысока, но мы им быстро доказали, что их предубеждения ни на чём не основаны. Мы в Челябинске прошли очень хорошую клиническую школу, поэтому во многих конкретных клинических ситуациях мы были на голову выше наших харьковских коллег. И в целом уровень челябинской медицины был ничуть не ниже, чем харьковской.

Вообще врачебные коллективы представляют собой достаточно жёстко структурированные иерархические образования, особенно это относитсяк т.н. клиникам, т.е. больницам, на базе которых работают кафедры медицинских академий. Причём порядки там не лучше армейских, всё строится на принципе "яначальник, тыдурак; ты начальник, ядурак". В Челябинске мы были сотрудниками больницы, поэтому сотрудники кафедр с их сложными иерархическими взаимоотношениями существовали для нас почти в параллельном мире. Мы лишь со стороны наблюдали каким почтением окружён профессор и доценты, как младшие сотрудники кафедры стремятся выполнить их поручения, какими церемониями было окружено профессорское чаепитие в перерыве на лекции. Когда профессор Синицин "изволили кушать чай" во время перерыва на лекции, доценты сидели, ассистенты, аспиранты и клинические ординаторы почтительно стояли и развлекали профессора светской беседой, причём профессор с чаем кушал печенье только домашней выпечки, и поэтому клинические ординаторы по очереди пекли печенье и т.п. Откуда я всё это знаю, просто эта чайная церемония регулярно проходила в дни профессорских лекций в ординаторской эндокринологического отделения, где я работал последние 2 года в Областной больнице, а лекционный зал находился на одном этаже с нашим отделением. А сейчас мы сами стали сотрудниками кафедры и заняли своё, достаточно невысокое место, в этой иерархической системе. Порядки на нашей харьковской кафедре были куда более либеральными, чем в Челябинске, но всё равнонекоторые элементы этой своеобразной "дедовщины" существовали. Слава переживал это очень болезненно, а я был помоложе и относился к этому спокойнее.

Профессор Опарин был большой либерал, а вот его правая рука – доцент Людмила Васильевна Капустина поначалу пыталась всегда указать нам на наше место. Правда, не всегда это у неё получалось. Это была очень колоритная еврейка в самом хорошем смысле этого слова, отец и муж у неё были русскими, но мама – типичная "дщерь Сиона", а мамина дочь имела все внешние отличительные черты своей нации. Слава Дмитриев придумал ей кличку, которая сохранялась за ней даже после того, как мы уехали из Харькова. Он назвал её "мама Кфирь". Она при общении с нами часто повторяла две фразы: "Вы должны слушаться меня, как родную маму!" и "Не будите во мне льва!" Отсюда и получилось "мама Кфирь". Не знаю, на самом ли деле на иврите лев будет "кфир", но мягкий знак появился лишь для указания на женский пол и придания несколько большего благозвучия этому слову для носителей русского языка. Она считала себя лучшим кардиологом всех времён и народов, но оказалось, что Слава разбирается в этом разделе внутренних болезней лучше, чем сама мама Кфирь. Я тоже показал себя не последним идиотом в медицине, и у неё хватило мужества признать нас неплохими специалистами, ничуть не худшими, чем она сама. После этого мы стали с нашей харьковской мамочкой большими друзьями, и она всегда ставила в пример другим юным сотрудникам кафедры "мальчиков из Челябинска", хотя старшему из "мальчиков" было уже под 40 лет.

Теперь мы изнутри узнали жизнь Харькова, очень своеобразного города на просторах бывшего СССР. Как говорят сами харьковчане, Харьков – это хитрый город. Приводят даже такую присказку: "Одесса – мама, Ростов – папа, а Харьков – их сынок родной". Некоторые были более категоричными: "Шо та Одесса, как одна наша Клочковская". Клочковская считается самой "хитрой" улицей в Харькове. Да, отношения между людьми там существенно отличались от привычных нам по Челябинску. Пришлось составить даже небольшой словарик специфических харьковских словечек: сявка (множественное число – сявóта) – хулиган, ампула – стержень для шариковой авторучки, баллон – трёхлитровая банка, седушка – табурет, трусить – трясти, синенькие - баклажаны и т.д. Причём это слова не украинские, а именно харьковские. Или, например, вопрос: "Ты сам живёшь?" Это означает, не женат ли я. Или: "Ты сам дежуришь?", означает, дежурю ли я по больнице один или с ещё одним врачом.

Заранее приготовившись к враждебной реакции украинских националистов, могу ответственно заявить, что Харьков город совершенно неукраинский, а почти на 100% русскоязычный. Все попытки заставить Харьков говорить по-украински в 1930-х годах при Скрыпнике и в 1960-х – при Шелесте, т.е. при коммунистических правителях Украины с выраженным националистическим уклоном, а также при нынешнем "оранжевом" правительстве заканчивались полным фиаско. Если в транспорте кто-то читал газету на украинском языке, то было сразу ясно – этот человек родом с западной Украины. Харьков – это город российско-имперского масштаба, у которого всегда было больше связей с Москвой, чем с Киевом. Собственно это относится и к таким мегаполисам восточной и южной Украины как Донецк, Запорожье, Днепропетровск (родина безумно-оранжевой русофобки Тимошенчихи), Одесса, а более всего к несчастному Крыму, который Хрущёв по пьяному делу подарил Украине. Распад СССР был для жителей этих регионовбольшой неожиданностью, и они несколько растерялись перед натиском галицийских паранойяльных русофобов, но сейчас русскоязычные жители востока и юга Украины всё громче заявляют о своём праве говорить на своём родном, т.е. русском, языке и иметь нормальные отношения с Россией.

Мне приходилось встречать в Харькове выходцев с западной Украины, и я понял одно, что их взгляды и представления требуют скорее психиатрического, а не социологического анализа. Галицийский украинский национализм любовно взращивался правящими кругами Австро-Венгрии, чтобы с его помощью ослабить польское национальное движение в Галиции, что привело к тому, что украинские крестьяне начали вырезать польскую шляхту и интеллигенцию во время восстания в 1848 году. Примерно то же можно сказать и об Украинской Греко-католической церкви (УГКЦ), которая была возрождена практически из полного небытияи спасена от поглощения Православной Церковью и латинскими католиками своим многолетним выдающимся предстоятелем – митрополитом Андреем (польским графом Романом Шептицким), который, по-видимому, действовал при полной поддержке Рима и венского двора. Безусловно, эта церковь имеет право на существование, что усиленно отрицает МП, хотя бы потому, что она существует уже более 400 лет. Конечно, т.н. Львовский собор 1946 г., на каноничности которого продолжает с упорством, достойным лучшего применения, настаивать МП, был делом рук НКВД и его детища и филиала – МП. Но когда самопровозглашённый вопреки воле Рима "патриарх Любомир" тоже говорит об оккупации Украины и Киева при царице Екатерине, остаётся только выразить сожаление, что даже у руководства УГКЦ сохраняется пещерная русофобия. Тем более, что внутри самой УГКЦ ещё не завершился процесс самоидентификации, они до сих пор не могут решить, что им ближе – Рим или Византия, нужны ли им иконостасы или нет и т.д., т.е. противостояние москвофилов и латинофилов, известная реалия начала ХХ века в Галиции, остается ещё вполне актуальным. Мне часто приходилось дискутировать с греко-католиками в Харькове, на нашей кафедре обучался в клинической ординатуре один из них. Сплошные русофобские эмоции типа того, что нужно первым делом разбомбить Троице-Сергиеву Лавру. Всё закачивалось одной-единственной фразой: "Чому мої дiти повиннi розмовляти росiйською мовою?". Всё это произносилось со скоростью курьерского поезда, что является характерной особенностью западного диалекта украинского языка. Я очень удивился, когда узнал, что по официальной статистике УГКЦна Украине их всего 4 миллиона, а я думал, что их по крайней мере раза в 3 больше, не густо для 50-миллионного населения Украины.

Если вообще остановиться на современной религиозно-церковной ситуации на Украине, за которой я продолжаю пристально следить, то она во многом кардинально отличается от российской. Если в России МП всё более превращается в государственную церковь и пытается закрепить официально свою мнимую монополию на Православие, оставаясь таким же придатком государства и спецслужб как до 1917 года, так и в совдепии, то на Украине она является гонимой, несмотря на внушительное количество её епархий и приходов. УПЦ МП усиленно стремится стать полностью независимой от МП, что, по-видимому, достаточно скоро станет реальным фактом. В свою очередь украинские власти усиленно покровительствуют Украинской Православной церкви Киевского патриархата (УПЦ КП), которую возглавляет не менее чем Алексий Рёдигер, одиозный КГБшник и нарушитель монашеских обетов Филарет Денисенко. Другая часть некогда единой УПЦ – Украинская Автокефальная (или как иногда пишут её недруги из МП – "автофекальная") Православная церковь (УАПЦ) находится в состоянии маргинализации и распада. Причиной её создания было неприятие личности Филарета Денисенко в качестве одного из первых лиц неМПшного Православия на Украине Что касается непризнания "мiровым православием" двух последних церковных организаций на Украине, то думаю, что их признание лишь вопрос времени. В "мiровом православии" существует единственный канонический принцип – если некая церковная организация существует достаточно давно и не собирается умирать естественной смертью, то она признаётся вполне каноничной. Так было, например,с признанием Болгарской и Грузинской церкви в ХХ веке и т.д. Упоминавшаяся выше УКГЦ так, по-видимому, и останется национальной галицийской церковью без чёткой самоидентификации, с вечной проблемой выбора между латинством и византинизмом во всех сферах церковной жизни, не изменит ситуации и широко разрекламированный перенос центра УГКЦ из Львова в Киев. Отрадно лишь то, что, по мнению многих экспертов, религиозное законодательство на Украине отличается значительно большим либерализмом, чем в России, т.к. в бывшей братской республике нет такого засилья одной конфессии, как МП в России.

Не могу не остановиться ещё на одной новой тогда для меня реалии – самом украинском языке. Я считаю, что для носителя русского языка не представляет большой проблемы изучить украинский язык, для этого достаточно выучить 30-40 польских слов, которые в украинском языке заменяют соответствующие русские. А так как я их знал, то и особых проблем с украинским языком у меня не было. Кроме того, невооружённым глазом видно, что литературный украинский язык был сформирован под сильнейшим влиянием русского литературного языка, т.к. все сложные слова калькированы с соответствующих русских. Поэтому я начал очень быстро хорошо понимать читать по-украински. Несомненно, что в обозримом будущем украинский язык будет оставаться живым разговорным языком на западе Украины, тогда как живым разговорным языком на востоке и юге будет оставаться русский язык. Это объективная реальность, с которой никогда не справиться ни "оранжевым", ни русофобам другого цвета. Поэтому если Украина хочет сохраниться как единое государство, то единственный выход – это федерализация, от которой Украина только выиграет, а также признание русского в качестве второго государственного языка, каковым он фактически и является в настоящее время. Аналогичных примеров масса – это и положение английского языка в Ирландии, Индии, Пакистане и многих других странах, это и статус французского языка в Канаде. Всё-таки украинцам, особенно западным, надо учиться быть настоящими демократами, а не русофобствующими маньяками. В противном случае у Украины нет будущего в качестве единого демократического европейского государства.

3. Новые реалии-2.

Постепенно проходила наша адаптация к новым для нас реалиям, мне было намного проще, потому что мы были вдвоём со Славой. Вообще я очень плохо приспособлен к повседневной жизни, особенно к тому, что нужно делать руками. Например, Слава врезал мне замок в дверь, используя при этом лишь перочинный нож и отвёртку, т.к. ничего другого у нас с ним не было, прибил полку для книг и помог мне во многих неразрешимых для меня проблемах.

Поначалу мы питались в столовой, но быстро поняли, что с этой еды мы получим большие проблемы с органами пищеварения на всю оставшуюся жизнь. Начали готовить сами, Слава поручил это мне. Мы решили питаться здоровой пищей – преимущественно злаками с добавлением небольшого количества растительного масла и рыбы, полностью исключив из нашего рациона молоко и мясо, ранее опыта самостоятельного приготовления пищи мы не имели. Я купил электроплитку, начал интересоваться у женщин на кафедре и в отделении, как варить рис, гречку, овёс, горох, фасоль и т.д. Все давали разные рецепты, пришлось экспериментировать. Мы питались 2 раза в день – утром и около 3-4 часов дня, не позднее. Я варил кашу, мы её ели с чёрным ржаным хлебом и небольшим количеством подсолнечного масла, которое Слава всегда наливал мне и себе только сам, не разрешая мне этого делать самостоятельно, иногда к этому добавляли ещё и рыбные консервы. Я должен был, сварив кашу и заварив чай, разложить всё по тарелкам, чай (исключительно зелёный) разлить в кружки и поставить всё это остывать, т.к. Слава не любил есть горячее. После того как наша трапеза остывала я звонил Славе по детскому игрушечному телефону на батарейках, который мы провели между нашими комнатами по наружной стене здания, и приглашал его на трапезу. Иногда Слава, в силу одному ему известных причин, запрещал добавлять в кашу подсолнечное масло, а я не могу есть кашу совсем без масла, тогда я наливал масло на дно своей тарелки во время сервировки стола, а потом уже при нём перемешивал его с кашей. Один раз я был уличён в этом обмане, мой подельник обратил внимание на то, что мой овёс (или рис) блестит, он сразу всё понял и сильно ругал меня с использованием хорошо ему знакомой ненормативной лексики. Он всегда говорил: "Меня воспитали улица, казарма и общага", что отнюдь не было преувеличением. Многие из тех, кто знают его сейчас как почтенного и уважаемого профессора, очень удивятся, прочитав эти строки.

В посты мы никогда не ели рыбу, когда это не положено, Слава тоже соблюдал пост вместе со мной, но не по религиозным причинам, просто он считал, что это полезно для здоровья. На первой неделе Великого поста и на Страстной я ел только наш любимый ржаной хлеб и пил кипячёную воду. Один раз во время моей трапезы ко мне пришёл по какому-то делу сосед-узбек (не помню, как его звали на самом деле, но мы его называли Мурза-Карим-Таршир ибн Сина, на труды последнего он постоянно ссылался). Увидев кусок чёрного хлеба и кружку с водой, он испытал некоторый психологический шок, и, решив, что я сильно бедствую, сказал: "Слушай, давай я тебе дам денег, и ты купишь себе нормальную еду". Именно в Харькове я начал соблюдать посты, и понял, что их пищевая составляющая – это самая лёгкая часть поста.

Имели место два почти анекдотических случая, связанных с нашей едой. По воскресеньям на обед мы обычно варили фасоль, замочив её с вечера в воде. Однажды на нашу воскресную трапезу случайно попал клинический ординатор с нашей кафедры Вова Войтенко. Его жена, как все её звали - Валька Войтенчиха, тоже училась в ординатуре на нашей кафедре, куда-то ушла, забыв оставить мужу ключи от их комнаты. Мы предложили Вовке разделить с нами нашу скромную трапезу. Попробовав нашу фасоль, он сказал, что она ещё совсем сырая и её нужно ещё очень долго варить. Надо сказать, что мы со Славой никогда до Харькова не ели фасоль, в Челябинске в те годы это был почти неизвестный продукт, и соответственно не знали, какой она должна быть готовой к употреблению, оказалось, что почти год мы ели недоваренную фасоль, но остались живы. Второй случай связан с кукурузой. Недалеко от нашего общежития, расположенного на самом краю города, мы обнаружили неубранную полоску кукурузы. Был уже октябрь или ноябрь. Мы набрали почти целую сумку початков, принесли домой, положили несколько неошелушенных початков в большую кастрюлю с водой и начали варить. Варили долго, но зёрна всё ещё оставались очень твёрдыми. Опять же к нам зашла наша соседка-молдаванка Серафимовна, у неё на самом деле было такое очень редкое отчество, и спорила нас, что это мы такое варим? Мы ответили – кукурузу. Приподняв крышку, она посмотрела на содержимое кастрюли и с удивлениемспросила: "Что вы собираетесь с этим делать?". Мы ответили – есть. Оказалось, как нам объяснила Серафимовна, люди едят варёную кукурузу исключительно молочной спелости, а нашей можнокормить только свиней. Что ж, век живи, век учись и дураком умрёшь!

Наши харьковские знакомые, по-видимому, считали, что причина наших пищевых ограничений – наша жадность. Мы, конечно, были стеснены в средствах, на аспирантскую стипендию особо не разгуляешься, а дополнительных доходов у нас не было. Но всё равно, не это главное. Что касается круга наших знакомств, то достойно упоминания наше челябинское землячество, т.е. такие же целевые аспиранты, как и мы, всего нас было 7 человек. Из них хотелось бы особо выделить наиболее близких нам двух стоматологов Славку Лазуткина и его друга Алика (Абдуллабея) Абдуллаева, последний был по национальности даргинец, закончил Махачкалинский мед. институт, работал какое-то время в Челябинске, и также как и мы приехал в аспирантуру в Харьков. Оба они были женаты, у каждого было по двое детей, вскоре они привезли свои семьи в Харьков. Это были единственные люди, с которыми мы неформально общались, помогали друг другу в этом хитром городе. Интересным было для меня отношение Абдуллабея к христианству. Узнав, что я хожу в церковь, он мне как-тосказал: "У вас хоть вера нормальная, а у нас – вчера был секретарём райкома, асегодня – мулла". Не знал он ничего о МП, тогда бы так не говорил.

Ещё мне хотелось бы упомянуть о семействе Проданов. Людмила Георгиевна Продан, работала врачом-терапевтом в нашем базовом отделении. Её муж – Александр Иванович был профессором в Харьковском институте травматологии и ортопедии.Они жили напротив нашей общаги и часто приглашали нас в гости. После непритязательного быта в общаге приятно было окунуться в атмосферу дружной и хлебосольной (!) семьи, у них было два сына-студента. Александр Иванович давал нам советы по написанию диссертации, раскрыл нам некоторые весьма существенные тайны этого процесса. Например, что при написании диссертации нужно начинать с выводов, а потом уже писать всё остальное, главное при этом заключается в том, чтобы текст соответствовал заранее написанным выводам. Мы по своей провинциальной наивности считали, что всё должно быть как раз наоборот. Людмила Георгиевна запомнилась мне одним своим выражением: "Я всё время пыталась заставить себя полюбить Горбачёва, но так и не смогла этого сделать".

Думаю о реалиях моей светской жизни в Харькове сказано вполне достаточно. Если бы я писал это в качестве кандидата медицинских наук и доцента Алексея Андреевича Васильева, эту тему можно было бы развить, но т.к. я подписываю этот текст своим другим именем - игумен Прокл, то пора перейти к немедицинской составляющей моей жизни в Харькове.

4. Лысая гора-1.

Как уже говорилось выше, моё предварительное знакомство с харьковскими храмами состоялось во время моей первой поездки в этот город, когда я сдавал вступительные экзамены в аспирантуру. Мне хотелось выбрать церковь, которая была бы мне по душе. Поэтому я старался побывать во всех храмах, но нигде я не чувствовал себя достаточно комфортно. Благовещенский собор давил своими громадными размерами, проповеди соборных батюшек были какими-то чересчур формальными, т.к. состояли из одних святоотеческим цитат, без всякого смысла и полезной для души мысли. Уже к ноябрю 1987 года я посетил все известные мне церкви, за исключением одной – купола которой, покрытые красной медью были видныв ясную погоду с площади Советской Украины. Видно было, что храм, стоящий на высокой горе достаточно большой, и по своей архитектуре напоминает ещё не восстановленный в то время, московский храм Христа-Спасителя, являясь его несколько уменьшенной копией. Я ещё плохо знал Харьков и не представлял, как туда можно было добраться. Спросить было не у кого. В один из воскресных дней после службы в соборе я сел на трамвай, идущий, как мне показалось, в нужную мне сторону. Стояла тёплая и сухая харьковская осень. Трамвай долго шёл по весьма непрезентабельным старым городским кварталам вдоль железнодорожного полотна. Вот мы проехали мимо интересующей меня церкви, которая стояла на высокой горе за железнодорожными путями. Я доехал до конечной остановки, вышел к путям, на них стояли товарные вагоны, вожделенный храм был хорошо виден, но как перейти через пути, я не знал. В очень грустном настроении я поехал на трамвае обратно, вдруг между домами я увидел пешеходный мост через железную дорогу, я быстро вышел на ближайшей остановке, вернулся немного назад, и перед собой на самом деле вижу мост через пути, и чуть левее - громаду вожделенного храма. Быстро поднимаюсь по лестнице, га улице ни души, было даже несколько жутковато, вокруг старые неприглядные дома, некоторые явно дореволюционной постройки, кругом были видны явные признаки запустения. От моста дорога пошла резко в гору, и, наконец, я вышел на улицу, на которой стоял мой храм. Уже тогда я понял, что Господь не зря привёл меня именно сюда, на самую окраину города. Подхожу к храму, служба давно закончилась, над входом вижу икону Казанской Божией Матери. Храм стоял на склоне горы, чуть ниже уровня тротуара, поэтому с улицы он не казался таким огромным, как со стороны железной дороги. На всякий случай я спросил у женщины, подметавшей двор: "Как называется эта церковь?", она мне с какой-то особой добротой и приветливостью в голосе отвечает: "Казанская". Позже я узнал, что этот район Харькова называется "Лысая гора". Как на крыльях я летел на Салтовку, наконец-то я нашёл то, что так долго искал, вернулся домой, в общагу, рассказал Славе, почему я пришёл позже обычного, слышу в ответ: "Делать тебе нечего, давай, вари кашу, пора обедать".

Для себя я решил, что вечером в субботу я буду ходить ко всенощной в Благовещенский собор, к мощам святителей Афанасия и Мелетия, а утром в воскресенье – на Лысую гору, почему-то, ещё не побывав на богослужении в Казанской церкви, я был уверен, что ходить на воскресную Литургию буду именно туда.

Уже известной мне дорогой рано утром в ближайшее воскресенье еду на Лысую гору, я немного не рассчитал время, когда я приехал, Литургия уже началась, пели антифоны. Войдя в храм, я осмотрелся: пол покрыт красивой кафельной плиткой, явно не советского происхождения, вызолоченный иконостас с большим количеством старых икон, как я потом понял – начала ХХ века, нигде не видно никакого новодела, никакой современной мазни, на колоннах и стенах также вижу много старинных икон, перед ними много подсвечников, горят лампады. На центральном паникадиле вместо привычных электрических лампочек горят свечи, хотя в храме итак очень светло, солнечный свет проникает через большие окна, и через окна барабана центрального купола. Чистенько и хорошо поёт небольшой, но достаточно профессиональный хор, без оперных арий, которых я успел наслушаться в соборе.

На малом входе я увидел священника, это был высокий крупный мужчина лет пятидесяти-шестидесяти с чёрной с проседью бородой и с пронзительным взглядом. Кстати, внешне он был очень похож на нашего Первоиерарха митрополита Валентина, когда я впервые увидел Владыку Валентина в Суздале в декабре 2001 года, я был поражён их внешним сходством. Священник служил один без диакона, он был в митре, имел крест с украшениями (или, как некоторые говорят, "с устрашениями"), на нём было облачение тёмно-бордового цвета, в которых обычно служат в воскресные дни Великого поста. Я спросил у прихожан, как зовут батюшку, мне ответили: "Отец Пётр". Так я впервые увидел знаменитого харьковского протоиерея Петра Лапоногова (не уверен, что правильно пишу его фамилию, прошло много времени, почти 20 лет). На моём пути к священству он имел для меня значение, сравнимое лишь стой ролью, которую сыграл в моей жизни епископ Севастиан. По отпусте Литургии на клиросе началось чтение благодарственных молитв, а в это время отец Пётр потребил Св.Дары, убрал сосуды, и только после этого начал проповедь, подобной практики я нигде прежде не видел. Я не помню, о чём конкретно он говорил, но его проповедь очень отличалась от велеречия соборных батюшек, помню достаточно отчётливо, что было нечто конкретное и полезное для души. Редко кто из священников говорит "не как книжники и фарисеи, а как власть имеющий", а отец Пётр говорил именно как "власть имущий" с твёрдой уверенностью в своей правоте. Стиль его поучения чем-то напоминал труды Серафима Роуза, я это понял позже, т.к. о Серафиме Роузе я впервые услышал именно от отца Петра. Потом я также узнал, что отца Петра называют ещё "Боцман", и что он на самом деле в молодости служил на флоте боцманом. Он был очень трудным для архиереев священником, его постоянно переводили с прихода на приход, во время хрущёвского гонения его лишили регистрации. Он потом мне рассказывал, что чуть не попал в Златоуст в те годы, т.к. ему не давали служить в Харькове. Наконец его назначили настоятелем в Казанскую церковь, где прошли последние годы его более чем 35-летнего священнического служения. Эта церковь тоже имела свою богатую историю. Она была построена в самом начале ХХ века, имела4 престола: главный – в честь Казанской иконы Божией Матери, правый – Прп. Серафима Саровского, левый – Свт. Николая Мирликийского, нижний храм был освящён в честь Прав. Симеона Богоприимца и Анны-Пророчицы. Эта церковь никогда не закрывалась, долгие годы она была единственной незакрытой в Харькове, правда в одном из приделов служили обновленцы, а церковь была перегорожена стеной. Из-за большого количества причастников в те годы, их счёт шёл на тысячи, Литургия заканчивалась около 4-5 часов дня. Мне рассказывали прихожане этого храма, что незадолго до начала Первой мировой войны в храме было явление Божией Матери, которая обещала сохранить этот храм в надвигающуюся эпоху гонений. В дни боёв за Харьков во время Второй мировой войны служили в нижнем храме, в последующем в нижнем храме служили лишь в деньпрестольного праздника – 3 февраля ст.ст. Надо сказать, что на Лысой горе жили преимущественно баптисты, а в Казанскую церковь к отцу Петру приезжали верующие со всего Харькова.

Я застал отца Петра уже в последние годы его жизни, у него был тяжёлый сахарный диабет с поражением почек, он служил всегда с высоченным давлением, и внезапно умер в 1992 году, после того как отслужил Литургию в день памяти Святителя Мелетия Харьковского. Похоронен отец Пётр на церковном дворе, прямо перед входом в храм. Я был на его могиле летом 1992 года. Об обстоятельствах его смерти мне сообщила в письме одна из прихожанок Казанской церкви, коренная харьковчанка, которую я первый раз привёл именно в эту церковь и именно к этому священнику.

Так я стал прихожанином Казанской церкви на Лысой горе. Первые два года обучения в аспирантуре мы работали ежедневно, включая субботу. Было трудно назвать это учёбой в общепринятом смысле этого слова. Мы вели больных, дежурили, собирали материал для написания диссертации, готовили обзор литературы потеме своей диссертации. Мне ещё предстояло сдать кандидатские экзамены по философии и английскому языку, поэтому приходилось посещать занятия по этим предметам. Оказалось, что непосредственно по теме моей работы имеется много литературных источников на французском языке, т. к. этой же проблемой усиленно занимались в Бельгии. Я пошёл на курсы французского языка, а Слава начал учить английский. Как и положено, в декабре нам официально утвердили на Учёном совете темы кандидатских диссертаций. Было много проблем с внедрением новых методик обследования больных, которые были необходимы нам для написания диссертации. Проблем было достаточно, но мне не хотелось бы здесь обо всём этом писать.

Времени на духовную жизнь катастрофически не хватало. Но, тем не менее, я каждое воскресенье вставал в 5.30 и ехал на другой конец Харькова в Казанскую церковь. Со временем я нашёл более удобный путь: сначала на трамвае до метро, затем на метро до конечной станции, а уже оттуда на автобусе до самой церкви. На автобусной остановке уже стояли наши прихожане – всё знакомые лица, мы набивались в автобус, после того, как мы выходили на остановки возле Казанской церкви, автобус шёл пустым дальше. На всенощные накануне воскресного дня я ходил не каждый раз, но очень редко ездил в Казанскую церковь, оттуда было очень сложно добираться после службы вечером, хотя отец Пётр начинал службу вечером в субботу в 15.30. Обычно в субботу вечером я ходил в Благовещенский собор.

Я начал чаще причащаться, примерно 1 раз в месяц. Я обратил внимание на интересную методику исповеди, практиковавшуюся в Харькове. На установленном месте ставится обычный обеденный стол, покрытый скатертью. На середину стола кладётся требное Евангелие и крест, священник приглашает к столу сначала детей, затем мужчин, а затем – женщин. К столу подходят около 10 или более человек, кладут сложенные вместе второй и третий пальцы правой руки на крест или Евангелие, кто куда попадёт, и священник начинает беседу с перечислением основных грехов, свойственныхвышеуказанным группам верующих. Некоторые батюшки ограничивались фразой: "Ну что, братия, будем каяться. Прости нас, Господи". И всё! После этого накладывалась сверху на всех разом епитрахиль и читалась разрешительная молитва. Индивидуальная исповедь не возбранялась, но и не приветствовалась. Ещё один вариант челябинской методики "Чайше-чайше".

В Челябинске у меня не было ни молитвослова, ни Псалтири, ни Евангелия. В Харькове с этим было проще. Осенью 1987 года, когда я ещё находился в процессе поиска "своей" церкви, мне удалось приобрести в Усекновенской церкви богослужебное Евангелие, именно по нему я начал учиться читать по-славянски. Особых проблем с этим у меня не возникло. До сих пор не люблю читать Евангелие на русском языке, читаю всегда только по-славянски, русский текст режет слух. Евангелие стоило 70 рублей, больше половины моей стипендии, я спросил совета у Славы, он мне однозначно ответил: "Конечно, покупай!". Мы вместе с ним поехали вечером в Усекновенскую церковь, и там я купил свою первую богослужебную книгу, которая до сих пор хранится у меня дома. Чуть позже я купил в соборе Канонник, по которому я начал читать утренние и вечерние молитвы и готовиться к причащению. При этом тоже совершенствовал свои навыки чтения по-славянски. Это был уже очень существенный прогресс. Уже весной 1988 года я приобрёл молитвослов с Псалтирью, но текст был набран современным гражданским шрифтом, а я как-то не привык читать славянский текст, написанный современными русскими буквами. Я понял также, что текст Псалтири самый трудный из всего, читанного мною по-славянски, но потихонечку я начал пробовать читать Псалтирь, что мне настоятельно ещё в Челябинске советовал делать отец Севастиан.

Новогодние каникулы мы со Славой провели в Челябинске. 1988 год – последний Новый год, который явстречал в нашей старой челябинской компании, среди "братьев-евреев", как называл моих школьных и институтскихдрузей Слава Дмитриев. С тех пор я под разными предлогами отказывался от участия в этих шумных новогодних застольях в разгар Рождественского поста, о чём нисколько не жалею. После 12 часов я всегда чувствовал такую тоску, и такое непреодолимое желание добраться досвоей постели, что уже всё было противно. Кроме того, почти все мои друзья и их частоменяющиеся "подруги" очень много курили, и я в этой табачной атмосфере, где можно было вешать топор, чувствовал себя очень некомфортно.

Вскоре после наступления нового, 1988, года мы вернулись в Харьков, т.к. постепенно набирал обороты процесс работы над нашими диссертациями.

В Прощёное воскресенье 1988 года сразу же после отпуста Литургии отец Пётр начал служить 9-й час и вечерню с чином прощения. Перед началом 9-го часа он сказал: "Если вы хотите побывать на настоящем чине прощения, оставайтесь здесь, если хотите пойти на театрализованный – идите вечером в собор". Достаточно смелое заявление. Начался Великий пост, на седмичных богослужениях мне практически не удавалось бывать. Отец Пётр после окончания Литургии в воскресные дни начал проводить нечто вроде православного ликбеза. После Литургии он говорил прихожанам: "Сейчас послужу панихидку, заработаю нам с вами на чаёк, попьём чайку и немного позанимаемся". Он проводил довольно интересные беседы по основам вероучения, по основным вопросам литургической практики. Было очень интересно, именно тогда я впервые услышал о Серафиме Роузе. Говорил он живым нормальным языком, пользовался при объяснении богослужебных проследований "Новой Скрижалью" архиепископа Вениамина. В то время я ещё не понимал, что такое ложный символизм, но для того времени это была новая для меня информация. Однако вскоре наши воскресные посиделки прекратились, запретили власти, а ведь был уже 1988 год, Советскому Союзу оставалось жить всего 3 года.

В этом году я впервые был на пасхальной службе, в Челябинске попасть на неё было просто нереально. Я пошёл в Благовещенский собор. Разумеется, было очень пышное архиерейское богослужение, со множеством рипид, примикириев, дикириев и трикириев и всех прочих атрибутов весьма театрализованной харьковской архиерейской службы, в Челябинске всё было гораздо скромнее. Много раз переоблачали архиерея, иными словами была настоящая синодально-патриархийная архиерейская служба.

В это же время я начал более или менее регулярно слушать религиозные (и не только) передачи "вражеских" голосов. В Харькове удавалось хорошо ловить ВВС, "Голос Америки", "Свободу". Я написал письмо протоиерею Виктору Потапову, мне пришёл ответ в длинном голубом конверте за подписью епископа Илариона, а затем большая бандероль с изданиями Зарубежной Церкви. Я впервые познакомился с подлинной историей Зарубежной Церкви, со взглядами зарубежников на послереволюционную историю Православной Церкви в России и за её рубежами. Я не сразупринял позицию зарубежников, хотя интуитивно чувствовал их правоту. Действия Сергия я тогда оправдывал тяжёлыми обстоятельствами жизни в сталинской России. Думал: "Хорошо вам это говорить в Америке, не зная русской жизни, попробовали бы при Сталине так писать". Но всё равно всё чаще приходило на ум, прав был митрополит Антоний, нельзя было так низко падать в соглашательстве с властью.

1988 год – год 1000-летия Крещения Руси. Я тоже захотел побывать на торжествах в Киеве, для чего вызвался забрать в Украинской академии наук докторский диплом моего шефа. Он очень не любил уезжать из дома, поэтому для него было большой проблемой съездить в Киев за собственным дипломом доктора медицинских наук, который его там дожидался уже полгода. И вот я в Киеве. Раньше я был там зимой, в декабре 1986 года, а сейчас стоял июнь, в летнюю пору Киев производил гораздо большее впечатление, он смотрелся куда более величественно, чем Харьков. Чего стоит один Днепр, никакого сравнения с маленькими харьковскими речками: Немышлей, Харьковом, Лопанью и Удами. Даже наш челябинский Миасс был больше каждой из них. Что существенно портило впечатление от Киева – это знаменитый Крещатик, который представляет собой некое инородное тело в этом прекрасном городе, как-будто пересаженный в Киев кусочек сталинской Москвы. Очень неприятное впечатление произвёл казённо-советский характер торжеств. Конечно, я хотел попасть на богослужение во Владимирский собор, куда там. Была даже отменена троллейбусная остановка около собора, всё вокруг было оцеплено милицией и товарищами в штатском. Поэтому пришлось сразу идти в Академию наук за дипломом, на подходе к Академии, а она расположена недалеко от Владимирского собора, сразу вспомнилось пушкинское: "В Академии наук заседает князь Дундук". В собор я попал только вечером, там было полно народа, все хотели как-то тоже поучаствовать в таком великом событии. А была всего-навсего обычная будничная служба, вечерня с утреней, служили батюшка и дьякушка, оба старенькие и еле живые. Кто-то из пришедших поинтересовался, а где же все архиереи, которые были тут утром и услышали ответ: "В ресторане, на банкете". Хорош церковный праздничек, прямо как 70-летие Октябрьской революции, также заканчивается пьянкой! Вечером я ещё успел побывать на богослужении в Покровском монастыре, там пел очень хороший женский хор и служил какой-то восточный патриарх, кажется Иерусалимский. Хоть какая-то компенсация. Вечером того же дня я уехал с дипломом своего шефа обратно в Харьков.

У аспирантов длинный отпуск, 2 календарных месяца, в нашем случае июль и август. Я снова в Челябинске. Первым делом пошёл в Симеоновскую церковь, к отцу Севастиану, был у него на исповеди, побеседовать удалось лишь после окончания службы, мне пришлось ждать, когда отец Севастиан закончит крестить. Я похвастался приобретённым Канонником, он мне рассказал о том, когда какие каноны нужно читать, подробно расспросил о моей жизни в Харькове, настойчиво порекомендовал регулярно читать Псалтирь и Евангелие, благо они у меня сейчас были в наличии, сказал также: "Постарайся вообще не есть мяса". А я уже и так в то время его не ел. Не предполагал я тогда, что следующий раз мы с ним увидимся только через 4 года, накануне Вербного воскресенья 1992 года, при совсем других обстоятельствах.

Большую часть летнего времени в 1988 году я снова провёл в библиотеке, пришлось забыть о дачах и озёрах, зато я почти закончил литературный обзор, необходимую составную часть диссертации. Время прошло не зря.

В сентябре мы снова в Харькове. На нашей кафедре появились новые лица: клинические ординаторы Володя Чонка, уроженец Закарпатья и житель западно-украинского Тернополя, и уже упоминавшийся узбек Мурза-Карим-Таршир-Ибн Сина, это прозвище, которым его наградил Слава, как его звали на самом деле, я не помню. Появился и один иностранец – сирийский православный араб Абдулмасих (раб Христов в переводе с арабского, по-гречески Христодул) Мерджанех. Последний происходил из традиционно-православной арабской семьи, его отец (небогатый торговец) очень любил Россию, постоянно слушал русской радио на арабском языке, ему очень хотелось, чтобы его сын учился в России. Абдулмасих окончил медицинский факультет университета в Алеппо, поехал в аспирантуру в СССР и попал во Львов. Там его полгода учили русскому языку, а в больнице, где он начал работу, говорили только по-украински. Надо сказать, что он неплохо овладел украинской медицинской терминологией. Насколько я мог понять из его рассказа, к ним очень плохо относились местные жители, из-за чего один сириец даже повесился, а наш герой попросил перевести его в какой-нибудь русскоязычный город, так он попал в Харьков. Он много рассказывал мне о жизни христиан в Сирии. В частности о том, как они почитают память своего земляка Прп. Симеона Столпника. В день его памяти они выезжают на развалины его монастыря, их митрополит (матран) служит там Литургию, а потом жарят шашлыки и очень весело проводят время. Из его рассказа мне удалось выяснить, что причащаются они всего 1 раз в год, перед Пасхой, а во время крестного хода в пасхальную ночь стреляют в небо из ружей. Вскоре на нашей кафедре появился ещё один иностранец - иракскоподданный Карадаг. Несмотря на его вполне тюркское имя, он был по национальности ассирийцем, принадлежащим к Халдейской Католической церкви и к тому же ещё и коммунистом. Он по своему внешнему виду был очень похож на скульптурные изображения шумеров, но он недолго пробыл на нашей кафедре, вскоре ему каким-то хитроумным способом удалось уехать к брату в Швецию. Он очень не любил Саддама Хусейна, это я могу сказать точно.

Вскоре мне удалось разговорить Чонку, оказалось, что он ревностный греко-католик. Он понял, что я тоже владею кое-какой информацией по этой проблеме (в основном из поротивоуниатской обличительной литературы). На мой вопрос, много ли греко-католиков на Западной Украине, он мне ответил: "Те, кто раньше были греко-католиками,ими и остались". Позже он мне рассказал, как его дочь крестил катакомбный греко-католический священник. Тогда я очень любил дискуссии на религиозные темы, мы с ним часто дискутировали, однако он был не очень грамотным в религиозных вопросах, все его высказывания были очень эмоциональными. Например, вышеприведённое мнение о необходимости разбомбить Троице-Сергиеву лавру. Ещё один его перл. Во время нашего разговора о Греко-католической церкви он начал отстаивать версию, что УГКЦ – национальная украинская церковь, которая помогла украинцам выстоять в борьбе с русскими и поляками. Услышав это, я у него спросил: "Кто был по национальности митрополит Андрей Шептицкий?". Этот вопрос поставил его в тупик, и он не нашёл ничего лучшего, чем ответить: "Он был граф!". Обычно он говорил со мной по-украински, т.к. понял, что я хорошо понимаю его родной язык, а я отвечал ему по-русски, иногда пробовал и по-украински, но моих познаний в этом языке не хватало для того, чтобы говорить, особенно на такие сложные темы. При всём при том у нас с ним сохранялись вполне приятельские отношения. Один раз он мне сказал: "Надо тебя познакомить с моим земляком Фёдором, он тебя быстро переведёт в нашу веру".

Через некоторое время это знакомство состоялось. Мы с Чонкой договорились, что в тот день, когда мой "подельник" Слава Дмитриев будет дежурить, я приду к Чонке и он меня познакомить со своим земляком. Может возникнуть вопрос, причём тут Слава? Просто он меня никуда одного не отпускал, кроме как в церковь, а Чонка не хотел, чтобы при моей встрече с Фёдором присутствовал Слава. Это было вполне разумно, т.к., как я сам узнал в последующем, они очень разные люди, и их лучше не сводить вместе. Но в назначенный день Слава заболел,поэтому дежурить в больнице пришлось мне, и наш хитроумный план был на грани срыва. Но Чонка привёл Фёдора ко мне на дежурство, нам не удалось подробно поговорить, меня вызвали в приёмный покой оказывать помощь очередному больному, но мы договорились встретиться в Благовещенском соборе. Я этому несколько удивился, но Фёдор разрешил моё недоумение. Он сказал: "Мне мой духовник, епископ Иван Маркитыч, сказал, чтобы я ходил на службу в православную церковь, молился, но не принимал таинств". На прощание он мне подарил брошюру о Владимире Соловьёве, тогда я ещё не знал, что католики очень уважают этого русского философа за его склонность к католичеству. Сам Фёдор Васько, клинический ординатор кафедры хирургии, имел очень необычный вид - высокий, худой, с чёрными длинными волосами, с горящим взглядом, он чем-то напоминал древнего пророка. Вообще многих жителей Западной Украины отличает чёрный цвет волос и достаточно большой по размерам нос, поэтому в России их обычно принимают за евреев. Фёдор как раз относился именно к такому антропологическому типу. Окончив медицинский институт где-то на Западной Украине, он несколько лет проработал хирургом, а затем онкологом в Тобольске. Он хорошо знал жизнь русской глубинки, поэтому в отличие от Чонки он был совершенно лишён русофобии, но от этого он не стал менее ревностным греко-католиком. Он хорошо знал историю взаимоотношений западной и восточной частей христианского мира, любил цитировать благожелательные отзывы восточных Св. Отцов о римских папах. Он много рассказывал мне о своём духовнике - епископе Иване Маркитыче, это имя я впоследствии видел в списке украинских греко-католических епископов. К моменту нашей встречи Фёдор был уже в разводе, как я понял, его жена и дочь остались в Тобольске, а он сам подался на историческую родину. Его брат окончил патриархийную Московскую духовную семинарию, а затем – Рижскую католическую семинарию, после рукоположения рижским латинским епископом он получил право служить византийским обрядом.

В ближайшее воскресенье мы с Фёдором встретились на Литургии в соборе, из-за этого мне пришлось пропустить службу в Казанской церкви. У него в соборе оказалось несколько знакомых, в основном мужчины среднего и пожилого возраста. Перед службой они чинно обменивались приветствиями, не знаю, было ли им известно, что Федя был греко-католиком? Думаю, что он это обстоятельство особо не афишировал. Через одного из фединых знакомых, Толю Овчаренко, я познакомился с некоторыми людьми, которые оказали очень существенное влияние на моё духовное развитие, но это было несколько позже. Толя вообще очень хорошо знал харьковское патриархийное духовенство, он очень одобрил мой выбор Казанской церкви. Именно он рассказал мне об обстоятельствах нелёгкого священнического служения отца Петра. Один из знакомых Фёдора подарил мне ксерокопию ещё дореволюционного издания книги Павла Флоренского "Столп и Утверждение Истины". Тогда я был очень рад этому, хотя книга оказалась довольно скучной и неинтересной, а главное – она мне показалась не очень православной, хотя в чём это заключалось, я тогда не мог чётко сформулировать. Одна пожилая прихожанка, увидев, что я разговариваю с дарителем, отозвала меня в сторонку и тихо сказала: "Будь с ним очень осторожен, он КГБшник". Мы с Фёдором встречались не только в церкви, он несколько раз был у меня в общаге, и я у него. Со Славой Дмитриевым они при встрече чуть не подрались, всё началось с того, что Фёдор спросил Славу: "Когда ты в последний раз исповедовался и причащался?". Слава с некоторым вызовом ответил: "Никогда!". Иными словами их отношения как-то сразу не заладились, поэтому больше я их никогда вместе не сводил.

А через некоторое время в моей харьковской церковной жизни произошли важные перемены.

5. Облачённый в стихарь.

Как-то весной (а может быть в начале лета, не помню точно) 1988 года в "Медицинской газете" мы со Славой Дмитриевым прочли интервью с тогдашним ректором Ленинградской духовной академии протоиереем Владимиром Сорокиным. После этого Слава говорит мне: "Напиши ему письмо, может быть тебе удастся попасть к ним на учёбу, всё равно тебе надо будет когда-нибудь становиться священником". Через некоторое время я написал в Ленинград достаточно подробное письмо с изложением моих духовных исканий. Достаточно быстро пришёл ответ, отец Владимир написал мне, что нам необходимо встретиться и обсудить все вопросы в личной беседе. Надвигались празднества по поводу 1000-летия Крещения Руси, поэтому я решил отложить поездку в Питер до осени.

В октябре 1988 года у нас возникла необходимость везти для ремонта в Питер на завод "ЛОМО" два фиброгастроскопа. Мы со Славой вызвались это сделать, т.к. нам хотелось побывать в этом городе, а мне надо было встретиться с ректором Академии. Двоюродный брат Славы – Вова Дмитриев жил в пригороде северной столицы. Нужно было ехать на электричке с Московского вокзала до Любани, затем ехать на автобусе, или идти пешком до населённого пункта Сельцо. Т.е., жили мы достаточно далеко от города. Вова Дмитриев жил в двухэтажном современном доме, в хорошей квартире. Он и его семья (жена и две маленькие прелестные дочурки) очень хорошо нас приняли.

До этого я был в Санкт-Петербурге (не поворачивается язык называть его тогдашним именем) ещё в детстве, ещё в начале 1970-х годов, это было летом в период белых ночей, стояла жуткая жара, за неделю, что я провёл тогда в Питере, не было ни одного дождя. А сейчас стояла глубокая осень, было холодно, почти постоянно моросил дождь, иногда пролетал снег, дул сильный ветер. После этого мне ещё дважды доводилось бывать там, и всегда стояла вышеописанная погода. Я всегда уезжал из Питера в Харьков больным, и после всего этого я сделал вывод, что питерский климат не для меня. У меня сформировался какой-то фобический комплекс перед этим городом, я никогда не понимал, что красивого находят люди в помпезных фасадах его мёртвых зданий, в этой мёртвой Неве всегда свинцового цвета и пр. Вообще город казался каким-то неживым - настоящее творение царя, которого его народ почитал пришедшим в мир Антихристом. Москва мне нравится гораздо больше, и своим более мягким климатом, и своей вечно бьющей ключом жизнью. Поэтому я не был в Питере с 1989 года, и до сих пор у меня сохраняется какой-то подсознательный страх перед этим городом.

Питерские храмы произвели на меня самое удручающее впечатление какой-то своей нарочитой нерусскостью, они совсем не были похожи на рижские, московские и харьковские православные церкви – такие домашние и уютные. Во время своей следующей поездки я попал на праздничную службу в Николо-Богоявленский собор, Литургию служил один из тогдашних питерских викарных епископов. У меня возникла мысль, что если перед Царскими вратами поставить латинский престол, то получится вполне обычный барочный костёл, очень похожий на виленский костёл, который находится рядом со Свято-Духовым монастырём, где я был осенью 1986 года во время поездки в Минск. Огромная анатомически-натуралистично выполненная статуя распятого Спасителя справа от центрального нефа больше напоминала мне наглядной пособие по топографической анатомии, чем изображение Спасителя мира. Другие питерские храмы произвели на меня примерно такое же впечатление. В Петропавловском соборе я даже увидел знакомые мне по костёламизображения станций Крестного Пути – изобретение адептов францисканского варианта латинского благочестия.

Но всё-таки главной целью моей поездки в северную столицу было встреча с ректором Академии. В первый день нашего пребывания в Питере мы со Славой отправились на поиски Духовной академии. Нам был известен лишь адрес – Обводный канал, 17. По карте мы посмотрели, что это где-то рядом с Александро-Невской Лаврой. Туда мы и направились. Мы попали на вечернюю службу в Троицком соборе, спросили, как нам найти Академию. Женщина за свечным ящиком очень любезно нам ответила и рассказала, как туда пройти. Оказалось, что это на самом деле рядом с Лаврой. Было уже довольно поздно, стало совсем темно, начинался период длинных питерских ночей. Мы быстро нашли нужное нам здание, и Слава сказал мне: "Завтра приедешь сюда, но уже без меня".

На следующий день утром я приехал в город, пришёл в Академию, вахтёр - благообразный старичок, посадил меня на лавочку и попросил подождать. Рядом со мной сидели ещё 2-3 молодых человека. Я огляделся. Первое, что меня удивило, - это то, что все учащиеся были в подрясниках. В Троице-Сергиевой Лавре все семинаристы были в брюках и пиджаках с воротником-стоечкой. Многие говорили на украинском языке, обмениваясь при этом ОУНовским приветствием: "Слава Иисусу Христу". Видимо сейчас все они стали священниками Греко-католической церкви. Вскоре нас всех пригласили в приёмную ректора. Строгая дама – секретарь ректора, поинтересовалась, какова причина нашего желания попасть на приём к ректору. Всем, кроме меня было отказано в приёме. Мне строгая дама, узнав, что я приехал из Харькова, сказала: "Отец ректор вас примет". С замиранием сердца я вошёл в небольшой кабинет ректора, благословился у отца Владимира Сорокина, он был в рясе с крестом "с устрашениями". Я показал ему его ответ на моё письмо. Он задал мне несколько вопросов, его интересовал мой возраст, семейное положение, светское образование, планы на будущее. Выяснив всё это, он сказал мне: "Возвращайтесь в Харьков, сходите на приём к архиепископу Иринею, он был у нас учёным секретарём, знает все наши порядки, а там видно будет". Купив для утоления голода шоколадку, я погулял по городу, в этот день была чудесная погода, и вернулсядомой к Вове Дмитриеву. Слава очень боится различных инфекций, в том числе и кишечных, поэтому запретил мне принимать пищу в незнакомых местах, а утолять голод рекомендовал шоколадом, вполне дельный совет. Вечером Слава посадил меня напротив и потребовал, чтобы я слово в слово пересказал весь мой разговор с ректором. После этого, немного подумав, сказал: "А ведь он прав, мы сами должны были догадаться, что первым делом тебе надо было сходить к Иринею".

И вот мы снова в Харькове. В Питере мы купили по 10 пачек бумаги для диссертаций, одновременно тонкой и прочной, по тем временам очень большая ценность. У отца Виктора, молодого священника из Казанской церкви, я узнал, где в Харькове находится епархиальное управление. Оказалось, что на Холодной горе, недалеко от Южного железнодорожного вокзала.

На приём к харьковскому архиерею я попал только в январе 1989 года, вскоре после Богоявления. В те времена харьковское епархиальное управление помещалось в небольшом двухэтажном доме дореволюционной постройки на Холодной горе, один из районов Харькова рядом с Южным вокзалом. Я пришёл туда в приёмный день, кабинет архиерея находился на втором этаже, на лестнице стояли люди, ожидавшие приёма у архиерея. Я занял очередь, пришлось поддержать разговор с одним благообразным седобородым старичком, я видел его ранее в соборе, который сетовал на оскудение в народе православной веры, при этом он говорил по-украински, пришлось поговорить с ним на этом языке, получилось в целом неплохо. Ждать пришлось довольно долго, наконец, подошла моя очередь, и я вошёл в маленький кабинет архиерея. Архиепископ Ириней был сильно простужен, поверх рясы была надета тёплая безрукавка, он записал мою фамилию и время начала нашего разговора. До сих пор не знаю, зачем была нужна такая точность. В последующем мне неоднократно приходилось бывать на приёмах у разных архиереев, но никто так не фиксировал своих посетителей. Я показал архиепископу письмо отца Владимира Сорокина. Я ему рассказал о своей поездке в Санкт-Петербург. Он очень оживился, начал подробно расспрашивать меня о моей жизни и светской работе. В итоге он мне сказал, что мне обязательно нужно поступать прямо в академию. "Конечно, это будет непросто, надо будет сдать экзамены, но иностранный язык вы знаете, латинский язык вы тоже знаете. А пока надо потрудиться в соборе, привыкнуть к этому типу одежды. Помните одно, что в алтаре вы встретите много разных людей, поэтому ни на что не обращайте внимания. Главное, никому не говорите, что у вас высшее образование, интересующимся отвечайте – спросите у владыки, он всё обо мне знает". Он рассказал о том, как он впервые приехал в Питер из маленького западно-украинского городка, архиепископ был родом из Ровенской области, как он столкнулся с далеко не целомудренными нравами питерских семинаристов. Я тут же написал прошение на имя архиерея с просьбой благословить меня на прислуживание в алтаре "безвозмездно". В конце разговора он ещё раз повторил: "Ни на что не обращайте внимания, все проблемы решайте только со мной". Как я понял позже, это был очень ценный совет. Мы договорились, что в ближайшую субботу я буду ждать архиерея в 16.30 у входа в алтарь. Служебный вход в алтарь помещался в восточной алтарной части храма. Да, не знаю, как бы сложилась моя жизнь, если бы владыка Ириней подольше побыл на харьковской кафедре? Возможно, всё было бы совсем иначе, но на всё Божья воля. Вообще могу сказать лишь одно, из всех патриархийных архиереев архиепископ Ириней (сейчас – митрополит Днепропетровский УПЦ МП, один из главных сторонников полной независимости УПЦ от МП) произвёл на меня самое благоприятное впечатление, которое ещё более укрепилось при более близком знакомстве.

В ближайшую субботу минут за двадцать до назначенного срока я уже был у входа в алтарную часть собора. Точно вовремя приехал архиерей, его встречали два иподиакона, я подошёл к нему под благословение, он узнал меня, сказал, чтобы я следовал за ним и ввёл меня в алтарь. Я первый раз в жизни был в алтаре, а алтарь харьковского Благовещенского собора просто огромных размеров. Поначалу ядаже не могсориентироваться, но мне помогли, показали, где можно раздеться, где мне лучше стоять во время службы. Конечно, у меня был очень ошарашенный вид, после окончания всенощной архиерей подозвал меня, спросил, как мне понравилась служба? Не помню, что я ответил, мне показалось, что от увиденного я утратил дар речи. Так я простоял в алтаре два или три воскресенья. Затем, это было накануне Прощёного воскресенья, владыка сказал мне, что на следующий день он благословит меня в стихарь. Мне дали красивый стихарь, как оказалось позже диаконский. Стихарь оказался мне не совсем по росту, проще говоря, длинный, не исключаю, что это было сделано умышленно. Поэтому можно представить, как я ходил с огромной рипидой и в длинном стихаре на малом входе, в харьковском соборе солея очень высокая, поэтому пришлось подниматься по ступенькам, но с этим испытанием я справился довольно успешно, т.е. сохранил вертикальное положение. Скажу сразу, мне очень плохо давались премудрости архиерейской службы, честно признаюсь, что с тех самых пор испытываю стойкую антипатию к этой стороне византийского литургического творчества. Грешен, каюсь, mea maxima culpa. Правда, следует отметить, что так сложно как в Харькове нигде не служат. Сейчас в нашем златоустовском кафедральном соборе Св. Великомученика Георгия архиерейская служба совершается гораздо проще и скромнее, чем в Харькове. Конечно, восприятие службы из алтаря совсем другое, чем когда стоишь в церкви, и когда слышишь лишь возгласы в форме придаточных предложений, особенно это относится к Литургии. Ранее я никогда не видел, что происходит в алтаре, как причащаются священнослужители. Всё это, разумеется, было для меня новым и очень интересным.

В алтаре мне встретились разные люди. Некоторые относились ко мне очень хорошо, старались помочь, подсказать. А были и совсем другие, например, протодиакон Антоний, выходец с Западной Украины. Он доставал своими постоянными придирками не только меня, но и многих других, поэтому через некоторое время он был рукоположен во иереи и отправлен служить куда-то в деревню. Даже иерейская хиротония может быть своеобразным наказанием. Архиепископ Ириней был образцом доброты и терпимости, ни разу я не видел его раздражённым, повышающим голос, все замечания он делал очень деликатно.

Подошёл Великий пост. Первую неделю поста я был в соборе почти каждый день, архиерей служил ежедневно. С постовыми службами было ещё сложнее, чем с воскресными. Что-то понять было очень сложно. Остальное время поста я был только на воскресных службах. Из служб Страстной седмицы мне удалось побывать лишь на утрене Великого пятка, когда читаются 12 страстных Евангелий.

Незабываемые впечатления остались от Пасхи 1989 года, это была моя вторая Пасха в Харькове. Во время пасхального крестного хода я шёл впереди всей процессии с примикирием. Потом один из священников сказал мне, что две молодые женщины, смотревшие крестный ход сказали одна другой, показывая на меня: "Ой, смотри, кто идёт со свечой!". Я так и не узнал, кто это был, тем более что в Харькове у меня было не так уж много знакомых. Евангелие читалось на многих языках, как древних, так и современных. В 1988 году этого не было. На вечерне в первый день Пасхи в соборе собрались почти все настоятели храмов харьковской епархии, поздравляли архиерея, который сам служил вечерню. Был там и настоятель Казанской церкви отец Пётр, я поздравил его с праздником, он был очень удивлён, увидев меня в стихаре.

В Харькове очень торжественно отмечают три местных праздника: 30 октября ст.ст. – празднование в честь Озерянской иконы Божией Матери, 12 февраля ст.ст. – Святителя Мелетия Харьковского и 2 мая ст.ст. – Святителя Афанасия, патриарха Константинопольского, мощи двух этих святителей пребывают в кафедральном Благовещенском соборе. Как говорят харьковчане: "Святитель Мелетий благословляет нас на Великий пост, а Святитель Афанасий празднует с нами Пасху". На эти праздники часто приезжают архиереи из соседних епархий, и им обычно сослужит несколько десятков священников. На память Святителя Афанасия в 1989 году приехал сам украинский экзарх, тогда ещё киевский митрополит Филарет Денисенко (нынешний "патриарх", возглавитель УПЦ КП). Был ещё сумской архиерей епископ Никанор. Служили три архиерея и более шестидесяти священников. Был заготовлен громадных размеров агнец, священники в алтаре стояли в несколько рядов, алтарь в Благовещенском соборе огромных размеров, места хватило всем. Филарет сказал проповедь, не помню, о чём он говорил, но тогда она мне понравилась. Разумеется, он говорил проповедь на русском языке. Я обратил внимание на то, что слева от северных дверей на солею был поставлен стул, на нём всю службу сидела женщина лет пятидесяти. Знающие люди потом мне объяснили, что это была скандально известная madame Родионова, многолетняя "супруга" Филарета, у них даже были совместно нажитые дети. Хорош Патриарх Киевский и всея Руси-Украины! Так что у обоих "патриархов" на постсоветском пространстве есть своя "матушка Филарета".

В мае 1989 года мне вновь предстояла поездка в Питер, нужно было забирать отремонтированные фиброгастроскопы. На этот раз Слава не захотел ехать и отправил меня одного. Я опять остановился у славиного двоюродного брата Вовы Дмитриева. Эта поездка для меня знаменательна посещением могилки Блаженной Ксении. После Литургии в Никольском Морском соборе, а это был храмовый праздник – 9(22) мая, я сел на трамвай и поехал на Смоленское кладбище. У меня была схема общественного транспорта Ленинграда, и сам выбрал свой маршрут. Трамвай долго шёл через весь Васильевский остров, я доехал до конечной остановки, вышел, где-то довольно близко было море и никакого кладбища. Я пошёл по направлению к видневшимся вдалеке городским строениям. Смотрю, а слева появилось что-то похожее на кладбище, впереди меня шли две пожилые женщины. Я почему-то иду за ними и повторяю про себя: "Блаженная матушка Ксения, выведи меня к месту твоего упокоения". Теперь уже вижу, что я иду мимо ограды старинной части кладбища. Вижу отверстие в ограде, шедшие впереди женщины свернули в это отверстие, пошли по тропинке вглубь кладбища, я за ними. Идём мимо старинных, покрытых мхом надгробных памятников. И выходим прямо к часовне над могилой блаженной Ксении. Радости моей не было предела, сама матушка Ксения указала мне дорогу. И в этот же день я уехал в Харьков.

На Троицу 1989 года посмотреть на меня на архиерейской службе пришла почти вся наша кафедра во главе с профессором, при этом Слава Дмитриев был своего рода экскурсоводом, т.к. он и раньше бывал в соборе и давал необходимые пояснения для непосвящённых.

У всякого явления есть и оборотная сторона. С одной стороны моё участие в архиерейских службах дало мне достаточно много в плане оценки межличностных отношений среди духовенства, могу сразу сказать, что ни тогда, ни сейчас я не чувствовал себя в этом обществе комфортно, особенно среди "профессионального" патриархийного и бывшего патриархийного духовенства. Негативный опыт тоже бывает весьма полезным. С другой стороны была и отрицательная сторона моего участия в богослужении – я стал гораздо реже исповедоваться и причащаться, т.к. в будние дни я работал, а в воскресенья я был в алтаре, почти не было времени, чтобы исповедаться и соответственно причаститься.

В конце июня 1989 года, когда мне нужно было уезжать в Челябинск, я попросил благословения на поездку у архиепископа Иринея, а он тоже уезжал в Америку, мы очень хорошо и тепло расстались. Ни он, ни я не знали, что вскоре всё кардинальным образом переменится.

Приехав в Челябинск, я сразу же пошёл в Симеоновскую церковь в надежде встретиться и поговорить с отцом Севастианом, тем более что рассказать было что. Но не тут то было. На службе отца Севастиана не было, я спросил причину его отсутствия у знакомого прихожанина, и он мне сообщил, что отца Севастиана перевели в Карталы, за 300 км от Челябинска. Это меня сильно опечалило, я решил съездить к нему, но всё что-то мешало этому. Практически всё время своего аспирантского отпуска я провёл в библиотеке, чтобы довести до ума литературный обзор, который составляет первую главу диссертации, подготовив его окончательный вариант. Кроме того, мне нужно было описать большое количество гистологических препаратов, что мне помог сделать в Челябинске мой институтский товарищ и одногруппник Саша Карповский. Так что дел было много, времени на отдых практически не оставалось.

В начале сентября 1989 года мы со Славой вернулись в Харьков. В ближайшее воскресенье, я пошёл в собор, но к началу Литургии я не успел, поэтому не пошёл в алтарь. Архиепископа Иринея на службе не было. И тут мой харьковский знакомый Толя Овчаренко сообщил мне новость, которая уже у всех в Харькове была на устах, – владыку Иринея переводят во Львов, а в Харьков возвращается прежний харьковский архиерей митрополит Никодим. Никодим много лет был харьковским архиереем, в начале 1980-х годов он был переведён на более престижную львовскую кафедру, но тут началось возрождение Греко-католической церкви, начались захваты униатами храмов, ранее им принадлежавших, и Никодим, получив во Львове сан митрополита, решил вернуться в знакомый ему и куда более спокойный Харьков. Насколько я могу судить, возвращение архиерея на ту же самую кафедру, на которой он был раньше – дело неслыханное.

Насколько я могу судить по настроениям прихожан кафедрального собора, Никодим оставил о себе в Харькове плохую память, и подавляющее большинство прихожан были против удаления с харьковской кафедры архиепископа Иринея, и он на самом деле был куда более достойным архиереем, чем Никодим. Быстро была составлена петиция на имя патриарха Пимена с просьбой оставить в Харькове архиепископа Иринея, я был одним из подписавших её. Депутация прихожан ездила в Москву, там они были приняты митрополитом Питиримом Волоколамским, но всё это было бесполезно, глас народа никогда не был интересен патриархийным чиновникам в белых клобуках.Последний раз архиепископ Ириней служил на Воздвижение, я в соборе был на всенощной. Служба производила тягостное впечатление, архиепископ был явно очень расстроен. Священники, которые хорошо знали крутой нрав Никодима, тоже были в печали. Мне не удалось поговорить с архиереем, ему явно было не до меня. Что касается дальнейшей судьбы архиепископа Иринея, то по информации, доходившей до меня из различных источников, он служил во Львове на площади перед закрытым кафедральным собором, т.к. все опасались насильственного захвата его униатами, а неподалёку, тоже под открытым небом, служил львовский греко-католический митрополит Владимир. Затем архиепископа Иринея перевели в Ровно, а ещё позже – в Днепропетровск, ныне он митрополит. Владыка Ириней был и,по-видимому, остаётся сторонником полной независимости "канонической", как говорят её сторонники, Украинской Православной Церкви от МП.

С приходом митрополита Никодима многое изменилось в алтаре кафедрального собора. На своей первой проповеди в Харькове он изобразил себя великим смиренником и послушником "священноначалия". Он говорил: "Я – монах, меня послали во Львов, я поехал во Львов, меня послали обратно в Харьков, и я поехал в Харьков". Не преминул похвалить себя, рассказал о том, сколько было открыто во львовской епархии новых приходов, сколько "вызолочено" иконостасов при его архиерействе. Прошёлся по греко-католикам, заключив, что Православие – "це наша козацька вiра". Услышав этот перл, я мысленно задал вопрос тоже по-украински: "Чому козацька?". Вообще Никодим начинал проповеди на русском языке, а затем переходил на украинский, потом мог снова вернуться на русский. Вскоре на него, якобы, было организовано покушение, и митрополита от вражеской пули спас юный келейник, которого он тут же рукоположил во иерея. В последующем "покушения" повторялись с известной регулярностью, но все были неудачны. Харьковчане говорили про своего архиерея: "Видимо, он хочет стать священномучеником, но при этом остаться живым". Про него ещё рассказывали, правда я не знаю, насколько это соответствует истине, что в послевоенные годы Никодим был настоятелем небольшого монастыря на Западной Украине, и он выдал НКВД украинских партизан, за это они пригрозили отомстить монахам. Одного из них – омского патриархийного архиерея, уже убили, и теперь очередь была за Никодимом. Но, насколько мне известно, прошло уже много лет, а акт мщения так и несовершился. Может быть это просто страхи пожилого митрополита, не лишённого ещё мук совести?

Если архиепископ Ириней приезжал в собор за полчаса до начала службы, то его преемник всегда опаздывал. Всегда он был чем-нибудь недоволен, почти всегда был в плохом настроении, срывал свою злобу на присутствовавших в алтаре. Такая мелкая деталь, которая его характеризует: когда митрополит сидел в алтаре в кресле, которое больше напоминало царский трон, то чтобы поговорить с митрополитом, надо было встать рядом с креслом на колени. Причём это проделывали не только юные иподиаконы, но и седовласые протоиереи, при этом было видно, что митрополиту такое подобострастие очень нравится. Новый старый архиерей очень любил подарки и денежные подношения, которые он принимал даже в алтаре, это я видел своими глазами.

Зато митрополит Никодим умел хорошо ладить с властями. Говорили даже, что накануне советских праздников сам митрополит (по другой версии его шофёр) объезжал харьковских партийных начальников и дарил им по ящику коньяка. Во всяком случае, митрополиту Никодиму удалось быстро решить вопрос о передаче епархии древнего Покровского монастыря в самом центре Харькова, этого никак не удавалось сделать архиепископу Иринею. Настоятелем и единственным насельником нового монастыря стал архимандрит Виталий, которого митрополит привёз с собой из Львова. Когда я впервые увидел этого ещё довольно молодого архимандрита, я спросил у одного из прихожан: "Кто это?". Мне ответили: "Архимандрит из Почаева". Потом большой знаток харьковского поповского закулисья Толя Овчаренко рассказал мне, что архимандрит Виталий – это бывший шофёр Никодима в его бытность ещё харьковским архиепископом до отъезда во Львов. У будущего архимандрита была жена и двое детей. Никодим развёл его с женой, постриг в монашество (при этом, кажется, оставил ему его мирское имя, правда за достоверность последней информации не могу поручиться). За несколько лет бывший шофёр дослужился до архимандрита. Но служить он не умел, в помощь новому настоятеля Покровского монастыря дали многоопытного протодиакона Антония, который постоянно подсказывал юному архимандриту, что ему нужно делать по ходу службы. Хотя, следует отметить, что сам архимандрит Виталий был хорошим благоговейным священнослужителем, внимательным исповедником. В последующем я начал ходить на всенощные в субботу именно в Покровский монастырь. Тогда служили в нижней части Покровского собора, самого старого здания Харькова, ещё XVII века. Там пел смешанный профессиональный хор, правда, руководитель хора очень любил музыку Бортнянского и Веделя, и обычно исполнялись именно их произведения.

При митрополите Никодиме я лишь два раза прислуживал в алтаре. На праздник Введения во Храм Пресвятой Богородицы 1989 года мне дали понять, что во мне больше не нуждаются. Я был только рад этому, потому что при новом архиерее моё служение стало мне в тягость. Пришлось отказаться, как оказалось навсегда, от планов обучения в Духовной Академии.

Продолжение следует


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования