Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

С.М. Климова. О молчании и тишине... в словах и паузах. Эссе. [философия религии]


Полно... да есть ли молчание, если не думать о нем как "о нулевом речевом акте" или насыщенном различными смыслами семиотическом знаке языка и культуры? Молчим ли мы, когда нас никто не слышит, даже мы сами себя, когда никто даже не пытается нас услышать, спросить или ответить нам? Являются ли условиями "наличия" молчания состояния отсутствия, закрытости и одиночества? Ведь как бы мы ни были одиноки, мы всегда присутствуем, мы есть в наличии, бытийствуем и в одиночестве, и наедине с собой, и в отчужденном соединении с другими. Нас одолела потребность бесконечного говорения и бессмысленного общения, пусть не с другими людьми, а с множеством чужих голосов, которые мы "собираем" в свое единственное "я", или со своим единственным "я", разорванным на спектр отчужденно звучащих голосов и звуков. Если нам не удалось обрести счастье в этих замкнутых "душевных" мирах, и палата ни с какими символическими номерами или "магическими" кнопками для вызова нам не грозит, все равно молчание, как "безмолвие" или "беззвучие", практически никогда не достигается.

Переживая свою единичность как одиночество, а одиночество как катастрофу, мы не перестаем общаться сами с собой и бесконечно слушать свои/чужие голоса. В поисках собеседника и бегства от "одиночества" мы начинаем со вселенной, а заканчиваем собственной душой - единственным локусом, который не исчезает при соприкосновении моего "я" с моим же миром Другого. Когда наше "я" бедно на слова и идеи, мы ищем их у других или Другого: в речах и мыслях литературных и вымышленных героев, голосах/звуках улицы, музыке и паузах, и если нам повезет, то однажды мы услышим голос того Единственного, который сможет помочь нам преодолеть наше самое сильное, самое человеческое и бесчеловечное чувство - одиночество.

Даже в элементарно-физиологическом, а не полном символизма молчании тоже есть что-то от вечности. Трудно представить себе молчание с отбивающим в такт секундомером. Иногда молчание сродни состоянию созерцательности: удивлению, остолбенелости, зачарованности, но чаще всего оно все же - в напряженном слушании тишины, из которой вот-вот родится голос, и готовности немедленно ответить, вступить в диалог с заведомо родным и близким другим и обязательно Другом.

Слушать голос "демона", как пророчески и вовсе не в "антихристовом" смысле, призывал Сократ; обнаружить в себе "внутреннего человека", как советовали нам святые отцы; услышать голос Бога Живаго, как сказано в Писании, - все это становится возможным, только когда мы перестаем "болтать", замолкаем и начинаем напряженно вслушиваться в приближающееся иное, чтобы услышать единственного Другого и вступить с ним в интимный диалог двух близких и уже вовсе не одиноких начал. И тогда мы вступаем в союз с Высшим, обманув свое одиночество.

Но не менее важно, что в этот миг происходит инверсия, и Он также перестает быть Одиноким и Непонятым, Осмеянным и Чужим в этом "царстве" разума и липкой морали, а вернее - громких и навязчивых звуков, глупых слов и бесконечной словесной шелухи, опутывающей нас, как сетью (вполне сопоставимой с глобальной сетью Интернет).

О Его одиночестве красноречиво и удивительно трогательно написано и в ветхозаветной, и в духовной поэзии, и в "Псалтири". Его одиночество пронзает Его страстную природу в тот страшный миг испытания, когда Он приходит к нам как к равным, преодолевая свое молчание в Слове, веря в нашу способность слушать, отвечать и понимать, а главное - сопереживать. И нам "сочувствие дается, как нам дается благодать", скорее всего, Его же милостью. О Его одиночестве, непонятности, апофатической невыразимости в других словах и, наверное, с другими чувствами писали все философы и поэты от аль-Фараби до Гегеля, от Саади до С. Аверинцева. Co-чувствие - это единственный способ слышать Его и единственное основание для того, чтобы Он нам ответил.

Одиночество - это уникальный синоним чувства тоскливости, религиозно-исторические корни которого я обнаруживаю в исихазме, недавно совсем было забытом, но сегодня описываемом в терминах и христианской, и постмодернистской, и даже ядерной (в смысле молекулярной) физики. В исихазме физическое одиночество, молчание и тишина становятся одномоментными условиями их преодоления: слушания и слышания Бога, диалога между Ним и человеком. "Коммуникативная ситуация молитвы, как она засвидетельствована отцами Церкви, включает, по крайней мере, три важных момента: 1) уединенность и тихое произнесение молитвы; 2) отказ от речи и переход к умному деланию молитвы; 3) опыт божественной реальности, сказывающийся затем на смыслах и строе как бы вновь рожденной мысли" (1).

Первоначально монахи (смысловой синоним полного одиночества), а затем, главным образом, молчальники-исихасты считали уход из суетного мира необходимым условием общения с Высшим, условием говорения без слов, слушания без звуков. Отшельничество, добровольный затвор, исихастская практика явились символическим воплощением идеи инобытия, которое, однако, можно было созерцать в этом пространстве и данном времени. Но если общество способно развиваться и прогрессировать, лишь дистанцируясь от потустороннего, молчанием табуируя его "прелести" и значимость, то добровольные молчальники превращают в инобытийный этот мир, и стараются не замечать/замолчать земные красоты, так как еще при жизни "незримыми цепями прикованы к нездешним берегам". Этот мир для исихаста или затворника-монаха отсекается при помощи все той же тишины и молчания, которых они ищут физически (уходя в особые замкнутые локусы, чаще всего природные) или создают вокруг себя искусственно, пребывая в тишине пустынь бессловесности, имитируя мир инобытия.

Многие годы странствий могут проходить в поисках локусов, в которых лучше всего слышен голос Бога и меньше всего звуки этого мира. Эхо молчания отражается в гласе Всевышнего и тогда диалог обретает особую мощь и полноценность. Для того, чтобы слушать Другого или себя, нужно замолчать и поставить себя в условие абсолютной тишины и ухода. Для отшельника молчание - это, прежде всего, поступок - противодействие существующему миру суетности, слов, вызов, волевое желание противодействия и одновременно символическое воплощение безволия-следования Его высшей воле. И тишина для него, как кажется, вовсе не физическое или природное состояние беззвучия, безветрия, затишья (синонимы понятия тишины в словаре В. И. Даля), но необходимое условие для реализации покоя, могилы, тихости, смирения, успокоения (синонимы, взятые из этого же словаря). Молчание в суете звучаний этого мира абсолютно иное по смыслу и символике, нежели молчание, сопряженное с ино-бытийным ощущением тишины. Идеальное бытие исихаста максимально близко к состоянию смерти и те, кто уходят из внешнего мира — практически умирают для него. "Сильна как смерть, любовь", но тогда "она также убивает человека в духовном смысле и по-своему разлучает душу с телом. Правда это происходит тогда, когда человек всецело отказывается от себя, освобождается от своего "я" и таким образом разлучается сам с собой.... Ибо ничто не может умертвить себялюбия и корысти, которые суть жизнь и природа человека, кроме любви, сильной, как смерть" (2). Пустыни для живущих в социуме людей становятся прообразом мира инобытия, о котором они предпочитают благоговейно или молитвенно молчать или просто ничего не знать. Здесь можно обнаружить принципиальное различие между молитвами людей этого мира и великими молитвенниками мира пустыни, мира покоя и инобытия, в самом упрошенном варианте - монастырского мира (3).

Молитва, как известно, практически единственный способ (исключая мистические откровения), благодаря которому достигается "непосредственное" общение человека с Богом. И это общение диалогично по своей природе, хотя ответное слово Всевышнего имплицитно и метафорически проявляется в слове-молитве адресанта. Особое значение в этом диалоге обретает знак молчания, о котором возможно говорить лишь на фоне коммуникации. Мы молимся, потому что Он нас слышит, и Он нам всегда отвечает, хотя мы не всегда слышим этот ответ, потому что его ответ как бы заключен в оболочку молчания. Таким образом, молитва есть диалогическое сопряжение говорения и молчания - двух фундаментальных составляющих единого целого общения-сообщения-диалога. Молчание в молитве - семиотический знак принадлежности Высшего для обозначения инобытия, отступления естественной для человека среды говорения. В молитве как акте сопряжения молчания и слова соединены в одно этот и тот миры, причем граница их в моменты высшего молитвенного экстатического напряжения стирается, наступает момент обратной связи и диалога. Находящийся здесь и говорящий (молящий) замолкает устами, становится молчальником и лишь слушает, воспринимает глас Божий внутренним слухом и зрит Высшее внутренним видением.

Этимология слова молитва (4) позволяет связать лексему молить со значением "просить, добиваться чего-либо с помощью слова" и "просить, добиваться чего-либо с помощью жертвы растительного или животного происхождения". Само слово, говорение, как и отсутствие его, в этом случае можно рассматривать как специфическую жертву. Таким образом, молчание выступает и как жертва, и как обязательный элемент молитвы. Значение глагола "молчать" рассматривается через сопоставление с глаголом "говорить". "Концепт молчания, таким образом, формируется на фоне понятия говорения, вторичен по отношению к нему" (5). Молчание, которое рассматривается как отсутствие слова-говорения, однако не исключает а, напротив, - подразумевает обязательный элемент разговора-диалога: слушание. В молитве молчание становится знаком инобытия: знаком Божественного слушания и знаком локуса, в котором созревает ответ, двойственно выраженный в нем как принятие или не принятие жертвы-слова-говорения.

Оставляя в стороне многообразную типологию молитвы, остановимся на типе личной молитвы, которая имеет место и в официально канонизированных молитвах, например, оптинских старцев, и в личных молитвах, идущих от самого сердца обычного человека. Стержнем личной молитвы является не закрепленное в каноне слово, а несловесная эмоция - "эмоциональный знак" (6). В личной молитве ярко выражен момент со-творче-ства человека и Бога, ведь зачастую творение слов молитвы сердцем -лишь произнесение тех сокровенных слов, которые в человека вложил Бог. Наряду с различными эмоциональными знаками, которые можно определять через спектр интонационности, очевидно, возможно говорить и об интонационном знаке молчания, вплетенном в ткань молитвенной атмосферы. О молчании как знаке, обозначающем сакральную сферу, говорит его ритуально-суррогатное использование ("минута молчания") во всех культурах до сегодняшнего дня. Молчание, как знак почитания умершего (ушедшего в мир иной), наглядно воплощает бессознательный страх в слове обесценить или умалить мир тех, кто уже преодолел границы этого вербального бытия и находится в недосягаемом и апофатичном для нас мире вечного молчания. С другой стороны, минута молчания становится разрешительным знаком для дальнейшего говорения оставшимся - тем, кто невольно десакрализует в повседневной суете великие смыслы наступившего со смертью молчания. Здесь знак "отсутствия" - молчание - максимально приближен к знаку "отсутствия" - тишине, - которая, однако, не наступает при постоянном говорении. "Тишина на всех одна, молчание - у каждого свое" (7). Человек должен, пусть ритуально, хотя бы изредка, молчать, чтобы иногда услышать реальную тишину вселенной/природы и другого мира.

Трудно согласиться с точкой зрения, утверждающей исключительно природный аспект тишины. "Тишина есть природный феномен, транспонируемый в мир человека; молчание есть человеческий феномен, транспонируемый в мир природы" (8). А разве можно услышать тишину физически? Об отсутствии звуков можно говорить только на фоне их реального слышания-слушания. Тишину точно так же надо услышать, как услышать голос молчания, как голос иного, инобытия. "Больше не весим, не дышим - слышим" (М. Цветаева). Для многих людей полная и подлинная тишина наступает лишь однажды, когда молчание другого становится окончательным, замогильным, вечным. В этом смысле молчание и тишина должны быть оценены как равные знаки потустороннего/инобытийного, с которым все мы рано ли поздно столкнемся в этом мире звуков, слов и гомона, и в то же время - как предпосылки мира слов, звуков и музыки. Прежде чем человек обретает способность говорить осмысленно (не в онтогенетическом, а некоем метафизическом аспекте), он должен пережить состояние "первоначальной немоты" (О. Мандельштам) как субстанциональной основы последующего говорения-понимания.

В этом аспекте, как нам представляется, тишина и молчание должны быть оценены как состояния, дескриптивно тождественные: и то и другое - апофатическое отрицание материи, звуков, слов, говорения. Апофатика - всегда знак инобытия и знак сакрализации этого мира в моменты его соприкосновения с тем. Сакрален и священен не просто факт смерти, а факт ухода человека в неизвестную область инобытия-молчания, которую оставшиеся обязаны услышать, но о которой никто им не обязан говорить. В момент смерти молчание и тишина сливаются, как "сливаются" границы двух несоединимых миров в момент соприкосновения гроба с могильной землей, как мгновение и вечность в церковном колокольном звоне, как различные голоса в процессе звучащей внутри человека общей или личной молитвы. Если для Б. Пастернака "тишина - это лучшее из того, что слышал", то для меня - это и самое страшное из услышанного.

Тишина, которую дарит нам Бог в самые священные минуты жизни, есть принятие жертвы молитвенного молчания. Поэтому тишину, вслед за М. Цветаевой, можно назвать посредницей, "той - между молчанием и речью". Почитание молчанием мира инобытия становится оберегом для живущих, как оберегом становится и отказ плохо говорить о покойнике (или хорошо, или ничего). Лучше молчать, чем словесно порицать мир иного и иные законы "существования". Народная боязнь ругать покойника подспудно связана со страхом перед небесами, с невозможностью (в контексте культурных табу) возведения хулы на потусторонний мир, о котором никто не смеет безнаказанно говорить на языке этого мира.

Слово разрушает границу и может стать опасным (магическим) призывом/вызовом потустороннего и неведомого в этот мир. Поэтому так неприязненно относится народная и христианская культура к сакраментальным словам-ключам, с помощью которых некоторые люди стремятся насильно приоткрыть завесу потусторонних тайн. В этом аспекте столь же неприязненно опасливое отношение культуры к знакам-акциям, носящим явно десакрализующий и разрушающий границы тайны миров характер. По-своему об этом же, написал О. Мандельштам: "Я блуждал в игрушечной чаще / И открыл лазоревый грот... / Неужели я настоящий / И действительно смерть придет?"

На уровне молчания-сакрализации инобытия, о котором мы ничего не знаем и не можем сказать наверняка, возникает противопоставление не просто знания-незнания, но оппозиционность молчания слову. Слово выступает в качестве знака этого мира и при всей своей универсальности, вдруг оказывается менее содержательным и менее значимым, чем знак молчания, символизирующий мир иной, мир не доступных нам смыслов, а потому априорно высших и неподсудных с точки зрения многоречивого сознания. В разговоре о смерти "лишь молчание понятно говорит" (В. Жуковский).

В те мгновения, которые обречены стать вечностью, общение живущих с ушедшими из умственного и облепленного шелухой слов становится горько-личностным, внутренне интимным и абсолютно молитвенным. В тот страшный час, когда тот мир из идейно-невыразимого и мистически притягательного, но абстрактно-умственного и чужого вдруг становится для нас интимным и личностным - миром бытия наших родных-других; мы начинаем проникать в него на невербальном уровне сердечной личностной молитвы, которую самостоятельно творим, обращаясь к родным (ушедшим) и к Родному/Господу одновременно. Наша душа сама находит слова для общения, сама вдруг требует молитвенного стояния, сосредоточения и обязательной при этом сакральной тишины для молчаливого слушания голосов, которых нам здесь никогда больше не услышать. Смерть как умолкание, молчание, как тайна и сокровенность, открывает человеку мир инобытия с силой мистического откровения, слыша безмолвие, определяя неопределенное, образуя безобразное, зря незримое, измеряя безмерное всей силой и глубиной нашей личной боли и страдания.

Когда мир Бога и мир человека пересекутся в сознании живущих, Бог незримый становится Живым и близким, даже для безбожника и атеиста (как знак с нулевым денотатом). У нас есть шанс услышать Великого Молчальника в великом покойном молчании наших родных и одновременно - в молитвенном молчании/разговоре о наших близких, находящихся уже в недосягаемой для нас дали.

Чтобы подобная молитва состоялась, "...должно быть, / Лишь молчанье - столь просторное, / Что эха в нем не сподобятся / Ни всплески смеха, ни вопль: "Услышь!" (И. Бродский). На этом вираже наша личная молитва становится по сути сердечной - умной или исихсатской. И тогда, пройдя сквозь "горнило" личных страданий слово, как бы очищенное в его огне, становится другим - крепким и мощным - новым знаком и единственным способом понимания всей глубины и мощи этого знака.

Если в средневековье "плотность слова и его мощь" (С. Аверинцев) обреталась благодаря силе и мощи религиозного сознания, то сегодня эта плотность становится явственной лишь благодаря силе человеческого горя и страдания, которое обречено на то, чтобы воплотиться в слове. Иначе оно может убить человека, раздавить его изнутри. И происходит, как ни странно, поиск слова в мире забытых молитв; мы ищем нужные слова, чтобы поговорить с Богом о своих родных, о себе и о Нем, нам нужны очень интимные слова - и личные, и в то же время идущие из глубины верующего, знающего эти слова, сердца. В этот миг происходит Встреча, наша встреча, здесь и сейчас живущих с Ним - единственной ценностью и утешением, когда бессмысленными становятся все земные радости и ценности в страшный миг отчаяния и горя. Парадоксальными путями мы вновь обращаемся к текстам, которые читали до нас, и будут читать многие поколения после нас. И лучше этих слов человечество ничего не нашло, неважно, произносит ли оно их на иврите, церковнославянском или латинском языках. Это слова "Псалтири" - великой книги утешения и надежды уединенной человеческой души.

Многие искали разгадку колоссальной и не исчезнувшей до сих пор популярности "Псалтири". Ее можно обнаружить в удивительном совпадении душевного мира героя "Псалтири" с миром читателя, абсолютной со-причастностью с миром человеческих переживаний. Верующие, погружаясь в мир псалмочтения-переживания, практически никогда не воспринимают "Псалтирь" как авторское произведение о страданиях и восхождении царя Давида. Важно подчеркнуть и особое отношение к "Псалтири" в народном сознании, сохранившееся и ныне. Как правило, в основном лишь (не считая церковнослужителей и богословов) наши безграмотные бабушки и узкие специалисты стали единственными хранителями псалтырного слова и связанного с ним мироощущения (9). Даже абсолютный невежда из русских "православных" знает по меньшей мере два псалма (50 и 90), жизненно связанные с его судьбой и двумя важнейшими проблемами жизни - прощением за грехи и заступничеством Господа в опасности и болезни. В народе широко распространено понятие "неусыпаемой" "Псалтири", воплотившей память живых об усопших и веру в то, что бесконечное чтение псалмов в тиши монастырских стен облегчит душам любимых ушедших людей наилучшее пребывание на том свете.

Божественное слово постигается через ритмичность, поэтическую интонационность, организующую новые смыслы, не выявляемые в слове, но прочувствованные в тональности и музыкальных мотивах псалмов. Давид становится певцом и "философом" обывателя, не искушенного в науках и схоластических знаниях, но живущего верой и словом Божьим по внутренней потребности и из внутренней убежденности. Интонационность - это коннотация особого рода пауз, которые организуются не через слова, а через систему остановок, возникающих между словами. Пауза и есть особое состояние, обрамляющее слово и составляющее с ним единое целое смысла, молчание, которое "красноречиво говорит". "Псалтирь" - в подлинном смысле произведение семиотическое, состоящее из единства слов, мелодии и ритмики. Приведенные выше примеры из поэзии, главным образом, Серебряного века подтверждают догадку об имманентной связи поэзии символистов с мотивами (не затрагивая общности тем) "Псалтири" - музыкальнейшей из всех существующих книг. Интонационное напряжение поэзии символистов, зачастую передаваемое через нотацию молчания, как в музыке, достигается в ритме пауз, графически воплощенных в тексте через разрывы, пробелы, переносы, кавычки, многоточия, курсивы, ритмическое повторение слов и т.д. Как отмечал А. Белый, "само расположение слов подчиняется у меня интонации и паузе, которая заставляет нас выдвигать одно слово, какой-нибудь союз "и"..." (10).

Многие творцы художественного слова читают псалмы как свой личный текст, собственное обращение к Богу. Проникновение в молитву таково, что в ней нет чужого Я, а лишь мое Я, мое собственное постижение и движение к Богу. Молчание, уединение и безмолвие как составляющие специфики молитвенного состояния сохраняют концептуальную значимость в молитвах церковных и индивидуальных, а также в религиозно-философских и поэтических текстах светской культуры. Несмотря на порой принципиальную разницу этих форм, есть нечто, позволяющее регенерировать самые разные по форме и содержанию художественные тексты к молитве. Во-первых, все они являются творческим итогом процесса собирания души в единое целое; во-вторых, они диалогичны по сути и специфика диалога - соединение слова и молчания в одно целое; их адресатом является Бог, а адресантом - ищущая и просящая, приносящая себя (свое слово, чувство, эмоции, уединение) душа человека. Во всех текстах, которые могут быть рассмотрены как молитвенные, так или иначе, присутствует момент жертвенности. Наличие Бога коннотирует различные оттенки иного, которые можно зафиксировать в словах и невозможно через них выразить. Попытка соединить слово и молчание в целостность текста - это способ соединить миры в акте антиномического развития сознания, которое и представляет собой молитва.

Если связь молчания и слова самоочевидна, то гораздо сложнее рассуждать о музыкальной сущности молчания. Здесь также уместно обратиться к религиозной музыке, в частности к "магии Григорианского хорала" (11) и псаломопению. Пение псалмов, в том числе конкретно заупокойных, как правило, выполняет определенную терапевтическую и психологическую функцию, вводя слушателя в состояние сострадания и сопереживания, создавая ощущение совпадения временного и вечного, соединения этого и иного миров под сводами пространства, наполненного звуками псалмопения. В этом пении главными становятся не текст, не слова (зачастую непонятные и неважные с семантической или прагматической точки зрения), а ритмика, модальность звуков и пауз, эмоциональное напряжение, вызванное музыкальностью, ритмикой псалмов.

"Музыка способна придать форму чувству, когда языку уже не хватает слов" (12). Музыка без слов сродни апофатическому Богооткровению, видению Фаворского света внутренним зрением "посвященного". Ритмика пауз в музыке становится синонимичной интонационной ритмике поэтических произведений. Гениальность мастера зачастую не в том, как он "берет" ноты и с какой силой нажимает на клавиши, а в том, как он умеет молчать между бурным потоком звуков и не выразимых в словах смысловых паузах.

В романе Владимира Орлова "Альтист Данилов" есть описания парадоксального направления в музыке, суть которого выражает глубинный смысл всякого творчества - услышать в музыке (а также любом другом виде искусства) то, что находится за гранью нот, звуков и голосов и слов. Это смыслообразующее начало всяческого понимания писатель назвал "тишизмом", который возможен потому, что "все необходимые для истинной музыки звуки уже есть внутри каждого из нас. И они также богаты и верны по сравнению со звуками внешними, как богаты и верны наши мысли и чувства по сравнению со словами и жестами". Псалмы, светская поэзия, художественная проза и музыка, пытаясь выразить невыразимое, изречь неизреченное, учат нас искусству молчания и слушания тишины. Только при этом условии мы, может быть, научимся говорить и перестанем быть одинокими в этом бессмысленно шумящем и болтающем мире.

1 Грек А.Г. О словах со значением речи и молчания в русской духовной традиции. - С. 118.

2 Экхарт М. Духовные проповеди и рассуждения. - СПб.: Азбука, 2000. - С. 156-157.

3 Монастыри, с нашей точки зрения, идейно должны были нести в себе черты Эдема, символизируя некий хронотоп "порога" (М. Бахтин) между земным и Божественным, этим и тем мирами и выражать способность со-прикосновения, со-проникновения и со-причастия, свойственные двум природам Христа.

4 Подробнее о специфике молитвы и ее разновидностей см.: Филатова В. Ф. О народной молитве (на материале Воронежских говоров) - Борисоглебск, 2004; Скляревская. Словарь православной церковной молитвы. — СПб.: Наука, 2000.

5 Арутюнова Н.Д. Молчание: контексты употребления // Логический анализ языка. Язык речевых действий. - М.: Наука. 1994. - С. 106.

6 Филатова В.Ф. Указ. соч. - С. 14.

7 Арутюнова Н.Д. Указ. соч. - С. 115.

8 Там же.-С. 114.

9 Ну как тут не вспомнить Василия Розанова с его призывом-заклинанием; "Старые, милые бабушки — берегите правду русскую. Берегите; ее некому больше беречь" // "Опавшие листья". Короб первый.

10 Белый А. Стихотворения и поэмы. - М.; Л.; 1966. - С. 549.

11 Янсен Ж. Модуляция тишины. Магия григорианского хорала // Страницы. - М.: Изд-во ББИ, Вып. 7:1,2002.

12 Там же. -С. 95.

---------------------------

Научно-теоретический журнал "Религиоведение", № 4, 2006 г.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования