Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

И.Г.Кудрин. О так называемом Беловодском священстве. [древлеправославие]


Хотя на время и перестали часовенные старообрядцы нашей округи собираться на собрания и, как они называли, "соборы", [решать вопросы] о нуждах стро­ительства духовной жизни в своей среде, но в мелких-то кружках не угасала эта искра, а все разгоралась и разго­ралась. Пламя ее иногда проскальзывало и наружу, при­влекая внимание посторонних, среди коих иногда и про­скальзывали лица, как нынче называют, авантюристичес­кого типа. Таким-то вот в описываемое мною время и явился некто, выдавая себя за старообрядческого архи­епископа, получившего в оный сан рукоположение в ка­ком-то мифическом "Беловодии". История этой авантю­ры такова.

В начале девяностых годов прошлого, XIX столетия, в уездной тюрьме города Осы Пермской губернии отбы­вал наказание за какое-то незначительное преступле­ние один старообрядец часовенного согласия. В эту же тюрьму приводят и беспаспортного бродягу, задержан­ного за беспаспортность и отказавшегося назвать себя собственным именем. Задержанный бродяга (в буду­щем я буду его называть "Неизвестным") уже был в годах, примерно 55 или 60 лет, он был еще довольно крепкий и, как у нас называли, ражий мужчина, с густо-седеющей большой русой бородой, с волосами, когда-то, видимо, стриженными "в кружок", но теперь длинными и указывающими на какое-то отношение к духовному сословию. Одет Неизвестный был в довольно потрепан­ный (с заплатами) длинный, со сборами назади кафтан. Когда ввели Неизвестного в камеру, в ней в то время находился единственный заключенный, это тот старооб­рядец, о котором я и писал выше. Войдя в камеру, Неиз­вестный быстро обвел своим испытующим взором все находящееся в ней и сосредоточенно посмотрел на единственного ее обитателя, видимо, сразу определив, что он попал в сообщество не кого иного, как только старообрядца; ибо признаки старообрядчества были действительно налицо, а именно: он увидел через откры­тый ворот рубашки на груди большой медный крест, ка­кие носят почти что исключительно старообрядцы, и не тронутую ни бритвой и ни "постризалом" бороду, что, главным образом, и является явным признаком "староверия". Кроме того, он обратил еще внимание и на то, что перед принятием пищи его товарищ по несчастью ознаме­новался крестным знамением истово, по-старообрядчески — двуперстно. Значит, и здесь "улика" налицо.

Поняв, что приходится быть в сообществе старообряд­ца, Неизвестный и сам, видимо, решил, как говорится, под­тянуться и показать себя не каким-либо проходимцем-бродягой, за какого его признали и ввергли "во узили­ще", а глубоко религиозным человеком и даже аскетом и невинным страдальцем. А посему он с первого дня пре­бывания в сообществе старообрядца, повел себя так, что последний с удивлением стал смотреть на вновь появив­шегося. Неизвестный первым долгом снял с себя на­тельный крест и, повесив его на стенку, стал молиться так называемый "начал", после коего же только и сел на нары, глубоко задумавшись. Далее он часто шептал про себя молитвы и творил на себе крестное знамение исто­во и двумя перстами. Прежде чем принять пищу, он все­гда читал молитвы, днем "Отче наш", а вечером "Ядят нищии" и благословлял пищу по-священнически, что, главным образом, и было подмечено старообрядцем.

—Что же это за личность? — думал он. — По виду как бы священник или монах, но крестится-то он по-на­ шему, по-старообрядчески — крестом, а не "щепотью", да
и молитвы-то читает тоже по-нашему, значит, это какая-то незаурядная личность, загадочная, — так рассуждал про себя старообрядец, о чем он впоследствии и поведал
своей братии по выходе из тюрьмы.

Проходят дни и даже недели. Незнакомец для старооб­рядца становится особенно загадочной личностью, ибо он постился не два дня в неделю, как обыкновенно принято среди русского народа, а три — понедельник, среду и пят­ницу. В эти дни он кроме хлеба и воды ничего не прини­мал, да и в остальные-то дни, когда церковным Уставом разрешается есть скоромное" он к мясу не прикасался. Наблюдая все это, старообрядец невольно приходил к зак­лючению, что его сотоварищ не простой смертный, а не то монах или [даже] иеромонах, а раз так, то и, наверное, его надо звать "отцом" или ласкательно — "отченькой". На такое обращение к себе Незнакомец не заявлял никакого протеста, а принимал сие как бы должное, и это вот тоже для старообрядца было удивительным. Терзаемый любо­пытством, старообрядец, наконец, решил попытаться выз­вать на откровенность своего сотоварища по несчастью.

—Вот что, отченька, — заговорил, подсевши ближе к Незнакомцу, старообрядец, — мы с тобой находимся вме­ сте уже несколько недель, и ты знаешь, что я с тобой де­лился многим из моей жизни, рассказал тебе, как у нас принято говорить, всю подноготную: кто я, откуда, какой держусь веры и за что отбываю здесь заключение. Но вот про тебя-то я ничего и не знаю. А посему разреши мне тебя спросить: кто же ты на самом деле, откуда и что привело тебя на это место? Ради Бога, поведай мне о себе, если возможно это для тебя, всю истину, успокой мою мятущуюся душу.

Прежде чем отвечать на поставленный вопрос, Незнако­мец, опустив голову, долго молчал, как бы думая, отвечать на поставленный вопрос или не отвечать. Наконец, как бы воспрянув и решив открыть великую тайну только из снисхождения к просьбе вопрошающего, заговорил:

— Прости, брате, наперво, я тебе вот что поведаю: как только я вошел в это помещение и увидел тебя, то сразу же мне предчувствие подсказало, что предо мной стоит человек, у которого душа и сердце добрые, ибо эта печать на твоем лице мне показалась написанной; далее я понял и то, что ты держишься старой истинной веры, а не какой-либо щепотник-никоньянин и табакур, посему я тебя с первого же взгляда и полюбил. Но если я тебе до сего времени о себе ничего и не поведал, то это потому, что нужно было тебе пройти, своего рода "искус". Ты ведь, на­верное, слыхал, что пришедшего в монастырь не сразу по­стригают в иноки, а подвергают его еще и "искусу", дабы более удостовериться в его искренности. Так вот и я, про­сти Христа ради, с тобой поступил, я тоже хотел удостове­риться в твоей вере и искренности. Теперь же я вижу, что ты именно тот человек "в немже льсти несть", а посе­му я в настоящее время и могу тебе поведать о себе всю истину, вполне надеясь, что ты меня не выдашь врагам и даже не помыслишь какого-либо злого умысла на служи­теля Церкви Христовой, каковым мне Бог и судил быть.

Вот ты меня называешь отцом, думая, что я монах или иеромонах, то есть инок или священноинок, но на самом деле я ни то и ни другое, а гораздо ответственнее, ибо я, милостью Божией, смиренный архиепископ Аркадий, сын Христовой Церкви. Рукоположение в сей ответственный сан я получил далеко за пределами нашей матушки Руси, когда-то святой и благочестивой. Страна, в преде­лах коей меня рукополагали, называется Беловодьем, и она находится на островах Дальнего Востока, за Опоньским царством. В этой далекой отсюда стране обретают­ся велия грады, в коих живут множество людей, христиан древлего благочестия. Создано там много и дивных храмов-церквей, в коих совершаются богослужения по древнему греческому чину и обряду. Есть там и патри­арх сирского языка, и митрополиты, архиепископы, епис­копы и прочий духовный чин. В этой стране — Белово-дии — проживают и русские люди, некогда бежавшие от никоновых новин и лютого на Руси гонения на старую веру. Русские люди, живя там, духовно окормляются пас­тырями своего родного языка: у них там есть и свой митрополит, архиепископы, епископы, архимандриты и прочий духовный чин. Благочестие там сияет, яко солн­це, и Слово Божие николиже умолкает по монастырям и храмам, созданным на прославление имени Творца всего видимого и невидимого. Вот в этой-то благочестивой стране я и получил святительское рукоположение для восполнения чина церковного среди братии моих рус­ских, проживающих в своем отечестве, "яко Лот в Содо­ме". Прибыв оттуда, я должен быть сугубо осторожен, а посему я никак не могу открыто объявить себя, ибо тог­да мои труды будут пресечены, меня тогда упрятали бы в "каменный мешок", но не такой, в каком мы сейчас с тобой находимся, а гораздо покрепче, из которого никак бы уже и не выбрался до гробовой доски. Хотя и попал вот в этот "мешок", но это еще не велика беда, отсюда, я надеюсь, рано или поздно могу освободиться. Как только узнают о случившемся со мною мои братья-старообряд­цы, то они не замедлят меня отсюда вызволить и я опять буду в состоянии продолжать возложенное на меня дело, дело проповеди истинного Православия среди русского народа. Но ты меня спросишь: а как же узнают мои бра­тья-старообрядцы о том, что я здесь. Об этом я тоже не беспокоюсь. Вот взять хотя бы это: ты, насколько я от тебя узнал, скоро кончаешь срок своего наказания. Пришедши же домой, ты, конечно, расскажешь обо мне своим, эти "свои" — другим старообрядцам, и тогда мне свобо­да обеспечена. Так-то вот, друг ты мой любезный и чадо мое духовное, — закончил свое повествование новоотк­рытый "беловодский архиепископ".

Вполне понятно, какое ошеломляющее впечатление произвела на старообрядца вышеизложенная "исповедь" неизвестного беспаспортника, под личиной коего оказал­ся не кто иной, как сам "древлеправославный архиепис­коп", чудом оказавшийся в прикамском захолустье. С этого момента старообрядец уже стал относиться к сво­ему сотоварищу с особенно большим благоговением и предупредительностью.

Отбыв срок наказания, старообрядец вышел из тюрь­мы и, естественно, первым долгом сообщил "по секрету" своим одноверцам о том, что в тюрьме за беспаспортность заключен архиепископ древлего благочестия. Хотя такая новость была сообщена и "по секрету" и только известному кругу — особенно верным лицам, но молва о таком важном событии быстро распространилась среди старообрядчества Осинского, части Пермского и Оханского уездов. Первые узнавшие о "заключенном архи­епископе", конечно, не замедлили предпринять соответ­ствующие меры к освобождению из "узилища" вельми желаемого архипастыря. Хлопоты их не были бесполез­ными. Пенязи довольны (1)  не только освободили "беловодского архиерея", а даже его еще и снабдили "доку­ментом" на имя какого-то Антона Савельева.

Выйдя из тюрьмы под поручительство солидных лиц из мира старообрядцев часовенных, "беловодский архи­епископ" тотчас же и развернул свою "деятельность", каковая у него и проявилась в следующем.

Между городами Пермью и Осой, в 15 верстах от реки Камы, на Сибирском тракте приютился железоделателъный завод Юго-Камский, в коем, как и вообще в Приуральских заводах, немало проживало старообрядцев часовенных. Как обыкновенно, в этом заводе была и часовня-моленная, в коей собирались молиться старообрядцы, руководимые на­ставником по имени Илия (фамилии его я не помню).

Старообрядцы вышеназванного завода и примыкающей к нему деревни Пашни (в двух верстах, и населенной ис­ключительно старообрядцами) были хотя и весьма добрые и высоконравственные люди, грамотные почти что все по­головно, но только знали они твердо грамоту церковно-сла-вянскую, что среди новообрядцев является большой редкос­тью, к гражданской же они относились с большим недове­рием, ибо в те времена гражданская печать к старообряд­цам относилась, по меньшей мере с презрением, а то и пря­мо-таки занималась травлей исконных русских людей, ка­кими были и есть старообрядцы. Детей своих старообряд­цы строго оберегали от тлетворного влияния, а посему они их почти что в школах не учили (где законоучители позво­ляли себе всевозможные глумления над старыми обряда­ми), предпочитая учить их дома у разных тетушек и бабу­шек, под руководством начетчиков и наставников, кои тоже никакой школьной мудрости не вкусили, а Священное и Святоотеческое Писание они вытверживали почти что, как говорится, назубок. Историю старообрядчества и вообще раскола в Русской Церкви они знали по рукописным кни­гам, писанным церковно-славянским полууставом. Наряду с серьезными историческими рукописными книгами в толщу старообрядческую проникали и разные тетрадки довольно мифически-вздорного характера, в особенности у нас, в Приуралье и на Урале, вдали от центра России — при невозможности проконтролировать все то, чем нас напичкивали разного рода "старцы" и искатели приключе­ний. В особенности среди доверчивого старообрядческого мира Юго-Камского завода пользовалась большой попу­лярностью тетрадка под довольно длинным названием, а именно: "Путешественник, сиречь маршрут в Опоньское царство, писан действительным самовидцем, иноком Мар­ком, Топозерской обители, бывшим в Опоньском царстве. Его путешественник". Вот эта-то тетрадка и сыграла, как нынче говорят, самую видную роль в авантюре "беловодского архиерея".

Как только прошел слух о том, что в Осинской тюрь­ме заключен "архиерей из Беловодья", юго-камские ста­рообрядцы прямо-таки воспрянули духом и с восторгом заговорили:

— Так вот она где, истина-то. Значит, писание-то ино­ка Марка Топозерского не ложно, где он говорит, что есть еще на земле и благочестие, и древлеистинное свя­щенство. Значит, не все еще погибло. Бог вот и нас не оставил сирыми и нищими. Что же теперь делать? Ко­нечно, надо все старание приложить к тому, дабы был на свободе Богом ниспосланный нам архиерей, и тогда-то вот благодать и у нас воссияет.

Слова эти не казались только словами, а в результате по­лучилось то, что "беловодский архиерей" был освобожден.

Освобожденный из узилища "архиерей Аркадий" был привезен в Юго-Камский завод, где его встретили с почес­тями (конечно, тайно, дабы не узнали новообрядцы) и с большим восторгом и вниманием слушали его рассказы и об Опоньском царстве, находящемся на Дальнем Востоке, и о благочестивом Беловодье с его "велиими градами" и с "велиим сонмом архипастырского и пастырского чина древлего благочестия". Слушая все эти рассказы, старооб­рядцы умилялись, и слезы радости текли из их очей...

Подготовив таким образом почву для дальнейших дей­ствий, "архиерей Аркадий" решил восстановить иерар­хию. А дабы восстановить таковую, нужно заняться ру­коположением в священные степени, для чего и был из­бран кандидат в священники — наставник юго-камского прихода Илия. Но встретилась маленькая задержка, а именно: у "архиерея" не было облачений, и взять их было негде. Предприимчивый "архиерей" и здесь быст­ро нашел выход из положения. Он, выражаясь по-совре­менному, мобилизовал всех старообрядческих портних Юго-Камска (кои шили богомольные сарафаны и умели обращаться с позументами и канителью), сам скроил и стихарь, и саккос, и прочие принадлежности архиерейс­кого облачения, и заставил их шить. Быстро закипела работа, и в какие-то пять-шесть дней архиерейское обла­чение было готово, и даже митра была смастерена.

Как только стало готовым облачение, "архиерей" не­медленно же стал в моленной-часовне совершать бого­служения, благо нашлись и книги даже иосифовской пе­чати, как-то: Служебник и Большой Потребник. Но был ли у этого "архиерея" антиминс, об этом история умал­чивает. Да юго-камские простачки-старообрядцы, навер­ное, и не додумались понаведаться, они рады были и тому, что к ним Бог послал долгожданного архиерея, ко­торый вот их-то наставника и сделает священником, тог­да-то вот они уже и не будут, как были прежде, — "овца­ми, не имущими пастыря".

Вскоре совершилось и "рукоположение" (наперво во диакона, а потом и во иерея) вышеупомянутого настав­ника Илии. Радости юго-камским старообрядцам, каза­лось, не было конца. Все они были радостны и ликовали, как в пасхальные дни.

"Просветив" юго-камских старообрядцев, "беловодский архиерей" не стал там долго проживать, а вскоре же он от них и отбыл. Перебравшись на другую сторону Камы, в Оханский уезд, он остановился в Очерском заводе, где для тамошних старообрядцев часовенных и рукоположил во священника некоего Алексея Пашихина (местного завод­ского мастерового). Здесь он также надолго не задержал­ся и, "устроив дела", быстро оттуда отбыл и перебрался в Осинский уезд, в Б.-Усинскую волость, в деревню Жуланы (находящуюся от моей родины, завода Ножовки, в 30 вер­стах), где он и остановился у некоего Ивана Васильевича Вяткина, в доме коего и была моленная старообрядцев ча­совенных. Сам же Иван Васильевич и был за настоятеля и управлял службой. Семья у Вяткина была большая, пат­риархальная: четыре сына, и все не только в возрасте, а даже трое были и в отделе — жили самостоятельно. Все они были довольно грамотными, а старший, Филимон Ива­нович, был особенно любознательным, он много читал не только церковно-славянских книг, но знакомился с исто­рией Церкви и по другим источникам, не по старообряд­ческим, помня изречение Писания: "От враг свидетель­ства достоприятнейша есть" (2).

Должно заметить еще и то, что старообрядцы этой деревни, Жуланы, были особенно все любознательными, они твердо знали всю церковную службу, любили цер­ковное пение, и были среди них даже знатоки знамен­ного древнего распева. В описываемое мною время сре­ди них было большое брожение, так же, как и на моей родине — неудовлетворенность положением жизни без священноначалия в Церкви, если таковой считать обще­ство старообрядцев часовенных. Запас Св. Даров, остав­шихся от старых священников, иссякал, а вновь их стро­ить было некому. Правда, были у них попытки чрез коммерсантов, ездивших на Нижегородскую ярмарку, за­вязать сношения с так называемым Бугровским свя­щенством (беглопоповцами), но тоже неудачно. Получи­лась такая же картина, как и с Ножовской делегацией, ездившей в Москву к купцу Третьякову. Хотя семей­ства два-три и присоединились к беглопоповцам, но это получилось случайно — через родственные связи, а в общем, пока что жулановцы и, можно сказать, вся эта окрестность оставались в таком же положении, как и ножовцы — "влающимися волнами житейскими" и ищущими "тихого пристанища".

Вот поэтому-то сюда и потянуло "беловодского архи­ерея". Ибо он вполне надеялся на то, что жулановцы его примут с распростертыми объятиями, как он был принят юго-камцами и очерцами, но получилась картина не­сколько иная, что и будет ниже показано.

Приехавши в Жуланы, "беловодский архиерей" оста­новился у наставника старообрядцев часовенных, где к нему и стали приходить "жаждущие живой воды". Ко­нечно, он повел ту же линию, что проводил и в Юго-Камском заводе, — стал красноречиво рассказывать о себе, кто он и где получил "благодать архиерейства". Рассказы эти на некоторых посетителей производили действие такое же, как и на юго-камцев, в особенности на тех, кои читали "Путешественник Марка Топозерского" и считали все это правдоподобием и безусловно верили ему. Но были и такие, которые захотели уподо­биться Апостолу Фоме — "вложить свои персты" и удостовериться. К первым даже принадлежал второй сын наставника — Евлампий Иванович Вяткин, коего впоследствии "беловодский архиерей" и рукоположил во священника на вновь открывающийся жулановский приход. Ко вторым же, т.е. сомневающимся, примкнул старший сын наставника, вышеупомянутый Филимон Иванович, который и стал во главе этой группы. Дабы более тщательно исследовать правильность сообщаемо­го "беловодским архиереем", или, вернее, подвергнуть его как бы своего рода искусу, глава группы сомневаю­щихся и предложил ему съездить в Ножовку для озна­комления с тамошними старообрядцами. Предложение, конечно, было принято, и поездка в недалеком времени состоялась. В этой поездке приняли участие многие из жулановцев. Многим, главным образом, из сомневаю­щихся, захотелось послушать беседу "архиерея" с людь­ми начитанными, бывалыми и имеющими знакомство с московскими старообрядцами, какими жулановцы счи­тали ножовцев.

И вот "беловодский архиерей" в Ножовке. Квартира ему была приготовлена в доме видного члена старооб­рядческого общества и арендатора завода — некоего И.К. Старцева (моего дядюшки по матери), сына того са­мого К.С., который три года тому назад ездил с сыном С.К. делегатом от старообрядцев в Москву, к купцу Тре­тьякову в поисках священства, что мною и описано в III главе настоящей повести.

Весть о приезде "беловодского архиерея" быстро об­летела ножовских старообрядцев, и с первого же почти дня началось беспрерывное паломничество в дом моего дядюшки. Всем, конечно, было желательно лицезреть древлеправославного епископа, чудом прибывшего с да­лекого Востока, послушать его святительских словес.

С первого же дня и начались беседы, по ходу коих "ар­хиерей" сразу сообразил и понял, что здесь ему будет по­труднее обделывать свои "дела", так как Ножовка оказа­лась не Юго-Камским и не Очерским заводом, и люди тут не наивные простачки какие-нибудь, а, видимо, кое-что чи­тали, кое-что видали и кое о чем могут и поговорить. Но делать было нечего, по пословице, "назвался груздем — полезай в кузов", надо было что-то делать и что-то пред­принимать. И вот пошли рассказы и про "Беловодье", и про сияющее "яко солнце благочестие" с трехчинной иерархией, и "велия грады с златоглавыми церквами", сло­вом, тот же самый подход к публике, какой им был проде­лан и в Юго-Камском, и в Очерском, и в Жуланах. Но ножовская публика оказалась иная, ее трудно было пронять рассказами о каких-то там "беловодских" аркадиях. Но-жовцы, хотя и слушали эти рассказы, не плакали от уми­ления, они больше задавали вопросы и ждали на них разъяснений. Вопросы же предлагались такие, что красно­речивому рассказчику, каким был "беловодский архиерей", иногда приходилось изворачиваться, а иногда и обходить их молчанием. Например, ему был задан такой вопрос:

— Вот Вы, владыка, нам рассказали про Беловодье и про Опоньское царство, находящиеся на Дальнем Востоке, где-то там за Китаем. В Беловодье-де Вы якобы и получили рукоположение во святительский сан. Оттуда-де Вас и от­правили в Россию для просвещения нас, грешных. Но, про­бираясь в Россию с Дальнего Востока, Вы, наверное, не миновали ни Забайкалья, ни Енисейской, Томской и Тобольс­кой губерний и вообще Сибири, где, как нам известно, мно­го проживает старообрядцев, в особенности в Забайкалье и Томской губернии. И скажите, ради Бога, Вы там тоже про­являли свою деятельность, рукополагали священников и прочий церковный чин? Если да, то почему же Вы в своем рассказе ни словом не обмолвились о Ваших трудах ни в Забайкалье и ни в Сибири вообще? Нам это не бесполезно знать, ибо в Енисейскую губернию много переселилось на­ших земляков-одноверцев и даже родственников.

На это "архиерей" ответил довольно сбивчиво и поло­жительного почти что ничего не сказал. Он говорил, что в Забайкалье его проповедь никак бы не приняли, что там живут какие-то семейские и ни в каком архиерее они не нуждаются. В Енисейской же губернии он якобы рукоположил священника, но вскоре же и попал-де "в каменный мешок", из которого с большим трудом выб­рался и постарался оставить пределы Сибири, предпочтя проповедовать на Урале и Приуралье.

—Теперь еще вот что, владыка, — спрашивают его не­угомонные ножовцы, — скажите нам: при аресте в пре­делах Пермской губернии, наверное, при Вас были и кое-
какие вещи из архиерейского обихода, как-то: облачения, книги, миро, антиминсы, святительская печать и, наверное, Ставленная Ваша грамота?

—Как вы просто, братие, рассуждаете, — ответил на это с жаром "архиерей", — если бы все то, о чем вы говорите, было при мне во время моего ареста, то, конечно, меня туда бы заслали, куда, по пословице, "Макар и телят не гонял". Для нашего брата существует Суздальская крепость и веч­ ное в ней заточение. Так-то вот, братие, — закончил он (3).

Ну, конечно, подобные ответы были ничуть не убеди­тельны для ножовцев, и они решили пока что воздержать­ся от принятия сего "архиерея" себе в архипастыри.

Три дня проживал "беловодский архиерей" в Ножовке, и за это время не только происходили беседы, но ножов­цы захотели еще и узнать, умеет ли вообще этот "архи­ерей" совершать какое-либо богослужение. Для этого было устроено так: хозяин дома, где проживал "архиерей", попросил последнего отслужить панихиду по его матери. На просьбу хозяина "архиерей" ответил согласием и ве­лел приготовить все нужное для панихиды: сварить ку­тью и приготовить свечей. Когда же все было приготовле­но и собрались богомольцы, то "архиерей" попросил два настольных подсвечника, из которых он соорудил дикирий и трикирий и поставил оные на стол по сторонам кутьи. Облачившись в саккос, омофор и митру и взяв кадило, на­чал служить панихиду. В ектениях путался и возгласы говорил невпопад. Но самое главное, что он сделал за па­нихидой, это то, что на девятой песне канона при возгла­се: "Богородицу песньми возвеличим" благословлял ди­кирием и трикирием. Только впоследствии ножовцы узна­ли несуразность такого "архиерейского" поступка.

Погостив в Ножовке, "архиерей" уехал опять в Жула­ны, где и проживал еще некоторое время, обдумывая те вопросы, которые ему задавали ножовцы. За это время новопоставленный на Жуланы священник Евл. Вяткин обратился к своему "архипастырю" с просьбой дать ему документ, то есть Ставленную грамоту, требуемую 33 правилом Свв. Апостол. Конечно, законную просьбу не­обходимо было удовлетворить, но как же быть? Ведь у "архиерея" и печати-то нет. И с этим вопросом, навер­ное, будет потруднее, чем когда-то в Юго-Камске с обла­чением: там сам "архиерей" был и закройщик, и мастер, а печать ведь дело другое. Но недолго унывал "архи­ерей", его выручило то, что у старшего сына наставника, у коего он жил, есть слесарная мастерская, в коей и ра­ботал довольно приличный мастер, который уж, наверное, не разболтает эту "архиерейскую тайну". Вот туда-то и обратился "беловодский архиерей" с просьбой сработать ему "архиерейскую печать". Хозяин мастерской согла­сился принять заказ, но с условием, если будет дан обра­зец печати, ибо он сам не знает ни формы, ни текста, ка­кой должен быть. "Архиерей" собственноручно начер­тил форму и написал текст. Чертеж для мастера особен­но ничего не представлял подозрительного, но текст ему показался странным, он гласил следующее: "Печать Гос­пода нашего Исуса Христа" — и только. Ни имени и ни титула святительского на печати не показано. Выходит, не именная архиерейская печать, а какая-то безымянная. Хозяин мастерской снял копию с образца и передал ее мастеру и приказал точно таковую приготовить печать, а подлинный образец взял себе и с ним немедленно же отправился в Ножовку, где, конечно, и было немалое суж­дение о "беловодском архиерее" и его действиях. Было решено немедленно же послать запрос в Москву, к изве­стному уже нам Анисиму Васильевичу Швецову, прило­жив и собственноручный "архиерейский" чертеж на пе­чать, прося, если возможно, дать разъяснение как о ка­ком-то Дальневосточном "Беловодье", так равно и о та­мошнем процветании древлего благочестия. Москва на этот запрос вскоре же и ответила разъяснением, которое сводилось к тому, что это ни больше ни меньше, как вы­думка — и о "Беловодье", и о тамошнем "благочестии". "Архиерей" же — это какой-то искатель приключений и обманщик. Для удостоверения того, что нет никакого "Беловодья", была прислана мировая карта.

Как только "беловодский архиерей" узнал, что хозя­ин слесарной мастерской уехал в Ножовку, он не стал ждать и заказанной им печати, немедленно же собрался и уехал в Уфимскую губернию в Юрузанский завод, сказав, что ему туда нужно поспеть к назначенному времени, а потом-де он вернется как за печатью, так и затем, чтобы снабдить "ставленными грамотами" руко­положенных им лиц. Но все поняли, что это не что иное, как бегство. А чтобы задержать беглеца, у жула-новских старообрядцев не хватило ни духу и ни муже­ства, ибо это было бы и для них самих величайшим по­зором.

— А как же поставленные этим "архиереем" свя­щенники и прочий чин? — спросит меня прочитавший сии строки.

"Священники" эти остались верны своему "архипас­тырю", не веря никаким разъяснениям, они служат или, вернее, служили и поминали в своих молитвах "преосвя-щеннейшего архиепископа Аркадия", исполняли все тре­бы среди своих малочисленных последователей, но Ли­тургии, кажется, не служили, ибо у них антиминсов не было, причащали же "запасными Дарами", якобы им ос­тавленными "преосвященным Аркадием"

"Беловодский архиерей" в Юрузани пробыл весьма мало времени, он торопился в Оренбургскую губернию к казакам, среди коих было много старообрядцев часовен­ных. А потом-де, по слухам, он был и в Уральской облас­ти, где его, кажется, тоже, как и в Ножовке, заподозрили, и он оттуда исчез, так что о нем не стало, как говорится, ни слуху и ни духу.

Но хотя он сам-то исчез с уральского горизонта, а по­сеянные им плевелы на почве старообрядчества местами и дали своего рода ростки, что и натолкнуло многих из старообрядцев на мысль:

— А не послать ли нам на Восток ходоков-делегатов и не проверить ли все то, что сообщал и распространял этот самый "беловодский архиерей", о каком-то там "Бе­ловодье" и о священстве древлего благочестия?

Мысль эта была подхвачена большинством. И вот 25 января 1898 года в Кирсановском поселке Уральской области состоялся старообрядческий съезд уральцев, на котором и были избраны ходоки-делегаты для поездки на Восток. Ходоков было трое: Г.Т. Хохлов, О.В. Ба­рышников и урядник Рубеженской станицы В.Д. Максимычев.

Избранные 22 мая того же 1898 года отбыли через Одессу в Константинополь, Иерусалим, а потом через Су­эцкий канал на острова Цейлон, Суматру и на полуост­ров Малакку и везде они справлялись и о Беловодье, и о православных церквях, и вообще о русских насельниках. Но им везде говорили, что ни о каких "беловодьях" там и слуху нет, а о православных, к тому же еще и русских насельниках, и говорить не приходится. Были они и в Сайгоне, и в Шанхае, и в Японии в городе Нагасаки, везде наводили справки о Беловодье, о гор. Левеке, в котором якобы и хиротонисан во епископы (по его собственным словам) Аркадий, и о русских насельниках, но им отвеча­ли не что иное, как только то, что это, видимо, какая-то ми­фическая страна и какой-то несуществующий город.

Из Японии они выехали во Владивосток и оттуда — в Хабаровск на лошадях. Из Хабаровска на пароходе по Амуру и Шилке до Усть-Кары, а потом на лошадях до Ир­кутска. Из Иркутска же поехали по железной дороге и 23 октября прибыли на конечную станцию — Новосергиев, а оттуда уже на лошадях домой, куда и прибыли 24 октября.

Все путешествие длилось пять месяцев и два дня.

Изъездили эти делегаты весь Ближний и Дальний Во­сток, но нигде не нашли ни Беловодья и ни "градов, сия­ющих, яко солнце, древлим благочестием".

Путешествие этих делегатов описано в форме дневника одним из них, а именно, казаком Г.Т. Хохловым. А потом этот "Путешественник" издан Записками Императорского Русского Географического Общества, по отделу этног­рафии, том XXVIII, выпуск I. Санкт-Петербург, 1903 г.

-------------------------------------------

(1) Пенязи (монеты) довольны. — Здесь: данные в достаточном ко­личестве.

(2) Толковое недел. Евангелие.

(3) О том, что при аресте этого "архиерея" не оказалось никаких документов и, в первую очередь, Ставленной грамоты, это неправда. В газете "Пермские Губернские Ведомости" за 1899 год в №№ 247, 252, 253 и 278 была напечатана (из дела об Антоне Савельеве Пикульском, производившемся в Пермском Окружном Суде) автобиография Аркадия Беловодского и Ставленная Грамота, которую он якобы получил в Беловодье от "Смиреннаго Мелетия, патриарха славяно-Беловодскаго, камбайскаго, японскаго, индиянскаго, индос-танскаго, англоиндейскаго, Ост-Индии, и Юст-Индии, и Фест-Индии, и Африки, и Америки, и земли Хили, и Магелланския земли, и Бра­зилии и Абиссинии".

Из кн. И.Г.Кудрин "Жизнеописание священника и отца семейства", Барнаул, 2006


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования