Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Г.Флоровский. Томление духа. О книге о. П.Флоренского: "Столп и утверждение истины". [Церковь и культура]


О книге о. П.Флоренского трудно говорить, — это значит го­ворить об авторе и о его личном религиозном пути. Книга о. П. Флоренского нарочито и на­меренно субъективна. Не случайно избрал он для нее полубиографи­ческую форму дружеской перепи­ски. Это не только литературный прием. Такова тональность его ду­ховного типа, — о. Флоренскому так подходит богословствовать в письмах к другу... Слишком си­лен у него пафос интимности, па­фос психологического эзотеризма1, — слишком сильна потреб­ность в личных отношениях и свя­зях. Он много говорит о церков­ности и соборности, но именно со­борности всего меньше в его кни­ге. В его размышлениях всегда чувствуется одиночество, уединен­ность. Из этого томительного оди­ночества он ищет исхода в друж­бе... И полнота соборности разре­шается для него в множе­ственность интимных дружественных пар, и двуединство личной дружбы психологичес­ки заменяет для него соборность. Он живет в каком-то укромном уголке и хочет так жить, в каком-то эстетическом затворе. Он ухо­дит с трагических распутий жизни, укрывается в тесную, но уютную келию. И убирает ее душистыми и пряными цветами...

Флорен­ский весь во времени, он живет в каком-то разорванном мире, в непреодолимом, "асиндетон"2. И время для него — тоска, но не подвиг, — время тянущееся и тя­нущее, вытягивающее и томящее душу. Флоренскому понятен дина­мизм, но непонятна история. Для него непонятно конкретное и творческое историческое время, в котором не только переживает­ся, но и совершается нечто. И в этом разгадка его субъективизма. Он не чувствует ритма церковной истории. Флоренского упрекали в пристрастии к теологуменам3, к частным богослов­ским мнениям. И действи­тельно, к теологуменам у него больше вкуса, чем к догматам. Точно догматы слишком громки для него, и он предпочитает неяс­ный шепот личного мнения... И в книге своей о. Флоренский гово­рит прежде всего о переживаниях, не только о личном опыте, но именно о личном в опыте. Правда, он смиряется и отрекается от соб­ственного мнения; он хотел бы ничего не говорить от себя, ничего своего, но только передавать и пе­ресказывать общее, всецерковное. Однако в действительности он все время говорит от себя и о себе. Он субъективен и тогда, когда хочет быть объективным. Со всей си­лой это сказывается в его отноше­нии к церковному преданию. Он сам сознается, что выбирает или подбирает свои ссылки и приме­ры. К церковному прошлому он подходит не как историк, но как археолог. И оно разбивается для него на множество памятников древности и старины, среди кото­рых он бродит, как в музее. Сви­ток церковного предания как-то свертывается для него, он не раз­личает эпох. Историческая перс­пектива для него не реальна. Все предание для него — единая скри­жаль, и эта скрижаль — притча, символ недвижного...Исторические ссылки о. П. Флоренского всегда случайны и произво­льны. С каким-то бес­печным эстетизмом плетет он свой богословский венок. Для не­го не важны все вопросы истори­ческой критики, он легко ссыла­ется на заведомо неподлинные свидетельства, считает мнимого Дионисия святым Ареопагитом... И никогда не исследует, но только выбирает. И... умалчивает, — это в особенности для него характер­но. И оттого такою особенной ка­жется его книга. Это книга лич­ных избраний. И прежде всего ви­ден в ней автор.

Свою книгу о. Флоренский на­чинает письмом о сомнении. Путь к истине начинается отчаянием, на­чинается в пирроническом огне. Это мучительный и безысходный лабиринт, и вдруг где-то неожи­данно вспыхивает молния откро­вения. Остается неясным, о каком пути говорит о. Флоренский. Го­ворит ли он о трагедии неверую­щей мысли? Или изображает диа­лектику христианского сознан­ия?... Во всяком случае он ставит вопрос так, точно самое важное — убежать и спастись от сомнения. Точно неизбежно для человека ид­ти к Богу через сомнения и разо­чарования и здесь на земле прохо­дить через чистилище и адскую муку... Вся религиозная гносеоло­гия сводится для о. Флоренского к проблеме обращения. Положи­тельной гносеологии у него нет, он ограничивается отрицательной, не­идет дальше пролегомен: как воз­можно познание?... И вот, в рас­суждениях о. Флоренского вскры­вается противоречие: его психология не соответствует его онтоло­гии4. В самом деле, как совмес­тить антиномизм5 и онтологизм? Как сочетать пирронизм6 с плато­низмом7, в особенности при том толковании, какое сам о. Флорен­ский дает теории идей в своем этюде: "Смысл идеализма" (1915). Остается непонятным и необъяснимым, почему так анти-номичен, надрывен путь познания, если мир софиен в своих основах и София, по определению о. Фло­ренского, есть "ипостасная систе­ма миротворческих мыслей Божиих"... Как возможно, чтобы ан­тиномизм выражал последнюю тайну мысли, если мир создан в Премудрости, в Софии, и есть премудрое откровение Божие... Учение о грехе не допускает этой апории8. Ибо для о. Флоренского двоится не только греховное со­знание, — мысли вообще свойст­венно колебаться в антиномиях и противоречиях. Антиномично и христианское сознание, антино-мична догматика, антиномична са­ма истина, — "истина есть антино­мия"... И это для о. Флоренского означает не только несоизмери­мость религиозного опыта и раци­ональных схем, но и невозмож­ность для разума сделать выбор между: "да" и "нет".

Получается впечатление, что только у мысли нет софийных корней, что и христианское созна­ние остается в плену и отравлено незнанием. Странным образом, в главе о Софии о. Флоренский совсем забывает об антиномиях... И при этом мир раскрывается для него, как система разума. Как будто бы в последнем свершении антиномии разрешаются или, по крайней мере, остановятся в веч­ном равновесии. Однако в созна­нии Церкви это равновесие еще не достигнуто. Так борьба с рациона­лизмом приводит о. Флоренского к символизму в догматике. И здесь все качается. И отсюда нужно спасаться. Это относится не только к личному пути, но и к пу­ти Церкви...

От сомнения разум спасается в познании Троицы. И с особой силой о. Флоренский раскрывает спекулятивный смысл Троического догмата, как истины разума. Но странным образом он как-то минует Воплощение, и от глав тро­ичности сразу переходит к учению о Духе Утешителе. Это отсутствие христологических глав особенно разительно и поразительно в книге о. Флоренского. Образ Христа, об­раз Богочеловека какой-то неяс­ной тенью теряется на заднем фо­не. И потому так мало подлинной радости в книге о. Павла. Точно ушел Господь из мира... и потому не столько радуется о. П. Флорен­ский о пришествии Господнем, сколько томится в ожидании Уте­шителя, в чаянии Духа. И снова, не радуется о пришествии Утеши­теля, но жаждает большего. Более того, он как-то не чувствует неот­ступного пребывания Духа в ми­ре, церковное видение Духа ка­жется ему смутным и тусклым. Откровение Духа чувствует он в немногих избранниках, но не в "повседневной жизни Церкви". Точно еще не совершилось спасе­ние: "чудное мгновенье сверкнуло ослепительно и... как бы нет его"... И мир остался темным, не-преображенным, только сверху озаряют его какие-то еще не грею­щие, предрассветные лучи. Сердце томится о небывалом. И потому так грустно о. Флоренскому в ис­тории, — некая истома грусти ов­ладевает им, и душа вся вытянута к еще не наступившему мигу... В мире христианском о. Флорен­скому как-то тесно и душно... Од­ностороннее видение Второй Ипо­стаси не освобождает мира, — на­против, заковывает его в законо­мерность. Ибо Логос есть именно "всеобщий Закон мира"... Откро­вение Логоса для о. Флоренского обосновывает научность, и потому в христианском сознании не от­крывается свобода и красота ми­ра. Христианский мир есть мир су­ровый и жестокий, мир закона и непрерывности, — точно не при­шла сень законная благодати пришедши... Как в Ветхом Завете только ждали еще слова, так и в Новом Завете мы только чаем Духа, — и стало быть, в Новом Дух является только так, как в Вет­хом являлся Логос. И неясно, что значит для о. Флоренского Пяти­десятница... Речь идет не только об исполнении, но именно о новом откровении, о третьем завете. И в конце времен он ждет не второго Пришествия Христова, но Откро­вения Духа. Остается бесспорным: о. Флоренский не чувствует абсо­лютности Новозаветного Богояв­ления, Воплощение Слова не насы­щает его упования. Странным об­разом, он как-то не видит — Иису­са Сладчайшего, не видит и при­шедшего Утешителя, и все ждет иного... И снова здесь вскрывает­ся острое противоречие в его со­зерцаниях. Мир еще не преобра­жен, но уже в вечных корнях сво­их он Божественен. И от тоски о. Флоренский переходит к славо­словию. Его томление разрешает­ся в созерцании Софии: "есть объ­ективность, это Богозданная тварь"... Упование о. Флоренского не в том что пришел Господь, и Бог стал человеком, но в том, что от самого творения и по при­роде "тварь уходит во внутритроичную жизнь". В первореальности своей мир, как некое "великое существо", уже есть некое "чет­вертое лицо", четвертая Ипостась. В учении о Софии о. Флоренский не стремится к примирению про­тиворечий, — образ Софии двоится и является во многих аспектах. Но при этом, учение о Софии сла­бее всего связано с образом Хрис­та. И если о. Флоренский называ­ет Софию Телом Христовым, ра­зумея при этом "тварное естест­во, воспринятое Божественным Словом", то, во-первых: София предсуществует в своей полноте и реальности всякому конкретно­му историческому времени, а во-вторых: высшее откровение Со­фии о. Флоренский видит не в Христе, а в Богоматери. Получа­ется впечатление, что во Христе о. Флоренский видит только Бо­жество Слова, а полнота обоженного человечества открывается ему в Приснодеве. И более того, в Богоматери видит о. Флоренский предварительное явление Ду­ха на земле, тип пневматофании9. Это для него подлинное предваре­ние будущего века, начало послед­него завета. И в Приснодеве он ви­дит и чтит прежде всего явление Софии, более, чем Матерь Божию. О Богоматеринстве и о рождестве несказанном он говорит только вскользь, в эпитетах и придаточ­ных предложениях. Во всяком случае, Богоматерь как-то отделя­ется для него от Христа. И о со­единении двух естеств в Богочело­веке он говорит глухо. Много го­ворит о. Флоренский о духовном типе церковной мистики, с фор­мальной стороны, как о собира­нии духа, как о девственности ду­ши. Но по содержанию его мисти­ка всего менее мистика Христа. Скорее, — мистика первозданной тварности, мистика софийной дев­ственности. И даже Церковь для него скорее осуществление премирной Премудрости, нежели рас­крытие Богочеловечества. Потому и уходит он из христианской исто­рии в какие-то мечтательные пла­ны... Можно сказать, в сознании о. Флоренского как-то причудли­во переплетаются августинизм и пелагианство: психологический пафос дистанции: вера в природу твари... С этим связан еще один характерный мотив: в сущности человечество предмирно разбито и раздроблено на множество несо­измеримых родов и типов, — с особой резкостью эту мысль о. Флоренский развил в своем замечательном этюде: "О типах возрастания" (в Богословском Вестнике 1906 года, июль-август). И у каждого есть свой предмирно-определенный путь, — о. Флорен­ский выше ставит именно эту врожденную непорочность, неже­ли святость подвига. И высший из "родов", — духовный род Бо­гоматери... Флоренский остро чув­ствует проблематику обращения и мало ощущает пафос возрожде­ния. Он чает проявления софийных устоев, но не говорит о вос­кресении. В девственности, а не в воскресении для него открыва­ется последняя судьба твари. Он как-то замкнут в кругу софийного имманетизма.

В русской религиозно-фило­софской литературе книга о. Фло­ренского занимает особое место. Это очень яркая, но совсем не сильная книга. Напротив, в ней есть что-то жалобное и тоскующее. В ней всего сильнее чувствуется усталость и разочарование. Это какая-то осенняя книга, и в ней красота увядания: "люблю я пыш­ное природы увяданье"... И ка­кою-то бескрылою мечтой вплета­ются сюда весенние мотивы... Кни­га о. Павла, прежде всего, религи­озно-психологический документ. И документ определенной рус­ской эпохи. Этим объясняется ее психологический успех. В ней как-то слилась вся тоска XIX века. По своему духовному смыслу — это очень западническая книга. Книга западника, эстетически спасающе­гося на Востоке. Романтический трагизм западной культуры о. Флоренскому ближе и понятнее, нежели проблематика православ­ного предания. Менее всего можно видеть у Флоренского православ­ную реставрацию, "стилизованное Православие"... Совсем не из пра­вославных глубин исходит о. Фло­ренский. В православном мире он остается чужим, только быт пра­вославный он старается усвоить и то эстетически, т.е. как чужой. Скорее можно видеть в о. П. Фло­ренском запоздалого алексан­дрийца. Во всяком случае, чело­век доникейской эпохи. В этом узость и несоборность его рели­гиозного сознания. Флоренский не приемлет и не вмещает церковно-исторической полноты, он выбира­ет из нее архаические мотивы. И притом, не радость апостольско­го первохристианства, но пепель­ную грусть умирающего эллиниз­ма. На Флоренском повторяется судьба Оригена: для обоих Хрис­тианство есть религия Логоса, а не Христа. Этим определяется вся архитектоника религиозно-фило­софской системы. В церковном синтезе снята исключительность александризма, и вместе с тем претворены его истинные прозре­ния. Флоренский хотел бы снова разложить этот синтез и вернуться к двусмысленности III века. И эта попытка реставрации обречена на неуспех. Путь о. Флоренского уво­дит в тупик. Это выдает его грусть. И мысль срывается в меч­тательность и грезы. Его книга — книга о прошлом, о трагическом прошлом русского духа, возвра­щающегося в Церковь. Еще не раскрылся пред ним лик Богоче­ловека. И потому еще не открыл­ся творческий путь.

ПРИМЕЧАНИЯ

1Эзотеризм — тенденция в области философии и богословия не договаривать
свои мысли, чтобы создать впечатления таинственности, мнимой мудрости, к кото­
рой не хотят приобщить якобы не посвященных или недостойных.

2Асиндетон — отсутствие внешней связанности между элементами или группа­
ми, находящимися в тесной внутренней связи друг с другом. Бессоюзная связь.

3Теологумен — богословское мнение, не претендующее быть богословским дог­матом истины.

4Онтология — учение о бытии, о том, что по-настоящему существует в противо­положностьтому, что кажется.

5 Антиномизм — противоречие двух одинаково обоснованных суждений.

6Пирронизм — мысль этого учения в том, что мы не можем познать сущность вещей, а значит не надо и трудиться над этим.

7Платонизм — учение об объективности идеализма.

8Апория — понятие о безвыходном положении или трудно разрешимой пробле­
ме, потому, что, мол, в самом предмете заложено противоречие.

9Пневматофания — точно — "духоявление" — подобно тому, как было богоявле­
ние.

Георгий Флоровский

"Путь" № 20, февраль 1930


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования