Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Г.Г. Амелин, И.А. Пильщиков. Новый Завет в “Преступлении и наказании” Ф.М. Достоевского. [Церковь и культура]


 Новый Завет (и Библия в целом) занимают совершенно особое место в иерархии интертекстовых связей "Преступления и наказания". Однако качест-во зависимости от сакрального текста может быть весьма различным. Прямая экспликация такой зависимости через историю воскрешения Лазаря пред-ставляет собой простейший случай, требующий лишь выявления места и функций евангельского фрагмента в структуре "Преступления и наказания". Но влияние Нового Завета может проявляться скрытым, глубинным обра-зом. Наиболее имплицитные формы такого интертекстуального взаимодей-ствия и будут нас интересовать.

Исходной сюжетной ситуацией для нас будет первый сон Родиона Рас-кольникова об убийстве лошади, предстающий как своеобразная сердцевина всего романа, его центральное событие. Сосредоточив в себе энергию и силу всех будущих событий, сон имеет формообразующее значение для прочих сюжетных линий, "предсказывает" их (сон снится в настоящем времени? го-ворит о прошлом и предсказывает будущее убийство старухи). Наиболее полная представленность основных ролей и функций ("жертва", "мучитель" и "сострадатель" в терминологии самого Достоевского) задает сон об убий-стве лошади как сюжетное ядро, подлежащее текстовому развертыванию, а структура сна выступает как "язык" для основных сюжетных узлов текста. Несомненно, что персонажные "тройки" "Миколка-убийца - лошадь - Рас-кольников-дитя", "Раскольников-убийца - старуха - Соня" и "Порфирий Петрович - Раскольников - Миколка Дементьев" (сюда же с небольшими отличиями может быть. отнесено и бредовое видение Раскольникова о звер-ском избиении Ильей Петровичем хозяйки) типологически сопоставимы. Приведем один пример. Ключевые слова в сценах убийства лошади и про-центщицы ("огорошить" и "обухом по темени") неоднократно встречаются в сцене столкновения Раскольникова с Порфирием: во сне лошадь "приседает от ударов трех кнутов, сыплющихся на нее, как горох". Миколка ломом "что есть силы огорошивает с размаху свою бедную лошаденку" (VI, 47, 49); в сцене убийства старухи: "Тут он изо всей силы ударил раз и другой, все обу-хом и все по темени" (VI, 63); и наконец в разговоре с Раскольниковым Порфирий Петрович замечает: "Ну кто же, скажите, из всех подсудимых, да-же из самого посконного мужичья, не знает, что его, например, сначала на-чнут посторонними вопросами усыплять (по счастливому выражению ваше-му), а потом вдруг и огорошат в самое темя, обухом-то-с, xe-xe-xel в самое-то темя, по счастливому уподоблению вашему, хе-хе!" (VI, 258); "Мне, напро-тив, следовало <...> отвлечь, этак, вас в противоположную сторону, да вдруг, как обухом по темени (по вашему же выражению), и огорошить: "А что, дес-кать, сударь, изволили вы в квартире убитой делать в десять часов вечера, да чуть ли еще и не в одиннадцать?" (VI, 267). В последней встрече Порфирий Петрович опускает глаза, "не желая более смущать <„> взглядом свою прежнюю жертву"; Раскольников перед ним "как будто пронзенный", а ме-щанин слышал, как Порфирий "истязал" его (VI, 343, 348, 275).

В "Преступлении и наказании" обращает на себя внимание предикат "ломать" и однокорневые слова, встречающиеся в самых узловых и семанти-чески насыщенных контекстах. В том же сне об убийстве лошади: "Это одна из тех больших телег, в которые впрягают больших ЛОМОВЫХ лошадей и перевозят в них товары и винные бочки. Он всегда любил смотреть на этих огромных ЛОМОВЫХ коней, долгогривых, с толстыми ногами, идущих спо-койно, мерным шагом и везущих за собою какую-нибудь целую гору, нис-колько не надсаждаясь, как будто им с возами даже легче, чем без возов. Но теперь, странное дело, в большую такую телегу впряжена была маленькая, тощая, саврасая крестьянская клячонка, одна из тех, которые - он часто это видел - надрываются иной раз с высоким каким-нибудь возом дров или се-на, особенно коли воз застрянет в грязи или в колее, и при этом их так боль-но, так больно бьют всегда мужики кнутами, иной раз даже по самой морде и по глазам, а ему так жалко на это смотреть, что он чуть не плачет, а мама-ша всегда, бывало, отводит его от окошка" (VI, 46-47). В самом начале рома-на Раскольников встречает "ЛОМОВУЮ лошадь" (VI, 6-7). Далее во сне ге-рой "бежит подле лошадки, он забегает вперед, он видит, как ее секут по глазам, по самым глазам! Он плачет. ...ЛОМАЕТ свои руки, кричит"; "Ми-колка бросает оглоблю, снова нагибается в телегу и вытаскивает железный ЛОМ. <...> ЛОМ снова со всего размаху ложится ей на спину, и она падает на землю, точно ей подсекли все четыре ноги разом"; "Миколка становится сбоку и начинает бить ЛОМОМ зря по спине. <...>
Мое добро! - кричит Миколка, с ЛОМОМ в руках и с налитыми кро-вью глазами" (VI, 48-49).

Семантически сон можно записать следующим образом: МИКОЛКА ЛОМОМ (который он держит в руках) УБИВАЕТ НЕ ЛОМОВУЮ ЛОШАДЬ, А РАСКОЛЬНИКОВ В ЭТО ВРЕМЯ В ОТЧАЯНЬИ ЛОМАЕТ РУКИ. Такая каламбурная игра смыслами заслуживает самого серьезного внимания.

Специфика построения образа у Достоевского заключается в том, что основные персонажи описываются по одним и тем же параметрам. Описание персонажей в рамках этих единых параметров осуществляется сходно или - что чаще - прямо противоположно, с заменой одного признака на полярно противопоставленный ему. При этом, исходно противопоставленные персона-жи "сближаются друг с другом или, во всяком случае, перестают быть жест-ко связанными с определенной функцией: они могут обмениваться своими предикатами (инверсия ролей), сохраняя, тем не менее, исходную противопо-ставленность, или же могут приобретать общие предикаты (сближение ро-лей), причем исходная противопоставленность предельно нейтрализуется" (Иванов, Топоров, 1975, с. 49-51). Следствием этого является сквозной ха-рактер атрибутов и предикатов в тексте. Так в структуре первого сна (т.е. в структуре сознания самого Раскольникова) образ лошади является общим элементом обоих членов абсолютной антитезы (Миколка-убийца - Расколь-ников-дитя), сквозным атрибутом и вполне самостоятельным образом в ро-мане. Ср. в "Медном всаднике" Пушкина, актуальном для "Преступления и наказания", где конь одновременно атрибут Петра Первого и разбушевав-шейся стихии:

<И тяжело Нева дышала, Как с битвы прибежавший конь" (Пушкин, V, с. 143).
После убийства Раскольников сравнивается с загнанной лошадью: "На Николаевском мосту <...> его плотно хлестнул кнутом по спине (как ло-шадь - ГА., ИЛ.) кучер одной коляски, за то что он чуть-чуть не попал под лошадей... <...> Он пришел к себе... Раздевшись и весь дрожа, как загнанная лошадь, он лег на диван, натянул на себя шинель и тотчас же забылся..." (VI, 89-90). Напомним, кстати, Ставрогина, "давящего рысаками людей" в Петербурге. Смерть Мармеладова под копытами лошадей - реализация сю-жетной возможности самого Раскольникова, который "чуть-чуть не попал под лошадей". В "Бесах" дана та же ситуация, но с обратным знаком: Став-рогин не попадает под лошадей, а сам давит. И лошадь здесь не жертва, как во сне Раскольникова, а орудие смерти. Но помимо смертоносного начала, лошадь может быть связана и с началом божественным: с животными "Хрис-тос еще раньше нашего", а конь - "животное великое", обладающее "кро-тостью и привязанностью к человеку", "красотой" "лика"; в пределе лошадь может рассматриваться как прообраз бога и близнец человеческой души:

"Ведь мальчик у нас с лошадкой родится" (XIV, с. 268, 267; XV, с. 222). Таким образом, убийство Миколкой своей лошаденки есть самоотрицание его человеческой сущности, а сострадание Раскольникова, выявляющее натуру и сердце во всей полноте, - утверждение этой сущности в себе. Оно - залог его будущего восстановления и спасения.

Такова же и природа предиката "ломать" в структуре первого сна. Со-знание Раскольникова, распадаясь на "пучок-парадигму" персонажей (Ми-колка-убийца, лошадь и Раскольников-дитя), сохраняет единство описания их: ПРИЧИНЯТЬ СТРАДАНИЕ/УБИВАТЬ - СТРАДАТЬ/БЫТЬ ЖЕРТ-ВОЙ - СОСТРАДАТЬ включают один и тот же семантический компонент. Это создает однородность персонажей и их действий, и исключительную амбивалентность средств выражения этой однородности исходно противопо-ставленных персонажей.

Контексты (вроде сна об убийстве лошади) употребления единицы -ЛОМ- мы назовем макроконтекстами, поскольку они связаны с употреблени-ем ее в рамках некоей целостной сюжетной ситуации. Контексты второго ти-па (или микроконтексты), возникающие в результате своеобразного "распы-ления" этой единицы в тексте, могут быть зафиксированы на основе рекур-рентности морфемы -ЛОМ-. Соотнесенность макроконтекстов позволяет ин-терпретировать их, так сказать, друг через друга (Смирнов, 1987). Морфем-ная же рекуррентность, подобно анаграмме, "обращена к содержанию, она его сумма, итог, резюме, но выражается это содержание <...> как бы случайно выбранными точками текста <...> (т.е. вне текстовой упорядоченности обыч-ного типа, предусмотренной как структурой данного языка, так и спецификой соответствующего текста". Как и всякий тип рекуррентности, морфемная Рекуррентность "суперформирует" текст "за счет резкого увеличения степени его дискретности, во-первых, и навязывания новых связей между элемента-ми, во-вторых" (Топоров, 1987, с. 194, 196; разрядка автора).

В романе легко выделяется группа персонажей, которые ЛОМАЮТ РУКИ: Раскольников: "Раскольников открыл глаза и вскинулся навзничь, ЗАЛОМИВ РУКИ за голову" (VI, 210; см. также VI," 420); Соня: "Соня "ро-говорила это точно в отчаянии, волнуясь и страдая, и ЛОМАЯ РУКИ" (VI, 243; а также: VI, 252, 253, 244, 316); Катерина Ивановна: "А тут Катерина Ивановна, РУКИ ЛОМАЯ, по комнате ходит..." (VI, 17; а также VI, 16, 24, 244). Все персонажи объединены идеей высокого страдания.
Ломать может все тело: "Он (Раскольников - ГА., ИЛ.) шел скоро и твердо, и хоть чувствовал, что ВЕСЬ ИЗЛОМАН, но сознание было при нем". (VI, 84); Свидригайлов о себе: "На другой день я уж еду сюда. Вошел, на рассвете, на станцию, - за ночь вздремнул, ИЗЛОМАН, глаза заспаны, - взял кофею; смотрю - Марфа Петровна..." (VI, 220); у погибшего Мармела-дова: "Вся грудь была исковеркана, измята и истерзана; несколько ребер с правой стороны ИЗЛОМАНО". (VI, 142). Ломаться может духовное состоя-ние героя, жизнь, судьба: Раскольников Сввдригайлову: "Я-то не хочу ЛОМАТЬ СЕБЯ больше" (VI, 358); "...Не ужасы каторжной жизни, не рабо-та, не пища, не бритая голова, не лоскутное платье СЛОМИЛИ ЕГО... забо-лел от уязвленной гордости". (VI, 416); "Что делать? СЛОМАТЬ, что надо, раз навсегда, да и только: страдание взять на себя!" (VI, 253); еще раз Рас-кольников: "...Главное в том, что все теперь пойдет по-новому, ПЕРЕЛОМИТСЯ НАДВОЕ, - вскричал он..." (VI, 401); В конце концов, разломанными, расколотыми, разбитыми оказываются все романное простра-нство и вещи, его наполняющие: в дверь здесь не входят, а ломятся (VI, 126, 348, 67); сундук "взламывается" (VI, 50, 109); шляпа Раскольникова "самым безобразнейшим углом ЗАЛОМИВШАЯСЯ на сторону" (VI, 7), у Катерины Ивановны "ИЗЛОМАННАЯ соломенная шляпка, сбившаяся безобразным комком на сторону" (VI, 328), а в шапке Лени "воткнут ОБЛОМОК белого страусого пера" (VI, 329); ср.: "железную полоску, вероятно, от чего-нибудь ОТЛОМОК", которую Раскольников кладет в заклад (VI, 57); (см. также: VI, 78, 85, 191, 213).

В конечном итоге ЛОМ/АТЬ/ предстает как сложное гиперсемантичес-кое образование, охватывающее романные структуры самого разного уровня:
от дискретизации предметного мира и пространства и до прерывающейся, разломанной речи героев и "расколотости" их сознания. Ср. рассуждение В.Н.Топорова о том, что у Достоевского "появляются слова и высказывания, претендующие на то, чтобы быть последней инстанцией, определять все ос-тальное, подчиняя его себе. Слово в этих условиях выходит за пределы язы-ка, сливаясь с мыслью и действием, актуализирует свои внеяэыковые потен-ции" (Топоров, 1973, с. 227-228). Есть основания предполагать, что значи-мость единицы -ЛОМ- возникает не только за счет системы внутритекстовых связей, но и результирует мощное интертекстуальное взаимодействие с соот-ветствующим новозаветным эпизодом: "И КОГДА ОНИ ЕЛИ, ИИСУС ВЗЯЛ ХЛЕБ И БЛАГОСЛОВИВ ПРЕЛОМИЛ И, РАЗДАВАЯ УЧЕНИКАМ, СКАЗАЛ: ПРИИМИТЕ, ЯДИТЕ: СИЕ ЕСТЬ ТЕЛО МОЕ..." (Матф., 26, 26-28; Марк 14, 22-24; Лука 22, 19-20) 1. При этом ни сам ново-заветный эпизод, ни обряд причастия непосредственного отражения в романе не находят. Ситуация, в которой Раскольников находится перед признанием (тем, что он называет "крест беру на себя") - СОМНЕНИЕ и РЕШЕНИЕ - соответствует аналогичной ситуации Христа (Тайная Вечеря и Моление о чаше). Описание состояния Раскольникова включает в себя прямые реминисценции из 26 главы Матфея (соответствующей 14 главе Марка). При этом глагол "п/е/рсломить" впервые появляется в своем полном лексическом облике (не только корневая морфема -ЛОМ-, но и префикс ПЕРЕ-):

Главное, главное в том, что все те-перь пойдет по-новому, ПЕРЕЛО-МИТСЯ надвое, -
вскричал он вдруг, опять возвраща-ясь к ТОСКЕ своей, - (ср. Марме-ладов - Раскольникову: "...в лице вашем я читаю как бы некую СКОРБЬ." - VI, 15)
всё, всё, а приготовлен ли я к тому? ХОЧУ ЛИ Я этого сам? Это, гово-рят, для моего испытания нужно! (VI,401)

Иисус взял хлеб и благословив ПРЕЛОМИЛ... (Матф., 26, 26; Марк 14, 22; Лука 22, 19)
И взяв с собой Петра и обоих сыно-вей Зеведеевых, начал СКОРБЕТЬ и ТОСКОВАТЬ. (Матф., 26, 37;
Марк 14, 33)

...Впрочем, не как Я ХОЧУ, но как Ты. (Матф., 26, 39; Марк., 14, 36; Лука., 22, 42)
Последняя цитата представляет собой реминисценцию из второй части Моления о чаше (СОМНЕНИЕ Раскольникова описывается словами РЕШЕНИЯ Иисуса). Первая часть молитвы появляется в момент окончательного решения Раскольникова: "Если уж надо выпить эту чашу, то не все ли уж равно? <...> Пить, так пить все разом." (VI, 406) - Ср. Матф., 26, 39.
В нашем случае инверсия связи, по-видимому, объясняется тем, что ОТОЖДЕСТВЛЕНИЕ Раскольникова и Христа одновременно является и их ПРОТИВОПОСТАВЛЕНИЕМ.
Для реконструкции интертекстуальной связи с эпизодом преломления Христом хлеба обратимся к другим макроконтекстам, лежащим вне "Преступления и наказания". Они помогут восстановить образовавшиеся лакуны.

В главе "Влас" "Дневника писателя" 1873 года рассказывается о дере-венском парне, который "за страданием приполз" к старцу. В споре "кто ко-го дерзостнее сделает?" этот парень "по гордости" клянется исполнить лю-бую дерзость, которую потребует от него "другой парень" - искуситель:
"Я стал ему клятву давать.
- Нет, стой, поклянись, говорит, своим спасением на том свете, что все сделаешь, как я тебе укажу. Поклялся.
- Теперь скоро пост, говорит, стань говеть. Когда пойдешь к причастью - причастье прими, но не проглоти. Отойдешь - вынь рукой и сохрани. А там я тебе укажу.
Так я и сделал. Прямо из церкви повел меня в огород. Взял жердь, воткнул в землю и говорит: положи! Я положил на жердь.
- Теперь, говорит, принеси ружье, Я принес.
- Заряди. Зарядил.
- Подыми и выстрели.
Я поднял руку и наметился. И вот только бы выстрелить, вдруг предо мною как есть крест, а на нем Распятый. Тут я и упал с ружьем в бесчув-ствии." (XXI, 34)

Позиция Достоевского дается с исчерпывающей полнотой: "Тут являют-ся перед нами два народные типа, в высшей степени изображающие нам весь русский народ в его целом. Это прежде всего забвение всякой мерки во всем (и, заметьте, всегда почти временное и преходящее, являющееся как бы ка-ким-то наваждением). Это потребность хватить через край, потребность в за-мирающем ощущении, дойдя до пропасти, свеситься в нее наполовину, загля-нуть в самую бездну и-в частных случаях, но весьма нередких - броситься в нее как ошалелому вниз головой. Это потребность отрицания в человеке, иногда самом неотрицающем и благоговеющем, отрицания всего, самой глав-ной святыни сердца своего, самого полного идеала своего, всей народной святыни во всей ее полноте, перед которой сейчас лишь благоговел и кото-рая вдруг как будто стала ему невыносимым каким-то бременем. <...> Но за-то с такою же силою, с такою же стремительностью, с такою же жаждою са-мосохранения и покаяния русский человек, равно как и весь народ, и спасает себя сам, и обыкновенно, когда дойдет до последней черты, то есть когда уже идти больше некуда". (XXI, 35)
Очевидна близость героев главы "Дневника писателя" - двух Власов, ""жертвы" и "мучителя" - двум другим одноименным героям - Миколке-убийце и Миколке Дементьеву из "Преступления и наказания". Одноимен-ность здесь отражает единосущностность, реализует ту же антиномичность "русской идеи", два противоположных момента - "отрицания" и "восста-новления" образа Христа и идеи православия. Раскольников же, идущий от убийства к покаянию, сюжетно и персонологически связывает этих двух ге-роев. Сама глава "Влас" может рассматриваться как обширный метатексто-вой комментарий к "Преступлению и наказанию".

Глава из "Дневника писателя" 1973 года вводит в интертекстовое про-странство столь важный для нас мотив причастия, отсутствующий в "Пре-ступлении и наказании", однако не содержит предиката "ломать". Сакрали-зованная семантика РАЗЪЕДИНЕНИЯ представлена другими, концептуаль-но насыщенными словоформами. Отрицание Христа - "единственной любви народа русского", "святыни народной" и "сердечного знания" - описывает-ся как РАЗРЫВ ("разорвать тем со всею землей", "разорвать союз", "все это вырвалось вдруг в одно мгновение из его сердца" - XXI, 38, 39, 40). "Неи-моверное видение" Спасителя сопоставимо с явлением Христа Раскольнико-ву, которое не вошло в окончательный текст романа (VII, 166).

Д.С.Мережковский первый указал на типологическую близость сцены из "Дневника писателя" 1873 года и раскалывания иконы Вёрсиловым в "Под-ростке". "Что это у вас за образ? - спрашивает Версилов Татьяну Павлов-ну, - А, покойников, помню. Он у него родовой, дедовский; он весь век с ним не расставался; знаю, помню, он мне его завещал; очень припоминаю... и кажется, раскольничий... дай-ка взглянуть. ... Знаете, мне кажется, что я весь точно раздваиваюсь, - оглядел он нас всех с ужасно серьезным лицом и са-мою искреннею сообщительностью. - Право, мысленно раздваиваюсь и ужас-но этого боюсь. Точно подле вас стоит ваш двойник... <...> Знаешь, Соня, вот я взял опять образ (он взял его и вертел в руках), и знаешь, мне ужасно хо-чется теперь, вот сию секунду, ударить его об печку, об этот самый угол. Я уверен, что он расколется на две половины - ни больше ни меньше. <...>

Когда Татьяна Павловна перед тем вскрикнула: "Оставь образ!" - то выхва-тила икону из его рук и держала в своей руке. Вдруг он, с последним словом своим, стремительно вскочил, мгновенно выхватил образ из рук Татьяны и, свирепо размахнувшись, из всех сил ударил его об угол изразцовой печки. Образ раскололся ровно на два куска...*- (XIII, 408-409; курсив наш - ГА., ИЛ.). "Одинаковое кощунство, - писал Мережковский, - совершилось в мужике, стрелявшем в причастие, и в Версилове, расколовшем образ; там в бессознательной стихии, здесь в сознании русского народа..." (Мережков-ский, IX, с. 108). Соотнесенность мотивов выстрела в причастие и раскалы-вания иконы не подлежит сомнению. Видение Распятого на кресте и образ из "Подростка" - манифестация единой сущности, "образа единого Христа" (Мережковский). В свою очередь, РАСКАЛЫВАНИЕ РАСКОЛЬНИЧЬЕГО ОБРАЗА связывает эту сцену с образом РОДИОНА РАСКОЛЬНИКОВА "Преступления и наказания" (ср.: "образ <...> РОДОВОЙ,... РАСКОЛЬНИ-ЧИЙ"). Еще Бем, говоря о глубоком символическом смысле имени Расколь-никова, фиксировал два основных значения его: I) РАСКОЛА как РАЗ-ДВОЕНИЯ (ср. в вышеприведенной цитате раздвоение сознания Версилова) и 2) РАСКОЛА как РАСКОЛЬНИЧЕСТВА - "крупного явления нашей исторической жизни", по словам самого Достоевского (VII, 342), призванно-го сыграть исключительную роль в мессианском будущем России (см.: Бем, 1972, с. 278; Белов, 1985, с. 53-55).
Ключевое понятие "лом/ать/" встречается в сцене со сломанным распя-тием из варианта главы "У Тихона" в "Бесах". Ставрогин, ломающий распя-тие, стоит в одном ряду с "кающимся Власом" и Вёрсиловым, раскалываю-щим икону: "Меж тем он (Ставрогин - ГА., И.П.) остановился у письменно-го стола и, взяв в руки маленькое распятие из слоновой кости, начал вертеть его в пальцах и вдруг сломал пополам. Очнувшись и удивившись, он в недоу-мении посмотрел на Тихона, и вдруг верхняя губа его задрожала, словно от обиды и как бы с горделивым вызовом.

- Я думал, что вы мне что-нибудь в самом деле скажете, для того и пришел, - проговорил он вполголоса, как бы сдерживаясь изо всех сил, и бросил обломки распятия на стол". (XII, 114-115; курсив наш - ГА., И.П.). Как и Влас, Ставрогин приходит к старцу. Но в отличие от Власа, останов-ленного на пути попрания святыни и ложного самоутверждения явлением ему Спасителя и пришедшего к старцу за покаянием, - Ставрогин, подобно Версилову, попирает святыню, отрываясь от народной стихии и почвы и приходя к духовному самоотрицанию.
Все эти макроконтексты (Ставрогин ломает распятие; Версилов раска-лывает икону; Влас /не/стреляет в причастие; Миколка ломом убивает ло-шадь) представляют существенное единство. Оно позволяет прояснить связь единицы -ЛОМ- с образом Христа и новозаветным преломлением, непосред-ственно не выраженными в "Преступлении и наказании". "Причинять стра-дание (другому)" в мире Достоевского всегда, если так можно выразиться, онтологически возвратно - герой неизбежно при этом берет страдание на се-бя, страдает сам. Поэтому "ломать" - это и кощунственно попирать святы-ню, и страдать при этом самому, и, что особо примечательно, - побеждать сатанинскую гордыню, возвращая идеал и святыни сердца (ср.: "Соня и лю-бовь к ней сломали" Раскольникова). Предикат "ломать", входящий в ново-заветную пропозицию "Христос преломляет хлеб", может развертывать свои значения в синонимическом ряду "раскалывать - разрывать - резать - бить". Морфемы -ЛОМ-, (РАС)КОЛ- и др., попадая в непредикативные по-зиции (номинативные, атрибутивные), сохраняют "память" об исходном значении.

Все это связано и с историософскими построениями Достоевского, в центре которых лежит представление о возвращении к "почве". Два разъеди-ненных начала - утратившая веру интеллигенция и сохранивший веру на-род должны примириться в будущем синтезе, основой которого станет лич-ность Христа (Валицкий, 1975). "Русское общество, - писал Достоевский, - должно соединиться с народною почвой и принять в себя народный элемент. Это необходимое условие его существования..." (XIX, 7). Ср. предложенную. А.Валицким интерпретацию вышеуказанной сцены с Версиловым: "Сцена в "Подростке", где Версилов разбивает древнюю икону старого странника Ма-кара, имеет символическое значение. <...> Символизм этой сцены очевиден: разрушение народного (православно-христианского) наследия, внутренний раскол, обещание будущего возвращения блудного сына через посредство Софьи, женщины из народа. Брак Софьи и Версилова - символ будущего примирения, соединения потерянной интеллигенции и народа, к которому она должна когда-нибудь вернуться; несмотря на искушение (соблазнение Софьи Версиловым) народ сохранил веру и нравственные идеалы и в своей религии сохранил чистый образ Христа" (Валицкий, 1975, с. 553-554). Ха-рактерно, что Достоевский строит свою историософскую модель, используя те же ключевые морфемы: "реформа Петра ОТОРВАЛА одну часть народа от другой, главной"; "и от этого РАЗДВОЕНИЯ народа страшно страдают обе его части"; "от РАЗРЫВА с народом страдают и высшие классы", у ко-торых - "ОТЛОМЛЕННАЯ жизнь" (XX, 14, 18, 194).
Черновые варианты "Преступления и наказания" показывают, что До-стоевский, работая над важнейшими сценами романа, вспоминает гончаров-ского "Обломова": "Глава "Христос" (как "Сон Обломова")...^ (VII, 166; курсив наш - ГА., ИЛ.). Неслучайность такого сближения подтверждается за-писью в одном из набросков 1870 года: "... Поэтическое представление вроде Сна "Обломова о Христе^ (XII.5; курсив наш - ГА., ИЛ.) 2. Ориентация на сон Обломова при создании главы "Христос" обнаруживает связь гончаров-ского героя с самыми сокровенными идеалами Достоевского. Полагаем, что отказ от этой главы в окончательном тексте не означал отказа от обломов-ского сна (и шире - обломовской толики) в построении центральных сцен "Преступления и наказания". Ядерные структуры обоих романов сосредоточены именно в СНАХ главных героев, которые предстают как детские воспоминания. Обоим героям по семь лет. Но если у Гончарова - почти языческий простонародный идеал деревенской жизни, то у Достоевского - едва ли не богоубийство, ибо убийство лошади есть сокрушение самих основ христианского самоустроения личности. В обломовском сне - гармонический идеал патриархальной жизни, "благословенный богом уголок"; во сне Раскольникова - тот же идеал, но "безобразнейшим углом заломившийся на сторону", если воспользоваться выражением самого Достоевского 3.
Далее обращает на себя внимание "созвучность" фамилий героев - РАСКОЛЬНИКОВ и ОБЛОМОВ, одинаково реализующих семантику "раз-двоения". В Раскольникове, однако, больше подчеркивается "внутренняя раздвоенность", в Обломове - "оторванность от". Отражение в такой супер-позиции как имя главного героя, давшего название всему роману - Обло-
мов, - ключевой морфемы -ЛОМ- и близость структуры имени коренным идеологическим запросам Достоевского приводили к тому, что ОБЛОМОВЩИНА активировала христологическую семантику и сюжетику соответствующей гиперединицы -ЛОМ- в мире Достоевского, подкрепляя и реинтерпретируя ее4. Достоевский осмыслял роман Гончарова как сюжет "Князь Мышкин из русской деревни". Так М.А.Александров в своих мемуа-рах (1874 г.) пишет: "...Федор Михайлович соглашался, что "Обломов" хо-рош, но заметил мне:
- А мой "Идиот" ведь тоже Обломов.
- Как это, Федор Михайлович? - спросил было я, но тотчас спохва-тился: - Ах да! ведь в обоих романах герои - идиоты.
- Ну да! Только мой идиот лучше гончаровского... Гончаровский иди-от мелкий, в нем много мещанства, а мой идиот - благороден, возвышен" (Достоевский в воспоминаниях, II, с. 296). Безусловно через Достоевского проявляется связь имени ОБЛОМОВ с христологической семантикой ПРЕЛОМЛЕНИЯ в "Уединенном" Василия Розанова: "Собственно, я ро-дился странником, странником-проповедником. Так в Иудее, бывало, "целая улица пророчествует". Вот я один из таких; т.е. людей улицы (средних) и "во пророках" (без миссии переломить, напр., судьбу народа). "Пророчество" не есть у меня для русских, т.е. факт истории нашего народа, а мое домашнее обстоятельство, и относится только до меня (без значения и влияния); есть частность моей биографии. <...> ..я вечный Обломов". (Розанов, 1990а, с. 124) 5.
Каковы же взаимоотношения макро- и микроконтекстов и исходного евангельского эпизода о преломлении хлеба? Их связывает и опосредует эк-зегеза Достоевского, задающая фрейм интерпретации образа Христа: "Возлю-бить человека, как самого себя, по заповеди Христовой, - невозможно. Закон личности на земле связывает. Я препятствует. Один Христос мог, но Христос был вековечный от века идеал, к которому стремится и по закону природы должен стремиться человек. Между тем после появления Христа, как идеала человека во плоти, стало ясно как день, что высочайшее, последнее развитие личности именно и должно дойти до того (в самом конце развития, в самом пункте достижения цели), чтоб человек нашел, сознал и всей силой своей природы убедился, что высочайшее употребление, которое может сделать че-ловек из своей личности, из полноты развития своего я, - это как бы унич-тожить это я, отдать его целиком всем и каждому безраздельно и беззаветно, И это величайшее счастие. Таким образом, закон я сливается с законом гума-низма, и в слитии, оба, и я и все (по-видимому, две крайние противополож-ности), взаимно уничтоженные друг для друга, в то же самое время достига-ют и высшей цели своего индивидуального развития каждый особо". (XX, 172).
Евангельское преломление хлеба (т.е. преломления Христом самого себя:
"Я есмь хлеб, сшедший с небес" - Иоанн 6, 41) - знак ЕДИНЕНИЯ, един-ства в истине, любви и самопожертвовании. Христово преломление есть сли-яние в акте абсолютного синтеза "друг для друга" "крайних противополож-ностей" - цельности и разъединенности, богочеловечности и человекобожия, идеала и реальности и т.д. При этом отказ от Я становится условием обрете-ния абсолютного Я, страдание - необходимой предпосылкой счастья, а чрас-членение" себя - единственным путем к сохранению полноты собственного бытия, вручаемого "целиком всем и каждому". Структура такой сущности за-ключается в том, чтобы в делении и расчлененности самой себя самоутверж-даться в качестве высшего единства. Причем это сущностное единство - не абстракция, а живой опыт религиозной личности. Бог, по мысли Достоевско-го, как "полный синтез всего бытия", противостоит человеку, идущему "от многоразличия к Синтезу, от фактов к обобщению их и познанию" (XX, 174). И человек, покупающий счастье "всегда страданием", свое "жизненное знание и сознание" приобретает "опытом pro и contra, которое нужно пере-тащить на себе" (VII, 155). Христос в самом преломлении (т.е. символичес-ком и буквальном расчленении на части) ОСУЩЕСТВЛЯЕТ ЕДИНСТВО всего сущего. Герой же Достоевского, ЛОМАЯ, не просто разрушает ЭТО ЕДИНСТВО, но СТРАДАЕТ- ИЩЕТ ЕДИНСТВА на пути к идеалу Христа. И человеческое преломление здесь - знак разъединенное™ и отри-цания - пусть самого крайнего и богоборческого, - но отрицания все-таки именно ЭТОГО единства "вековечного от века идеала" Христа".

Примечания
1 Здесь и далее цитаты из Нового Завета приводятся в русском переводе, что ка-жется вполне уместным, учитывая использование в "Преступлении и наказании"
русского перевода самим Достоевским (прежде всего история воскрешения Лаза-ря).
2 Внимание Достоевского к роману Гончарова появляется задолго до выхода "Преступления и наказания". Со "Сном Обломова" Достоевский познакомился сразу после публикации в "Литературном сборнике с иллюстрациями", изданном редакцией "Современника" в 1849 г. (к моменту начала работы над "Преступле-нием и наказанием" он мог уже познакомиться с полным текстом романа). По воспоминаниям Яновского, Достоевский "чрезвычайно уважительно отзывался о всех произведениях, хотя по числу в то время незначительных, И.А.Гончарова, которого отдельно напечатанный "Сон Обломова" <...> цитировал с увлечени-ем" (Достоевский в воспоминаниях, I, с. 238). Отношение к Гончарову не было однозначным и в дальнейшем менялось (см.: Битюгова, 1976).
3 Ср., кстати, образ лошади в "Сне Обломова": "Задумывается ребенок и все смотрит вокруг: видит он, как Антип поехал за водой и по земле, рядом с ним, шел другой антип, вдесятеро больше настоящего, и бочка казалась с дом величи-ной, а тень лошади покрыла собой весь луг, тень шагнула только два раза по лугу и вдруг двинулась за гору, а Антип еще и со двора не успел съехать. <...> Ему хотелось бы к горе, посмотреть, куда делась лошадь. <.,.> "У! баловень!" тихо ворчит нянька, утаскивая его на крыльцо". (Гончаров, 1987, с. 87); позднее маленький Обломов хочет "сесть на савраску да поскакать в луга" (Гончаров, 1987, с. 112). В этом смысле примечательно, что разрыв Обломова с миром и уход в себя сопровождаются страхом перед лошадьми: он "в карете ехал, ожи-дая, что лошади понесут и разобьют" (Гончаров, 1987, с. 50). 4 Чрезвычайно насыщенная идеологическая полемика Достоевского с "Что де-лать?" вводит в интертекстуальную "игру" и имя Никитушки ЛОМОВА - Рах-метова. Роман Чернышевского, так же как и произведения Достоевского, прони-зывает богатая сеть аллюзий на Библию и христианскую традицию, а интенсив-ная полемика идет на каком-то общем для них символическом глубинном языке. "Особенно нагружена христианским символизмом фигура Рахметова" (Паперно, 1988, с. 207); один из ключевых моментов, задающих новозаветное прочтение образа революционного аскета, - чтение Рахметовым ньютоновского толкования на Апокалипсис (эта сцена непосредственно предшествует решающему эпизоду в развитии сюжета): Разметов-Никитушка ЛОМОВ "вынул из кармана кусок ветчи-ны, ЛОМОТЬ черного ХЛЕБА <...> съел все <...>, потом подошел к полке с книгами" (Чернышевский, 1975, с. 201).
5 То, что на гончаровского Обломова Розанов смотрит глазами Достоевского, подтверждается типологией русского характера в статье "О Достоевском (Отры-вок из биографии, приложенной к собранию сочинений Ф.М.Достоевского, изд. "Нивы")" (1893 г.): "„Карамазовщина" это название все более и более становится столь же нарицательным и употребительным, как ранее его возникшее название "обломовщина"; в последнем думали видеть определение русского характера; но вот оказывается, что он определяется и в "карамазовщине". Не правильнее ли будет думать, что "обломовщина" это состояние человека в его первоначальной непосредственной ясности: это он - детски чистый, эпически спокойный, в мо-мент когда выходит из лона бессознательной истории, чтобы перейти в ее бури, в хаос ее мучительных и уродливых усилий ко всякому новому рождению..." (Розанов, 19906, с. 202).
6 Авторы глубоко признательны В.М.Живову, Ю.М.Лотману и М.И.Шапиру за помощь в работе над этой статьей.

Литература
БЕЛОВ,1985 - Белов С.В. Роман Ф.М.Достоевского "Преступление и наказание". Комментарий. М., 1985.
БЭМ, 1972 - Бэм А.Л. Личные имена у Достоевского //О Достоевском. Сбор-ник статей и материалов. Praha ,1972.
БИТЮГОВА, 1976 - Битюгова И.А. Роман И.А.Гончарова "Обломов" в худо-жественном восприятии Достоевского // Достоевский. Материалы и исследова-ния. Л., 1976. Т. 11.
ВАЛИЦКИЙ, 1975 - Wallcki A. Slavophile Coutroversy: History of a Conservative Utopria in 19-century Russian Thought. Oxford, 1975. ГОНЧАРОВ, 1987 - Гончаров И.А. Обломов. Л., 1987. ДОСТОЕВСКИЙ, I-XXX - Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений. Л., 1972-1990 Т I-XXX
ДОСТОЕВСКИЙ В ВОСПОМИНАНИЯХ, I-II - Ф.М.Достоевский в воспоминани-ях современников. М., 1990. Т. 1-П.
ИВАНОВ, ТОПОРОВ, 1975 - Иванов Вяч. Вс., Топоров В.Н. Инвариант и транс-формации в мифологических и фольклорных текстах // Типологические иссле-дования по фольклору. Сборник памяти В.Я.Проппа. М., 1975. МЕРЕЖКОВСКИЙ, I-XVII - Мережковский Д.С. Полное собрание сочинений. СП6.-М., 1911-1913. Т. I-XVII.
ПАПЕРНО, 1988 - Papemo I. Chernyshevsky and the Age of Realism: A Study in the Semiotics of Behavior. Stanford, 1988.
ПУШКИН. I-XVII - Пушкин А.С. Полное собрание сочинений. М., 1937-1959. Т. I-XVII.
РОЗАНОВ, 1990а - Розанов В.В. О себе и жизни своей. М., 1990. РОЗАНОВ, 19906 - Розанов В.В. Сочинения. М., 1990. СМИРНОВ, 1987 - Смирнов И.П. Порождение интертекста (Элементы интер-текстуального анализа с примерами из творчества Б.Л.Пастернака) // Wiener Slavistischer AImanach. Wien, 1987. Sonderband 17. ТОПОРОВ, 1973 - Топоров В.Н. О структуре романа Достоевского в связи с архаическими схемами мифологического мышления ("Преступление и наказа-ние") // Structure of Texts and Semiotics of Culture. Paris, Mouton, 1973. ТОПОРОВ, 1987 - Топоров В.Н. К исследованию анаграмических структур (ана-лизы) // Исследования по структуре текста. М., 1987. ЧЕРНЫШЕВСКИЙ, 1975 - Чернышевский Н.Г. Что делать? Л., 1975.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования