Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

М.Д.Приселков. Нестор летописец (Жизнь Нестора в Печерском монастыре). [история русской Церкви]


Смерть в 1088 г. игумена Никона открыла возможность торжества всех тех его противников, которые даже при жизни этого старейшего брата, почитавшегося Феодосием, как отец, пытались крамолить и думать о свержении с игуменского поста. Кандидатом партии недо-вольных оказался игумен Иван, довольно резко изменивший тактику Никона и, как ставленник ригористов, несомненно высоко поставивший требования аскетических подвигов и блюдения устава.

Торжество противников Никона не могло не коснуться его сторонников, к • числу кото-рых нужно отнести и его литературное перо — брата Нестора. К сожалению, источники нашй не дают нам подробных сведений о внутрен-ней жизни монастыря за эти годы, но сопо-ставление двух фактов как будто рисует нам до известной степени положение Нестора за это время.

Первый факт — составление в Печерском монастыре летописного свода (ему теперь своено название Начального) около 1095 г., продолжавшего летописньій труд Никона до 1093 г., т.-е. до смерти князя Всеволода. Ана-лиз этой работы, дающий многое для суждения о деятельности нового игумена и положении Печерского монастыря, приводит к непремен-ному выводу, что автором этого свода был сам игумен Иван. Следовательно, партия ригори-стов выставила на игуменство человека образованного, но враждебно относившегося к не-примиримой тактике игумена Никона, что сви-детельствует о расколе среди группы образо-ванных братьев, наросшем за это время. Как образованный и литературный инок, новый игумен мог расходиться с Нестором во взгля-дах и в оценке деятельности Никона, но он не мог, конечно, не ценить образования и литера-турного таланта Нестора. Это как будто по-зволяет думать, что Нестор, отстранившийся от деятельности нового игумена, прервавший свою литературную работу, жил в монастыре, окруженный известным уважением. Неожиданно встречаем подтверждение этой догадке в дру-гом факте, до нас сохранившемся. В 1091 г. в монастыре вновь явилась уверенность в воз-можности скорой канонизации Феодосия, и было поручено соответствующее разрешение (митрополита в эту пору в Киеве за смертью Ивана IIеще не было) на перенесение мощей Феодосия в каменную церковь. Игумен Иван, тревожась мыслью о наличии и состоянии этих мощей, поручил предварительно и втайне разы-скать их и подгтовить к торжественному пере-несению. Это деликатное поручение игумен воз-ложил и вверил Нестору, очевидно, как лицу,. на которого можно было положиться в смысле охранения памяти Феодосия и славы мона-стыря.

Деятельностьсвоюновыйигуменначал актом покорности и возобновления лойальности в отношенииккафедремитрополита:онне только разъединил вопрос о канонизации Фео-досияот освящения великой каменной церкви, но и устроил торжественное освящение с самим митрополитомИваномвоглаве.Впервые за все время существования Печерского монастыря местныйепископпосетил обитель, что просто невозможно себе представить для времени Фео-досия,СтефанаилиНикона.Повидимому,к этомурезкому перелому в истории монастыря приходилосьприбегнуть от сознания безвыходности положения при постоянной дружбе киевского князя с митрополитом, при растущей утрате монастырем своего былого влияния, при усиленных заботах Всеволода об устроении и процветании своего фамильного Выдубицого монастыря, как соперника Печерскому (в предшествующий год Выдубицкий монастырь освятил свою новую каменную церковь в тор-жественном празднике, возглавляемом тем же митрополитом).

Митрополит Иван скончался в год освяще-ния Печерской каменной церкви. Хотя его преемник — Иван II, лицо незначительное и из простецов — только тенью промелькнул на ка-федре, скончавшись чрез год (1089 —1090), и после этой смерти кафедра пустовала вплоть до 1096 г., все же из кругов митрополии вышла решительная попытка, воспользовавшись благо-приятным политическим раскладом, т.-е. равно-душием Всеволода к Печерскому монастырю, сломить былое обще-русское значение и тра-дицию этого монастыря, этой непрестанной помехи в деле торжества на Руси и упрочения греческой гегемонии. Именно в эту пору появи-лись два литературных произведения, правда, скоро отстраненных и забытых; они не сохра-нились до нас, но весьма полно восстановляются по своим отражениям в ряде памятников позд-нейших. Это были — „Житие Антония" и теперь нами называемая „Корсунская легенда".

Нам сейчас нет необходимости углубляться в вопрос реконструкции этих произведений или останавливаться на всех подробностях их со-держания, потому что для нашего изложения здесь будут достаточны их общая характеристика и основа.

„Житие Антония" представлядо собою как бы ответ митрополичьей кафедры на труд Нестора о жизни Феодосия. Поскольку Нестор выдвигал Феодосия, как создателя Печерского монастыря, восхищая эту честь во многом у ктитора его Антония, постольку „Житие Анто-ния" восстанавливало права на это Антония, отодвигая Феодосия и перенося его Заслуги на Антония. Поскольку Нестор умалчивал о митро-полии и греках, во всем усматривая национальное русское дело, постольку „Житие Антония" все в истории монастырк вело от греков или гре-ческой помощи, совершенно забывая о русских заслугах. Повидимому, кафедра, в ответ на желание канонизации Феодосия, предлагала почтить прославлением Антония, как действи-тельного создателя монастыря и его первого ктитора. В этом предложении для монастыря таилась большая опасность, потому что сопро-вождающее канонизацию „Житие Антония", весьма произвольно и тенденциозно излагавшее всю историю монастыря, безвозвратно бы по-хоронило всю его обще-русскую заслугу и разбило бы его обще-русскую тенденцию. ' По рассказу „Жития" Антоний отправился в благочестивое путешествие на Афон, где принял монашество и даже сан пресвитера в каком-то афонском монастыре. По благосло-вению игумена этого монастыря Антоний отправился на Русь насаждать истинное монашество. В Киеве Антоний поселился около 1030-х годов в пещерке, которая была ранее притоном какой-то варяжской шайки, от которой потом найден был клад серебряной награбленной посуды. Сюда к Антонию стали собираться иноки, в мисле которых был будущий неудачливый митрополит из русских, Илларион, получивший от Антония пострижение. Когда в Киев прибыл первый митрополит, грек Феогност (1037 г.), Антонию удалось у одного митрополичьего клирика получить студийский устав, который Антоний и ввел в свой монастырь. Но Антонию принадлежит не только эта честь создания вну-тренней жизни монастыря, — он был и созида-телем монастыря внешнего, вплоть до заложе-ния каменной великой церкви и келий. Правда, смерть помешала Антонию закончить построе-ние великой церкви, но он и по смерти чудес-ным образом вызывал художников и мастеров из Греции, которые достроили и украсили храм.

Итак, все дело устроения Печерского мона-стыря — дело греческое. Учился Антоний мона-шеским подвигам на Афоне, устав студийского монастыря получил у митрополита, греки строили, украшали и помогали во всем монастырю.

Написанное с болыпим литературным талан-том, насыщенное поразительными по вымыслу и чудесности рассказами, ярко-полемически настроенное против латынян, иудеев и даже армян в целях возвеличения дела православия, „Житие Антрния" выделялось среди взвешен-ных, трезвых и терпимых к иноверцам русских произведений той поры, выдавая своего ино-земного автора.

Вероятно, позднее „Жития Антония" была составлена „Корсунская легенда". Она не каса-лась прямо Печерского монастыря, повествуя о давнем времени крещения Руси Владимиром но она косвенно направлялась против мона-стыря, незадолго перед тем, пером Нестора, вновь оживившего это событие и оттенившего его великое национальное значение. Корсунская легенда пыталась истолковать все это событие так, чтобы навсегда снять с обсуждения обще-русскую мечу о канонизации Владимира, настой-чиво живущую в русских кругах и питаемую Печерским монастырем.

Корсунская легенда останавливалась на ха-рактеристике Владимира, рисуя его несьітым блуда, как прелыценного женскою похотью. Его жизнь и деятельность соответствовали основной черте его характера: он шел дорогою авантюристических подвигов, как былинный молодец, добывающий и насилующий все новых и новых девушек. Владимир обесчестил Рогнеду и бросил ее; он ходил на Корсунь, чтобы до-быть дочь корсунского князя; он обесчестил и эту девушку, передав ее в жены своего со-подвижника; он из Корсуня потребовал себе сестру императоров, лживо обещая брак и свое крещение; когда царевна приехала, желая обращения язычников, Владимир отказался кре-ститься, но тут ниспосланная тяжкая ему бо-лезнь заставила рдуматься и креститься. Он смирился, женился на Анне и принял духовен-ство с митрополитом Михаилом из рук императоров, а, вервувшись в Киев, крестил вельмож и народ и ввел церковно-иерархическую зави-симость от Империи в форме митрополии Константинопольского патриархата.

Рассказ имел очевидное желание: сознательное решение Владимира принять христианство и выполнение этого решения до корсунского похода, как и факт отсутствия у нас греческоЙ иерархии до 1037 г., — истолковать, как случайность, вне замыслов Владимира осуществившуюся самопожертвованием царевны Анны, и .связать крещение с корсунским походом и женитьбою, приведшими будто бы к установлению греческой митрополии сряду после крещения. В такой поста-новке дело Владимира никак не могло быть сопоставляемо с делом равноапостольного Константина.

В своем летописном своде 1095 г. игумен Иван не отвернулся совершенно от этих произ-ведений, несмотря на их антирусское и вымышленное содержание. И из „Жития Антония", и из „Корсунской легенды" он взял часть их содержания и приспособил заимствованное к обычному до того рассказу летописи. Что же могло побудить к этому игумена Ивана? То обстоятельство, что оба эі-и произведения не сохранились и скоро стали неизвестны, так что, например, в начале XIIIв. епископ Симон, человек образованный и литературный, свиде-тельствовал, что никто не знает „Жития Анто-ния", и тем дает разуметь, что его экземпляр едва ли не единствэнно сохранившийся, — все зто показывает, что среди русских людей оба произведения не имели никакого признания. И, однако, игумен Иван не отвергает их целиком. Приглядываясь к его извлечениям, мы легко уловляем их смысл и начинаем понимать его побуждения. Конечно, Антоний принес благо-дать с Афона на Печерский монастырь и можно соглашаться даже на греческую помощь при введении студийского устава, но если на Пе-черском монастыре афонская благодать, то есте-ственно прилагать к монастырю и афонские порядки. Ведь известно, что Афон не подлежал власти константинопольского патриарха, нахо-дясь в полном распоряжении императора. Сле-довательно, естественно и для Печерского мо-настыря домогаться власти княжеской руки и независимости от митрополичьего управления.

Таким образом игумен Иван открывал для монастыря новый путь искания независимости от митрополии, поскольку, конечно, путь, пред-ложенный Нестором в „Житии Феодосия", т.-е. утверждение передачи автономии монастырю еще при жизни ктитора Антония, в связи с неудачею дела канонизации Феодосия, был для монастыря невозможен. Можно с уверенностью сказать, что за все время княжения Всеволода, как и в первые годы Святополка (до 1098 г.) — новый путь игумена Ивана в искании основ кня-жеской опеки над монастырем оставался мечтою, осуществление которой наступило скоро после смерти Ивана, при игумене Феоктисте.

Из „Корсунской легенды" игумен Иван заим-ствовал многое: он перенес в своем летопис-ном своде крещение Владимира с 986 г. на 988 г., чтобы связать поход на Корсунь с кре-щением; он заимствовал характеристику Вла-димира, как блудника, выбросив, однако, вымышленное бесчестие Владимиром дочери корсунского князя; он заимствовал и принятие Владимиром иерархии прямо после крещения из Византии в форме единой митрополии на всю Русскую землю; но он решительно изме-нил характер Владимира после крещения, кон-трастируя Владимира-язычника с Владимиром-христианином: насколько распущен и грешен был Владимир до крещения, настолько после

крещения стал он образцовым христианином, кающимся о своих языческих прегрешениях. Смысл этих заимствований был тот, что, закры-вая таким изложением факт разновременности крещения Руси при Владимире с установлением на Руси греческой гегемонии лишь с 1037 г. при Ярославе Мудром, игумен Иван полагал, что этим самым снимается главное препятствие в деле канонизации Владимира, поскольку греки не могли забыть крестившемуся от них Вла-димиру уклонение от греческой гегемонии и установление церковно-иерархических отноше-ний с Охридским патриархатом, тогда враждеб-ным Империи и от нее самостоятельным.

Для характеристики внутренней жизни Пе-черского монастыря за это время свод игумена Ивана дает нам, если не обильный, то весьма любопытный материал. В предшествующем своде, как мы знаем, были значительные статьи, посвященные внутренней истории Печерской обители; например, под 1051 г. был помещен рассказ о возникновении монастыря, конча-вшийся перечисленйем некоторых великих его монахов. В этом рассказе как раз и были сделаны вставки при переработке и дополне-нии этого свода 1074 г. игуменом Иваном. Первая из вставок обнаруживается в самом конце перечисления случаев прозорливости старца Матвея, где прибавлен, — и в литературномотношениивесьманеискусно, — следующийслучай:„Приэтом старцеФеодосий преставился, и игуменом был Стефан. А по Стефане — Никон,когда старец этот был еще жив.Однаждыстоялонна утрени и поднял глаза,желаявзглянуть на игумена Никона, и увидел осла, стоящего на йгуменском месте, и понял,что ещене всталс постелиигумен".

Другая вставка обнаруживается в неболыпом житии первого русского юродивого, печерского монаха Исаакия, включенном под тем же годом. В числе его „уродств" приведен такой случай: „Он же,не желая славы человеческой, начал, уродство творить и пакоститъ или игумену, или братии, или мирским людям, так что некоторые наносилиемураны;потомонпо миру стал ходить, также притворяясьуродом.Поселился он в пещере, в которой был и раньше, и собрал к себе юных и надел на них монашеское одеяние; за этополучалон потом раны и от игумена Никона, и от родителей взятых им детей".

Первая вставкаявнодолжна былаудовлетворить тех ригористов, которые в игуменской деятельности великогоНикона, тогда ужебывшеговнемолодыхгодах, видели тольконемощи плоти и потуханиеаскетическогонапряжения. Вторая отражала отражала очевидную насмешку, жившую среди братии,недовольной Никоном, в ответ на укоризны им, что Никон — первый пресвитер Печерского монастыря, постригавший всех великих отцов Печерской обители, — требует к себе почтения и внимания. Монастырь создали Антоний и феодосий, а Никон не мог создать монастыря, как не может юродивьій, собираю-щий детей и наряжающий их в монашеское платье, считаться основателем нового монастыря. В последние годы жизни киевского князя Всеволода игумен Иван взамен прежнего равно-душия сумел добиться некоторого расположения князя' к Печерскому монастырю. Это видно, во-первых, из разрешения, полученного мона-стырем в 1091 г., перенести мощи Феодосия в каменную церковь. На торжестве этом присут-ствовали четыре епископа, все киевские игумены и множество народа* Митрополичья кафедра в эту пору вдовствовала, но кто-либо из еписко-пов должен был управлять за митрополита в это время и, следовательно, взять на себя та-кое разрешение монастырского торжества, что было сделано, конечно, не без согласия князя. Если кафіедрою управлял старейший из еписко-пов, то в это время таким был Ефрем перея-славский, давний епископ всеволодовой волости, до того, как мы помним, подвизавшийся в Пе-черском монастыре. Впрочем, надо заметить, что если разрешение и было дано, князь Все-волод, как и члены его семьи, на торжестве перенесения мощей Феодосия не были; канонизация же Феодосия так и оставалась вопросом и после этого торжества.

Расположение Всеволода к Печерскому мо-настырю за самые последние годы его жизни видно, во-вторых, из весьма сочувственного отзыва о покойном уже Всеволоде, который игу-мен Иван поместил в своем летописном своде, и в котором старается, несмотря на большое не-довольство в Киеве правлением последних лет Всеврлода, оправдать князя, как в это время больного и дряхлеющего не по летам, и возло-жить всю вину на молодую дружину князя.

Летописный свод игумена Ивана, о котором упоминалось уже много раз выше и который был им составлен после 1093 г., может быть хорошо нами представлен себе, хотя целиком и прямо он до нас не дошел. От этой работы, по времени предшествующей „Повести времен-ных лет", до нас сохранились значительные куски в Новгородской 1-й летописи младшего извода (комиссионный и др. списки): во-первых, с начала этого летописного текста (начинавше-гося особым предисловием) до середины 1016 г. и, во-вторых, от 1053 —1074 гг. Сопоставляя эти сохранившиеся части с „Повестью временных лет" за эти годы и переходя, затем, к анализу „Повести" в тех частях ее, которые не имеют по-добных параллельных частей работы игумена Ивана, мы получаем возможность судить о всем составе этой последней и даже поставить себе задачу ее реконструкции. Не касаясь сейчас всех этих вопросов и не углубляясь в изучение труда игумена Ивана широко, мы постараемся лишь остановиться на том значении этого но-вого произведения Печерской обители, какое оно могло иметь для положения монастыря в первые годы княжения в Киеве Святополка Изяславовича, занявшего престол после смерти князя Всеволода, т.-е., когда этот летописный свод уже появился.

Вступление на киевский стол Святополка прежде всего надо поставить в связь с крайнею непопулярностью последних лет княжения Все-волода, лишившего тем своего старшего сына — знаменитого Владимира Мономаха — возмож-ности наследовать отцу и, против своей воли, подготовившего торжество старшего своего пле-мянника. Святополк явился в Киев со своею туровскою дружиной и внимательно искал бы-вших друзей Всеволода и его сына, к числу которых, повидимому, он отнес и игумена Ивана. Случилось это потому, что игумен Иван, за-канчивавший свой летописный труд, возмущен-ный шероховатостями первого времени правле-ния князя Святополка и его туровской дру-жины и опечаленный страшным нападением половцев, сопровождавшимся большими раззоре-ниями, смело сопоставил эти события, как в заключительной части своего труда, так й в особом предисловии, с которым обращался к читателям. Половцы — это батог божий, караю-щий нас за грехи; всем нам надо быть луч-шими христианами, а князю и дружине постоянно помнить о тех великих древних князьях и их дружине, которые завоевали и устроили русскую землю, думая о ней, а не о своей корысти.

Это резкое и прямое политическое высту-пление игумена Ивана, сопоставляемое с мягким отношением его к покойному Всеволоду, было истолковано Святополком, как агитация про-тив него и в защиту прав Мономаха, и вызвало к решительным мерам: игумен Иван был аре-стован и сослан в Туров, наследственный город Святополка. Это время разрыва и опалы про-должалось для монастыря до 1098 г., после чего произошло разъяснение этого недоразумения и примирение, перешедшее в тесную дружбу: Святополк становится искренним почитателем обще-русской традиции монастыря, и последний, пользуясь разладом Святополка с митрополи-том Николаем (1096 —1101) и его преемником по кафедре Никифором (с 1104 г.), умело использовал это положение дел и достиг исклю-чительных успехов.

Пожать плоды этих успехов пришлось, однако, на долю уже нового игумена. Печерского монастыря Феоктиста.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования