Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Митрополит РПЦЗ Анастасий (Грибановский). Беседы с собственным сердцем (размышления и заметки) II часть. [аскетика]


Что за странное существо это человек, готовый поставить на карту все, даже собственную жизнь и в этом находить своеобразную прелесть - искушение, которого не знают другие живые существа на земле. Только ему одному легкомысленно хочется бросить свою судьбу, как монету, над бездной, чтобы потом попытаться подхватить ее вновь; волнения, сопряженные с этим риском, составляют главную привлекательную силу, таких, по-видимому, безумных, но заразительных для многих, опытов. Поэт давно уже подметил эту странную черту человеческого сердца, и изобразил ее в известные стихах.

Все, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимо наслажденье.

***

Ничто не придает такой силы человеческому слову, как "целомудрие огромного, сдержанного великим чувством меры, идущего из самой глубины сердца, подлинного чувства".

Впечатление, оставляемое такой речью, прямо пропорционально той скрытой энергии, какую она таит в себе и которую мы еще более ценим оттого, что эта клокочущая внутри лава управляется человеческой волей, не позволяющей ей стихийно прорваться наружу.

***

Завершая круг своей жизни, человек снова возвращается к своему исходному пункту т. е. к детству.

Уже давно все привыкли сближать старость с младенческим возрастом: сходство между ними выражается не только в общей им физической слабости и беспомощности, но и в ясности и чистоте души, которую можно наблюдать у старцев и у детей, а также в непосредственности всей их душевной жизни, в упрощенном отношении к окружающим и, наконец, в излишней трудно сдерживаемой словоохотливости.

***

Высокому не нужно выдвигаться вперед: он и без того виден для всех. Низкорослый, напротив, поднимается на цыпочки и громче других кричит о себе, боясь быть не замеченным окружающими.

Так же поступают и дети, желающие казаться взрослыми.

Исходя из этих фактов, легко понять, почему малые народы стремятся, во что бы то ни стало, показать себя великими, и почему вообще национальное самолюбие бывает часто обратно пропорционально действительному удельному весу той или другой народности в мире.

***

Кто хочет знать, как смотрит Библия на внешнюю человеческую мудрость, а следовательно и на культуру вообще, поскольку она не стремится стать самодовлеющей и не отделяется от религии, тот пусть читает похвальное слово Соломону, в третьей книге Царств и у Премудрого Сираха: - "И дал Бог Соломону мудрость и весьма великий разум и обширный ум, как песок на берегу моря. И была мудрость Соломона выше всех сынов Востока и всей мудрости Египетской..." "и изрек он три тысячи притчей, и песней его было тысяча и пять. И говорил он о деревьях от кедра, что в Ливане, до иссопа, вырастающего из стены, и о животных, и о птицах, и о пресмыкающихся, и о рыбах. И приходили от всех народов послушать мудрости Соломона от всех царей земных, которые слышат о мудрости его" (3 Цар. IV, 29-34)

"Как мудр был ты, (Соломон), восклицает восторженно Сирах, в юности твоей и подобно реке, полон разума. Душа твоя покрыла землю, и ты наполнил ее загадочными притчами; имя твое пронеслось до отдаленных островов и ты был любим за мир твой; за песни и изречения, за притчи и изъяснения тебе удивлялись страны" (Сирх. 47-11-19).

"Главное - мудрость, завещает он сам своему сыну, приобретай мудрость и всем умением твоим приобретай разум; высоко цени ее и она возвысит тебя; она прославит тебя, если ты прилепишься к ней" (Притч. VI, 7-8).

***

Юность всегда внутренне поет и, как арфа, струит из себя тихие и светлые мелодии. Она везде ищет звуков небес - откровения совершенной гармонии и идеальной красоты - особенно в человеке - этом венце творения. Не ее вина, если суровая действительность, разбивая ее мечты, ведет ее к горьким разочарованиям, и она часто напоминает нам бабочку, летящую на огонь, чтобы обжечь свои крылья.

***

Удивительно, что все в природе стремится к покою. Только ее царь - человек - чувствует всегда какое-то беспокойство и тревогу, которая только усиливается по мере развития цивилизации. Всегда "мятежный он ищет бури как будто в бурях есть покой".

***

В течение веков человечество с жадностью припадает к доступным ему источникам знания и только для того, чтобы убедиться в том, что оно черпает из сокрушенных кладенцов, которые не только не удовлетворяют его духовной жажды, а скорее только распыляют ее; чем более узнает наш ум, тем яснее начинает понимать, что обнять и постигнуть все тайны мира для него значит то же, что исчерпать черепком море. Отсюда рождается неудовлетворенность и томление духа, которое люди, насыщенные знанием, испытывают еще со времен Екклесиаста: "Вот я возвеличился и приобрел мудрость больше всех, которые были прежде меня над Иерусалимом, и сердце мое видело много мудрости и знания. И предал я сердце мое тому, чтобы познать мудрость и познать безумие и глупость; узнал, что и это томление духа: потому что в многой мудрости много печали и кто умножает знание - умножает скорбь" (Еккл. I, 16-18). "Я знаю только, что ничего не знаю" - признается потом Сократ, подводя итоги своей мудрости, которой до сих пор еще изумляется мир.

В новейшее время ему вторит Гете устами Фауста. Сознание бесплодности своих научных и философских изысканий, которым последний посвятил всю свою жизнь, довело его до отчаяния, и он готов был насильственною рукою прекратить свои мучения, если бы не услыхал в последний момент хор ангелов, славословящих Воскресение Христово.

Глубокий и искренний Карлейль с каким-то благоговением останавливается пред необъятною громадой знания, смиряющей гордыню нашего разума. "Наука много сделала для нас, пишет он, но жалка та наука, которая захотела бы скрыть от нас всю громаду, глубину, святость нескончаемого знания, куда мы никогда не сможем проникнуть, и на поверхности которого знание плавает подобно легкому налету. Этот мир, несмотря на все наше знание и все наши науки, остается до сих пор чудом, удивительным, неисповедимым волшебством для всякого, кто задумывается над ним" (Карлейль "Герои и героическое в истории", стр. 11).

Наконец, автор "Заката Европы" - Шпенглер - этот Экклезиаст наших дней, устами которого изживающая себя современная культура произносит приговор над самою собой, изрек подлинно мудрое и вовсе не скептическое слово, когда сказал: "Надо много знать, прежде чем станешь настолько мудрым, что начнешь сомневаться в смысле и ценности знания" ("Закат Европы", стр. 440. Перев. Гарелина).

***

Когда человек воображает себя чем-нибудь, он легко становится ничем; когда он считает себя ничем, делается способным стать всем.

***

Уже давно подмечено, что маятник истории имеет свой размах, влекущий ее из одной крайности в другую. Лютер имел поэтому право сказать, что "человечество подобно пьяному на лошади: когда его поддерживают с одной стороны, он валится в другую".

***

Афоризм имеет то преимущество, что выделяет одну определенную мысль и, дав ей законченную формулу, ставит ее в фокус нашего сознания. В таком виде она легче воспринимается, всестороннее обнимается нами и глубже запечатлевается в нашей памяти, чем, если она составляет звено в ряду других. Так дуб, стоящий одиноко на равнине, представляется нам гораздо рельефнее в своих очертаниях, и ярче запечатлевается в нашем представлении, чем когда мы видим его в лесу, окруженным другими деревьями.

Древняя мудрость считала часто афоризм наиболее удобной формой для своего выражения. Стоит вспомнить Книгу Притчей или Премудрости Соломона, состоящих из целого ряда отдельных изречений, не связанных между собою определенною логическою нитью.

***

"Такт есть ум сердца". К такому меткому определению, достойному пера Розанова (в "Опавших листьях") можно было бы добавить только одно слово, чтобы сказать: "такт есть ум благородного сердца".

***

Есть дерзновение испытующей мысли, которое присуще было и святым. Оно терпеливо стучится в двери таинственного, пока последние не откроются пред ним, приобщив человека к самым первоистокам истинной мудрости. И есть дерзость надменного самоутверждающегося человеческого ума, стремящегося во что бы то ни стало уничтожить преграду, отделяющую нас от неведомого мира до тех пор, пока сам не разобьется об эту стену.

Попытка похитить силою огонь с неба никогда не проходит безнаказанно для смертных.

Подобно Прометею они приковываются тогда за свою вину к скале, лишаясь прежней свободы духовного полета или, как Ницше, низвергаются в бездну безумия, и сбывается тогда слово Писания: "Не обратил ли Господь мудрость века сего в безумие и те, кто называют себя мудрыми, обезумели" (1 Кор. 1, 20).

***

Наша душа есть зеркало, в котором постоянно отражается чудная красота мироздания.

"Лилия, которою ты любуешься, говорит один французский писатель, цветет в твоем сердце и душа твоя украшается розами, на которые ты смотришь". Вся природа говорит нам о величии Небесного Художника.

Не менее явственно вещает о Нем и наше собственное сердце, как это поэтически изобразил Виктор Гюго в следующих словах: "Когда я прислушиваюсь к голосу моего сердца - я слышу разговор двух лиц; с душой моей нас двое: Он и я".

***

В молитве, как и в духовной жизни, вообще человек может подниматься на разные высоты. Св. Нил Синайский так определяет признак истинной молитвы: "Когда, стоя на молитве ты будешь выше всякой другой радости, тогда ты истинно обрел молитву".

***

Великий Шекспир давно подметил, что одна и та же вещь стоит больше или меньше, смотря по человеку, владеющему ею.

***

Для мудрого человека, углубляющегося в сокровенный смысл исторических событий и даже в ход обыденной нашей жизни, в мире нет слепого случая. "Слепотствующие зрители мира, по слову Митрополита Филарета, приписывают ему собственную слепоту".

То, что принято называть случаем, есть на самом деле "сила невидимая, сокрытая в действиях видимых, тень руки Вседержителевой, облачение Провидения".

***

Стоящим на высоте немного нужно, чтобы осчастливить других людей. Одна их ласковая улыбка, как луч солнца, способна оживить тех, кому они дарят ее.

***

Один из древних христианских писателей свидетельствует, что когда "Ориген говорил, все казались немыми".

Существуют такие умы и дарования, которые подавляют нас своей громадой.

Мы стоим в изумлении перед ними, как у подножия высокой горы, вершину которой мы никогда не видим. Нам кажется, что она уходит в бесконечность.

***

"Мы научились как побеждать убеждениями разума, так и уступать над собою законную победу" - говорит один из великих учителей Церкви. Многие ли из людей способны на такое великодушие? Обыкновенно ожесточенные споры редко приводят к победе истины, ибо "мнения, по словам Дюма, суть гвозди, по которым чем больше бьют, тем более их вколачивают". Апостол Павел заповедует Тимофею не вступать "в словопрения, что не служат к пользе, а к расстройству слушающих" (2 Тим. 2, 14).

***

Душу человеческую можно уподобить океану. Мы в состоянии исследовать и измерить ее только у берегов, т. е. на ее перифериях - в области т. наз. психофизической жизни. Но чем более мы отходим отсюда к ее сокровенным глубинам, тем труднее подходить к ней с какой-либо определенной мерой и числом.

Творческая жизнь не укладывается ни в какие формулы и рамки и не может быть взвешена на весах точной науки. Здесь исследователь должен невольно положить печать на уста свои и иззуть сапоги от ног своих ибо ограниченное здесь соприкасается уже с Абсолютным. Напрасно мы хотим проникнуть в духовную утробу человека и видеть, как зарождается и зреет здесь великая мысль. Эта тайна, запечатленная семью печатями, которая также мало понятна нам, как и самому творцу. Последний является загадкой для самого себя. Как земледелец, он встает ночью и смотрит и не знает как растет в нем великое зерно, заложенное высшею Творческою рукою.

***

Острее каждого тяжкого испытания, посылаемого нам свыше, состоит в том, что мы не хотим сначала с смирением принять его и внутренно боремся с Богом, желая как бы сбросить с себя наложенное Им бремя, как непокорный вол хотел бы сбросить с себя свое ярмо. Но стоит только примириться с волею Промысла, как наша душа успокаивается и легко несет иго Христово.

Всякий крест, как учит нас христианская мудрость, состоит в пересечении нашей воли с волею Божественной. Соедините горизонтальную линию с вертикальной, т. е. направьте собственную волю по линии воли Божественной, и креста уж не будет.

***

Глубокая скорбь подобна физическому страданию: она приковывает нашу мысль всецело к нашему больному месту и тем расстраивает гармонию душевной жизни, суживая наш умственный горизонт, притупляя чувство и даже вызывая иногда временно паралич всех душевных способностей. Не напрасно печаль уподобляется иногда смерти: как могильная крышка, она сдавливает нашу душу, тогда как радость расширяет ее, как об этом неоднократно поет в своих псалмах пророк Давид.

***

Никакая слава не дается даром, за ней всегда есть что-нибудь положительное в человеке.

"Как огненный язык,

Она по избранным главам летает".

Если она потом иногда легко развенчивает их, то не потому, что она капризна, а потому, что ее избранник начинает слишком увлекаться ею, считая ее целью в себе. Она бежит неотступно, как тень, только за теми, кто презирает ее, трудясь ради славы Божией и ради блага ближних.

***

Что такое быть? Как показывает самое слово, это не случайное явление жизни, а то, что бывает постоянно, что служит обычною принадлежностью нашего данного бытия. Подобно тому, как отложения разного рода органических веществ образуют т. н. почву, производящую известную растительность, так и отложение и кристаллизация в нашей жизни определенных навыков, воззрений и обычаев создают быть, т. е. духовную почву, из которой если не вполне, то в значительной степени вырастают те или другие особенности данного общества и каждого человека в отдельности. Бытовая среда от колыбели питает нас своими соками и через них входит в состав нашего духовного организма. Она влияет и на целый народ, способствуя образованию определенного национального характера и придавая известную устойчивость всей национальной жизни.

Бытовые черты воспринимаются нами бессознательно, как воздух, которым мы дышим и в зависимости от того, заключают ли они в себе больше добра или зла, могут способствовать и повышению и понижению нашего духовного уровня. Разрушение бытовых основ всегда создает духовный кризис т. е. потрясение нравственных основ общества.

***

Как некоторые реки питаются в своих истоках от горных высот, уходящих в облака своими снежными вершинами, и потом, спускаясь в долины, забывают о своем первоисточнике, так и наша душа, почерпая свое лучшее содержание от духовных вершин человечества, соприкасающихся с небом, потом легко забывает об этом и готова приписать себе то, что заимствовала у других.

***

Вместе с Христом в мире воссиял такой блистательный свет разума, что нынешний школьник по справедливости является во многом мудрее Сократа и Платона, и меньший в Царствии Божием возносится выше величайших умов дохристианской древности.

***

Чем объясняются антиномии нашего дискурсивного мышления? Флоренский приписывает это несовершенству самого аппарата, при помощи которого мы производим эту работу. Помраченный грехом наш рассудок напоминает собою зеркало, разбитое на куски, которое не может дать точного законченного отражения предмета; последний как бы всегда двоится в нашем сознании. Только непосредственное интуитивное познание и особенно через созерцание веры - разрешает все эти противоречия и являет нам мир в его целостном и подлинном виде

***.

Если бы Лермонтов не написал ничего другого, кроме своего глубокого философского стихотворения "Ангел", то и тогда он был бы достоин бессмертия. Здесь изображена вечная тоска о "Потерянном Рае", никогда не покидающая сердце человека.

"Скучно на этом свете, господа", сказал Гоголь, конечно, не от своего только имени. Развенчанный царь, изгнанный из своего отечества, человек никогда не может забыть того, чем он обладал прежде, а потому ходит всегда с поникшей головой.

Только в пору невинного детства перед ним приоткрываются иногда врата Эдема, но, прикоснувшись к роковому запрещенному плоду, он падает и снова изгоняется из рая сладости.

Чехов такими художественными штрихами изображает это состояние детской невинности, из которого удаляют нас уже личные сознательные грехи.

"О, мое, детство, чистота моя! - восклицает одна из героинь "Вишневого сада". - В этой детской я спала, глядела отсюда на сад, счастье просыпалось вместе со мною каждое утро, и тогда уж он был точно таким, ничего не изменилось. Весь, весь белый. О, сад мой, опять ты молод, полон счастья, ангелы небесные не покинули тебя. Если бы снять с груди и плеч моих тяжелый камень, если б я могла забыть все прошлое!"

У каждого человека есть воспоминание о цветущем саде, куда слетали к нему ангелы; о счастье, которое просыпалось с ним каждый день; как и у каждого есть тяжелый камень на душе, который он хотел бы сбросить, чтобы возвратить себе прежнюю свободу.

Есть один только путь к возвращению этого утраченного сокровища, указанный тем же великим поэтом:

"Не воскресив душевной чистоты, Ты не найдешь потерянный свой рай".

***

Паскаль первый назвал человека "мыслящим тростником", показав тем и его силу, и его слабость. Кажется, это определение больше всего приложимо к нашей интеллигенции, издавна склонной считать себя солью земли и светом мира за утонченность мысли, какою она всегда гордилась перед другими, менее образованными классами общества. Но оторвавшись от корней органической народной культуры, она легко становится тростью, ветром колеблемой. Слабость, какую наша интеллигенция проявила в минуту наших великих потрясений, очевидна для всех: это была расплата за то, что она переоценила значение интеллекта (откуда и получила свое наименование) за счет чувства и воли, без которых невозможно никакое творчество жизни.

***

Человеческий гений многогранен до бесконечности, он сияет бесчисленным количеством разнообразных лучей. На свете нет двух людей, похожих один на другого, как две капли воды. В каждом из них мы найдем нечто оригинальное. Соединение общечеловеческого с личным и индивидуальным дает печать особой красоты каждому разумному существу на земле.

***

Юность дает часто пышный расцвет, но не всегда сдерживает своих обещаний. Как на деревьях весною, здесь оказывается много пустоцвета, не дающего завязи. Подсчет плодов можно начинать только с зрелого возраста. К старости человек окончательно кристаллизуется: на этом отчасти основан ее авторитет: она служит символом вечности.

***

Язык есть непосредственный отпечаток души народа и вместе его живая история. Древне-славянский лексикон выразил ясно эту мысль, сделав язык и народ синонимами. Язык, как и всякий организм, живет, растет и увядает. В нем происходит постоянно обмен составных частей; одни из них стареют и отмирают, другие, новые и свежие, вступают на их место и органически сливаются с прежде накопленными запасами слов и понятий. Каждое изменение в народной психологии, каждое впечатление от тех или других событий в исторической жизни страны непременно оставляют свой след в национальном словообороте. Наш могучий, свободный и прекрасный русский язык мог быть создан только великим народом, имевшим широкую душу, славное и величественное прошлое. Музыкальность, гибкость и красота нашего народного языка не зависит только от того, что народ жил среди природы, всегда наполненной разнообразными звуками: дыханием ветра, завыванием бури, шумом лесов, пением птиц, ревом зверей, а служит, прежде всего, отголоском внутренней гармонии, отличающей русскую душу. Русская речь запечатлела на себе певучесть русского сердца. С тех пор, как большевизм принизил, загрязнил и расколол народную душу, лишив ее прежней простоты, цельности и благолепия, и язык наш засорился и огрубел, утратив свойственную ему возвышенность, плавность и художественность выражения. Язык опустошается и бледнеет по мере того, как народ начинает нищать духовно. Он делается грубо плотским и даже почти нечленораздельно скотским, если человек сам ниспадает до животного состояния.

***

В физической и духовной природе мы нередко наблюдаем аналогию.

Первичная истина, подобно протоплазме, имеет свое обыкновенно небольшое основное ядро, из которого вырастают целые многоветвистые философские и научные системы.

***

Если принять во внимание, что слово культура произошло от религиозного культа и что первоначальные города - прототип последующего государства (polis Древней Греции и civitas в Италии) были прежде всего религиозными союзами, то отсюда можно заключить, что не только культура, но и цивилизация были порождены, освящены и выпестованы религией. Лафатер как бы подтверждает это своим глубоким афоризмом: "Религия есть не что иное, как гениальность".

***

"Не хвались твоей славой беcславной, ты захотел прослыть лучше оратором, чем христианином" - писал Св. Григорий Богослов Григорию Нисскому, упрекая его за то, что после прекращения гонений Юлиана он оставил должность церковного чтеца и стал опять учителем красноречия. Однако, последний скоро снова возвратил свой талант на служение Церкви, которая увенчала его за его глубокие творения наименованием "Ум" (nous).

***

Сократ, Платон и Аристотель - эта благороднейшая генерация величайших умов человечества, все были глубоко верующими, а первые два должны быть названы даже прямо благочестивыми людьми. Некоторые церковные учители называли их христианами до Христа, а древняя Церковь, в знак этого, помещала иногда их изображения в притворе своих храмов. Все их мировоззрение утверждается на строго религиозном основании. Молитва была постоянным спутником их жизни и оплодотворяющим началом философской работы их мысли. Сократ умер с молитвой на устах, а Платон сам названный божественным за высоту своего идеалистического учения ежедневно благодарил Небо за то, что жил во время Сократа.

***

У человека нет более драгоценного и невознаградимого капитала, чем время и надо быть подлинно безумным, чтобы непроизводительно расточать его. "Убивать время" составляет такой же грех пред Богом, даровавшим нам этот талант для лучшего употребления, как и преступление пред нами самими, ибо потерянные дни вливаются в океан вечности и не возвращаются к нам снова. Впрочем, не время течет мимо нас, как мы привыкли думать, а скорее, наша собственная жизнь течет и проходит на его неподвижном фоне. Как на сцене сменяются декорации, так и на исторической арене проходят непрерывной чередою поколения людей и целых народов, уступая место одни другим. Чем короче срок нашего земного странствования, тем более надо стараться искупать каждый миг отпущенного нам времени, подражая в этом отношении, древним подвижникам, этим неусыпным труженикам, переходившим постоянно от молитвы к чтению, от чтения к рукоделию и другого рода трудам и почти не дававшим очам своим сна и веждям дремания. Так же дорожили временем и другие люди высокого духовного порядка, проводившие все свои дни и часто даже ночи в неустанных занятиях. Их отдых состоял только в пере-мене работы. Так Марк Аврелий писал свои знаменитые "Размышления" часто на поле брани, в походной палатке. Один известный государственный муж, не имевший почти ни одной свободной минуты, пользовался, как он говорил, только обрезками своего времени, чтобы писать своим друзьям. "У меня нет времени жить, отказ от радостей жизни - тяжкий налог, который я плачу будущему", сказал Бальзак, проведший однажды тридцать бессонных ночей, спеша окончить одно из своих произведений.

***

"Человек суетный, говорит Блаженный Августин, непрестанно расточает драгоценное время и ропщет на Провидение. Он постоянно находится под влиянием внутренней борьбы и сердце его обуреваемо тысячами разнородных страстей. Привязанный к жизни, он тем не менее расточает время, которое как будто обременяет его; то вдруг начинает сожалеть о том времени, которое протекло...

Он избегает скуки, но скука, как будто прикованная к его пятам, неотступно преследует его во все продолжение его жизни. Таким образом, Господь, как Премудрый Отец, дарует внутреннюю радость тем, кто умеет пользоваться временем и скуку посылает в наказание тем, которые, не ценя времени, расточают его по пустому..."

***

Многие ли из христиан, часто равнодушных к своей религии, знают, что даже Магомет преклонялся перед нею и убеждал их неуклонно держаться Евангелия, как основы их земного благополучия и источника вечного блаженства.

"О, если бы люди писаний (т. е. имеющие откровение) веровали и боялись Бога, читаем мы в Коране, то Мы непременно очистили бы их от злых дел и ввели их в рай сладости и если бы они твердо держались закона и Евангелия, то непременно жили бы в изобилии" (в подлиннике "ели бы сверху и из под ног").

"О вы, получившие писание, вы не будете иметь твердого основания дотоле, пока не станете в точности следовать закону и Евангелию и тому, что ниспослано вам от Господа Вашего" (гл. 5, ст. 72).

Не нужно быть богословом, чтобы, перелистывая Коран, где так часто упоминаются имена древних патриархов и пророков, а также и Иисуса, сына Марии, посланного подтвердить прежние откровения и закон, чтобы убедиться в том, что учение Ислама есть не что иное, как "затемненное христианство".

Не теми ли отблесками евангельского света, которые горят доныне во мраке мусульманской религии, объясняется относительная жизненность последней, держащей в своей власти значительную часть Востока. Ислам - единственная религия, родившаяся с оружием в руках, однако ее сила ныне, конечно не в вещественном мече, а в заимствованном из Библии учении о Боге, как Творце и Промыслителе мира, бессмертии души и загробном воздаянии, которое питает сердца миллионов людей, даже в том отдаленном и искаженном преломлении, в каком мы его находим в Коране.

***

Один из величайших созерцательных умов христианства, Св. Григорий Богослов был в то же время и религиозным поэтом. Его стихи большею частью насыщены лирическим настроением. "Изнуренный болезнью - пишет он - находил я в стихах отраду, как престарелый лебедь, пересказывающий сам себе звуки крыльев".

Одновременно своими поэтическими произведения-ми, он хотел дать "молодым людям" и всем, которые более всего любят "словесное искусство, как бы приятное врачество, нечто привлекательное, в убеждении к полезному".

***

Основа религиозного чувства в смирении перед Высочайшим Существом. Это не есть пассивное и отрицательное чувство - своего рода духовное самоупразднение, как думают некоторые.

Напротив, смирение есть творческое начало жизни. Уничтожаясь как бы пред Богом в сознании своего недостоинства, верующий человек в Нем же находит высшее раскрытие и утверждение своей личности. Всевышний никогда не остается в долгу у человека. Когда последний повергает на Его алтарь саму свободу своего разума, как высшую жертву, какую он может принести своему Творцу и Богу разумов, тогда Господь сейчас же возвращает ему этот высший богоподобный дар очищенным, просветленным, углубленным и подлинно свободным.

Посмотрите, какою широтою духовного и умственного полета обладают духоносные отцы и учители Церкви стяжавшие истинную свободу во Христе.

"Как духовные, они могут судить обо всем" (1 Кор. 11, 15), тогда как естественный гений нередко чувствует свою связанность, или, прямее сказать, ограниченность. Биографы Гете говорят, что он хотел написать необыкновенную поэму "Ахилл", чтобы затмить Гомера, однако оказался бессилен осуществить свой гордый замысел. Известно также, как слаб и даже жалок был Толстой в своих философских построениях, а также в вопросах чисто практической жизни.

***

Пение и музыка вообще имеют гораздо более глубокий смысл и значение, чем это принято думать. Это подлинный язык природы, которым говорит все живое и человек, и животные, и птицы, и пресмыкающиеся. Ребенок выражает звуками голоса свои желания и чувства прежде, чем овладевает членораздельной речью. Последняя даже на высших ступенях своего развития, должна пользоваться музыкой голоса, известного рода интонациями, придающими художественную выпуклость словам. Сколько есть таких глубин душевной жизни, какие остаются невыразимыми для слова и это всегда служит для нас источником терзаний. Как часто острая печаль изливается в рыданиях и воплях, а радость в восторженных восклицаниях или пении, только потому, что их трудно передать словом. О разгневанном человеке мы говорим иногда, что он рычит, как лев. Кто не знает, как терзают наш слух музыкальные диссонансы, режущие нас как бы по самому сердцу. С другой стороны, возвышенная музыка способна приподнять и взволновать наш дух гораздо больше, чем самая красноречивая речь Она не только питает наши чувства, но и возбуждает мысль. Всем известно, какая глубокая философия воплощена в музыке Вагнера. Не значит ли это, что музыка, и особенно пение, как говорит Керлейль, "есть лишенная членораздельных звуков из какой-то глубины исходящая речь, которая увлекает нас на край бесконечности и держит здесь несколько мгновений, чтобы мы заглянули в нее". В ней всегда есть какая-то мистическая сила, способная настроить нашу душу на тот или другой лад, смотря по ее содержанию. Следующие два примера, засвидетельствованные Библией, могут служить иллюстрацией этой мысли.

"Когда дух от Бога бывал на Сауле, то Давид, взявши гусли, играл, и отраднее и лучше становилось Саулу и дух злой отступал от него" (1 Цар. 16, 23). Царь Израильский Иоарам, иудейский Иоасафат и царь Эдомский, предпринявшие общий поход против Моавитян, просили пророка Елисея открыть им волю Божию относительно исхода войны. "Позовите мне гуслиста, - сказал пророк - и когда гуслист играл на гуслях, тогда рука Господня коснулась Елисея" (4 Цар. 3, 15, 16).

Молитва - это высшее выражение человеческого духа на земле, нередко стремится воплотить себя в стройных музыкальных звуках, которые не только служат для нее прекрасной одеждой, но и являются крыльями, возносящими ее к небесам, где никогда не смолкает ликующее пение - этот постоянный язык ангелов.

Если бы такая же гармония царила на земле, как в горнем мире, то здесь также немолчно раздавались бы хвалебные гимны Творцу миров и сама человеческая речь напоминала бы музыку, какую мы теперь отчасти слышим в устах простого народа, у детей и чистых юношей, а равно у всех счастливых и умиротворенных душою людей.

***

Когда Св. Равноапостольный Князь Владимир уподобляется "купцу, ищущему доброго бисера", то это сравнение в применении к нему получает особенно глубокий смысл. Как мудрый приобретатель, он долго искал подлинного чистого драгоценного бисера, испытывая разные религии, пока не обрел его в восточном православии. Он определил достоинство этого жемчуга по признаку его красоты. В последней открылась для его послов и для него самого преимущество Православной веры, и это, конечно, не было только восприятием внешней эстетики, которой так богата была Византия, давшая в своем искусстве синтез лучших художественных достижений Востока и Запада, а прежде всего, красоты духовной, которая сияла из под внешних форм величественного византийского церковного искусства. И в церковном пении, и в иконописи, и в архитектуре Православной церкви есть особый ритм, служащий отражением вечной небесной гармонии. Церковным мастерам надо было утончать не только свое тело, но и сам дух, чтобы подняться на высоту, подслушать там небесную музыку и низвести ее на землю. Запечатленная во всем нашем церковном благолепии, она доныне служит непосредственным откровением истины православия. Ее язык гораздо понятнее для всех, чем язык отвлеченных богословских понятий и через нее прежде всего осуществляет ныне свою мировую миссию Православная Церковь.

***

Бедность, как и богатство, одинаково могут служить источником искушения для человека. Если богатство ведет к надменности и самодовольству, то бедность, которую еще Платон назвал началом рабства, не будучи сама по себе пороком, может надломить и поколебать твердость его духа, после чего легко открывается путь к падению и пороку.

Зная это, ветхозаветный мудрец просил у Господа только хлеба насущного, о котором нам заповедано просить и в молитве Господней: "нищеты и богатства не давай мне - питай меня насущным хлебом, дабы, пресытившись, я не отрекся от Тебя и не сказал: кто Господь и, чтобы обеднев, не стал красть и употреблять имя Бога моего всуе"(Прем. 30, 9).

***

Мы все привыкли идеализировать древнее время, думая, что тогда великие люди и героические подвиги встречались чаще, чем теперь Спенсер полагает, что "это представление должно быть отнесено к влиянию исторической перспективы Как в ряду колонн, размещенных в равном расстоянии, наиболее отдаленные от нас кажутся наиболее близкими между собою, так и выдающиеся явления прошедшего кажутся тем более близкими одно к другому, чем более они удалены от нас".

Однако, всякий должен согласиться с тем, что с распространением демократических и особенно социалистических идей, общественная почва стала менее пригодна для культуры великих людей; как экзотические растения, они нуждаются в заботливом уходе за собою и соответствующей им духовной атмосфере. Гений по природе своей индивидуален. "Ты царь, - говорит о нем Пушкин - живи один". "Дорогою свободной иди, куда влечет тебя свободный ум". Там, где его мысль захотят насильственно заключить в прокрустово ложе предвзятых теорий, или подвести ее под общий демократический уровень, гений неизбежно увядает.

***

"Прекрасное должно быть величаво", но и "величавое должно быть прекрасным", т. е. прежде всего чистым и светлым. Преступный и аморальный человек не может быть назван героем, хотя бы он творил великие дела. Рассуждая о нравственном образе Наполеона, Толстой справедливо возмущался теми историками, для которых "величие как будто исключает меру хорошего и дурного". "Для нас, - говорит он - с данной нам Христом мерой хорошего и дурного, нет неизмеримого. И нет величия там, где нет простоты, добра и правды".

***

Идеал христианства так высок, светел и всеобъемлющ, что пред ним не может не преклониться всякий непредубежденный ум и всякое благородное сердце. - Но где мы видим воплощение его в действительной жизни? - спрашивают маловерные или злонамеренные люди. - Не такова ли судьба всякого идеала вообще? - можно ответить им. Он, как солнце, сияет над нашей головой, озаряя наш жизненный путь, и человечество лишь постепенно приближается к нему, поднимаясь со ступени на ступень. "Царство Божие и правда Его - справедливо говорит один богослов - являются пока историческою реальностью только во Христе Иисусе. У нас же они утверждаются не простым исповеданием идеальных доктрин, а жизненным преображением в процессе благодатного возрастания. По мере того, как мы прививаемся ко Христу, как ветвь к виноградной лозе, мы все более и более возрастаем духовно, пока не настанет день, когда откроется новое небо и новая земля, и Бог будет всяческая во всех. Это и будет время полного осуществления Царства Христова, обещанного нам в Евангелии.

***

"В человеке более всего "божественно" то, что он может благотворить - пишет Св. Григорий Богослов. Ты можешь стать Богом, ничего не сделав, не пропускай случая ко благотворению". ***

"Мерилом человеческого закона, справедливо говорит Фома Аквинат - должно служить согласие его с справедливостью, чрез которое обнаруживается, что последний вытекает из вечного закона. Отклоняясь от справедливости, закон утрачивает свою силу. Он даже перестает тогда быть законом, и превращается скорее в один из видов насилия".

***

Всякий, кому суждено жить на переломе истории, обязан дать отчет в том, что он видел, грядущим поколениям. Это сознание породило обильную мемуарную литературу наших дней. Справедливо говорят, что современники не могут дать правильной прагматической истории своей эпохи, потому что она была бы слишком субъективна и лишена должной перспективы. Однако, никакой историк не может воссоздать потом картины отшедшей жизни, если у него не будет материала, оставленного ему, в виде записей и воспоминаний живыми свидетелями минувших событий. Через эти человеческие документы он входит в непосредственное соприкосновение с данной эпохой, дышит ее воздухом, проникается ее духом и чрез то передает живое биение ее пульса, а не один сухой скелет фактов.

***

Гоголь долго искал правды на земле, и, не найдя ее здесь, устремил свой взор на небо. Как истинный христианин, он распялся для мира, отвергся земной славы и частью самого своего таланта. И именно в этот период своей жизни, когда он поднялся на такую нравственную высоту, он сам отвергнут был миром, т. е. обществом, потерявшим с ним общий язык. Как и все пророки, он остался одиноким среди людей, но его великие заветы не были забыты ни русским народом, вообще, ни его литературными потомками. Он породил целое поколение русских писателей и поэтов, поставивших своею задачею не только изображать жизнь, как она есть, льстя низменным вкусам развращенного общества, а напротив, поднимать его на высоту и служить духовному обновлению человечества. От него идет, как золотая нить, нравственная и религиозная традиция нашей литературы, строгой, совестливой и гуманной, нашедшая свое наилучшее выражение особенно в творениях Толстого и Достоевского; пусть Запад не понимает ее духа, видя в нем проявление какого-то юродства; это доказывает только то, что мудрое в очах Божиих, действительно, кажется безумием для мира.

***

Во градах ваших с улиц шумных

Сметают сор - полезный труд.

Но, позабыв свое служенье

Алтарь и жертвоприношенье,

Жрецы ль у вас метлу берут?

Не для житейского волнения,

Не для корысти, не для битв,

Мы рождены для вдохновенья

Для звуков сладких и молитв.

(Пушкин "Чернь").

Почему не вспомнят эти вдохновенные слова поэта противники монашества, пытающиеся отрицать его значение с точки зрения практической пользы или плохо понятого альтруизма. Будучи высшим проявлением духовной культуры, иноческий подвиг имеет не менее прав на свое существование, чем поэзия; последняя также кажется праздной и бесплодной забавой для сынов века сего, привыкших все взвешивать на весах узкого утилитаризма, или просто грубого материализма.

Если поэт, "слуха которого коснулся божественный глагол, тоскует в забавах мира, людской чуждается молвы", "если служение муз не терпит суеты", то тем менее, может терпеть последнюю, душа инока, всецело устремленная к горнему миру. Подвижник конечно, гораздо более, чем поэт, есть "небес избранник". Его призвание - созерцать Вечный Божественный Лик, как "вожделенную красоту", по слову Василия Великого, и жить в атмосфере высокого "вдохновения, звуков сладких и молитв", которыми великие иноки питали и воспитывали весь мир.

Пушкин сам испытал на себе благотворное влияние сосредоточенной уединенной жизни, просветляющей душу и углубляющей мысль. Об этом он красноречиво говорит в своем известном обращении к Чаадаеву, описывая дни своего бессарабского изгнания.

Оставя шумный круг безумцев молодых

В изгнании моем я не жалел об них.

Вздохнув, оставил я другие заблуждения...

И сети разорвав, где бился я в плену,

Для сердца новую вкушаю тишину.

В уединении мой своенравный гений

Познал и тихий труд и жажду размышлений,

Владею днем моим, с порядком дружен ум.

Учусь удерживать вниманье долгих дум.

Не менее ярко опоэтизировал он свою Михайловскую пустыню, в которой часто спасался от шумного света и где углублялись родники его творческого гения в то время, когда он оставался наедине с самим собой и с своим дарованием.

Приветствую тебя, пустынный уголок,

Приют спокойствия, трудов и вдохновенья...

Я здесь от суетных оков освобожденный,

Учуся в истине блаженство находить,

Свободною душой закон боготворить...

Оракулы веков, здесь вопрошаю вас.

В уединеньи величавом

Слышнее ваш отрадный глас,

Он гонит лени сон угрюмый,

К трудам рождает жар во мне

И ваши творческие думы

В душевной зреют глубине.

У безмолвной пустыни есть свой поучительный язык, что хорошо выяснил один вдумчивый англичанин, в своей недавно изданной книге "The wisdom of desert" ("Мудрость пустыни").

Не для того ли подвижники уходили в вертепы и пропасти земли, чтобы иметь свободный дух, чтобы "в истине блаженство находить" и внимать вечным небесным глаголам, которые становятся слышнее в "уединении величавом".

Вся тварь там открывается взору инока в сиянии вечной гармонии, отзвук которой мы слышим в восторженном гимне, вложенном в уста Иоанна Дамаскина гр. А. Толстым:

Благословляю вас,

Долины, нивы, горы, воды,

Благословляю я свободу

И голубые небеса.

"Все окружающее меня, - говорит о себе один странник, написавший замечательную исповедь своего сердца, - представлялось мне в исключительном виде: деревья, травы, птицы, земля, воздух, свет: все как будто говорило мне, что существует для человека, свидетельствует любовь Бога к человеку и все молится, все воспевает славу Богу". Удаляясь от мира телом, инок не отделяется от него духом, ибо "монах есть тот, по слову Нила Синайского, который, от всех удаленный, пребывает в духовном общении со всеми и в каждом человеке видит самого себя".

Если мир не может уразуметь истинного смысла монашества, то очевидно, только потому, что "об этом надо судить духовно" (1 Кор. 2, 14).

Бэкон несомненно хорошо понимал значение подобного мерила, когда сказал: "для низших добродетелей у толпы есть похвала, для средних - удивление, для высших - никакого чутья".

Монашество, стремящееся воплотить в полноте идеал нравственной христианской жизни, есть подлинно соль земли, которая быть может одна спасает последнюю от полного разложения. Оно не уничтожает ничего истинно человеческого в людях, но только возвышает, очищает и облагораживает человеческую душу. Оно всегда напоминает миру, что Бог один должен быть краем, т. е. целью наших желаний и нашим утверждением. Сколько осталось истинного монашеского настроения на земле (которое может, конечно, проявляться иногда и в условиях мирской жизни), столько осталось здесь истинной духовности, истинной религиозности и истинной человечности.

***

Каждое дерево познается по его плодам. Светские люди, посещающие наши лучшие общежительные монастыри, нередко с изумлением останавливаются пред высоким благоустройством не только их внутренней, чисто духовной, но и внешней культурной жизни. Как объяснить, спрашивают они, что удаленные от мира иноки так легко усвояют завоевания современной техники и культуры вообще? Откуда родятся таланты в пустыне? Где почерпают свою мудрость и утонченный вкус те, которых образование часто не возвышается над уровнем простой грамотности? Ответ на эти вопросы заключается в самой природе истинной монашеской жизни. Постоянное самоуглубление изощряет душевные способности инока; молитва очищает и проясняет его мысли, приводит в гармонию его разум, чувства и волю и открывает в нем источники творчества, присущего каждому человеку. Вера, для которой все возможно, усугубляет его естественные дарования. Смирение убивает самодовольство, служащее всегда источником умственного и нравственного застоя, и заставляет неустанно стремиться вперед. Послушание превращает труд в нравственный подвиг, что делает его особенно производительным. Отсутствие борьбы за личное существование и всякой личной собственности заставляет думать всех только об умножении общей сокровищницы, откуда каждый получает все необходимое для удовлетворения своих насущных потребностей. Наконец, общая гармония внешней и внутренней жизни и постоянное созерцание небесных красот воспитывает в иноке чувство изящного, которое он отпечатлевает на всех делах рук своих и даже на самой окружающей его природе.

При виде всех этих особенностей внутреннего быта общежительных монастырей, нельзя не признать, что только в такой жизни, отрешенной от мира, мы находим пример наиболее совершенного общественного порядка на земле, которого напрасно домогаются современные политики и социологи.

***

"Не будь строгим судьей тех, которые словами учат о великих добродетелях, когда видишь, что сами они к благому деянию ленивы; ибо недостаток дела часто восполняется пользою оного учения. Мы не все стяжали все в равной мере; некоторые имеют превосходство более в слове, чем в деле, а у других, напротив, дело сильнее слова" (Леств. гл. 26).

В этих рассуждениях Св. Иоанна Лествичника заключается некоторое утешение для служителей слова, если они не исполняют сами всего того, к чему призывают других. Учительство само по себе вменяется им в заслугу. Подвизаясь ради братий своих и ближних своих, чтобы указать им правильный путь жизни, они, в силу тесной связи людей между собою, возмещают тем недостаток собственной добродетели.

Эта мысль, конечно, не может поколебать вечного слова Вечного Учителя: "иже сотворит и научит, сей велий наречется в Царствии Небеснем" (Мф. 5, 19).

Люди, у которых дело сопутствует слову, навсегда останутся лучшими наставниками человечества.

***

Леонтьев, этот аристократ духа по преимуществу, горячо восставал против демократизации или "смесительного упрощения" общества, видя в этом признак упадка и разложения культуры. Ту же мысль развивает и Густав ле Бон в своей книге "Научные основы философии истории". "Упадок народа, -пишет он - сказывается в возвращении к формам коллективизма. Цивилизация идет на убыль, когда личность опять пускают "пастись в стадо".

***

Вся философия Николая Кузанского основана на учении о "мудром неведении", которое приводит к "сверхрациональному" познанию подлинной реальности вообще и прежде всего, абсолютной реальности - Бога. К сожалению, теперешним людям не достает "даже мудрости на то, как говорит Св. Григорий Богослов, чтобы сознать свое невежество".

***

Мы живем в век подделок. Они преследуют нас всюду. Пред нами постоянно выявляют себя не только фальшивая красота, неискренние речи, лицемерные поступки, но и поддельные авторы - это подлинное знамение наших дней. Они не стыдятся ставить свои имена под чужими произведениями, чтобы только стяжать себе таким образом литературное имя.

***

Жизнь человека так коротка сравнительно с вечными запросами его духа, что каждый, умирая, готов воскликнуть: "вкушая, вкусих мало меда и се аз умираю" (1 Цар. 14, 43).

Один из греческих мудрецов, Фемистокл, прожил до 107 лет. Почувствовав приближение смерти, он, по словам Иеронима, сказал, "что ему жаль расстаться с жизнью в то время, когда он только что начал быть умным".

***

"Славен мир Божий вокруг нас - пишет. Лонгфелло, - но еще более славен мир Божий в нас самих". Его можно видеть, однако, только очищенным умом и умиротворенным благодатным сердцем. Тот, кто обладает таким зрением, по слову Исаака Сирина "и видением души своей увеселяется, и удивляется красоте своей, которая во сто крат светлее светлости солнечной.

Это - Иерусалим и Царство Божие, сокровенное внутри нас, по слову Господа".

***

Известный поэт Гумилев, умученный, подобно А. Шенье, революцией, в беседе с другим нашим писателем, изрек следующие знаменательные слова:

"Я не понимаю, как человек, переживший революцию, может остаться без Бога. То есть, я не в том смысле, чтобы, как принято, искать Бога".

"Что же искать, когда мы Им настигнуты и каждую минуту чувствуем себя в Его руке? Поздно. Он Сам нашел нас".

Есть мир, есть Бог, они живут во век, -

пишет он, как бы свою предсмертную исповедь -

А наша жизнь мгновенна и убога.

Но все в себе вмещает человек,

Который любит мир и верит в Бога.

***

"Все человеческие законы питаются единым божественным законом" (Гераклит).

***

У святых любовь к Богу всегда превозмогала все земные привязанности.

"Боюсь вашей любви, писал Игнатий Богоносец Римлянам, уже обреченный на заклание - чтобы не повредили мне; не делайте для меня ничего, кроме того, чтобы я пожрен был Богу... Прошу вас, не имейте ко мне неуместной привязанности".

***

Несоизмеримо духовное величие человека, сравнительно с его скудельным телесным сосудом. Каждый из нас, чрез свое сознание, вмещает в себе как бы всю вселенную. "Я лежу, сжавшись в комок - читаем в одном месте у Л. Андреева, и весь помещаюсь на двух аршинах пространства, а мысль моя обнимает мир. Глазами всех людей смотрю и ушами их слушаю".

Но именно здесь-то подстерегает человека большая нравственная опасность. Охватывая своею мыслью весь мир, он готов возомнить себя владыкою вселенной, в отношении, которой он является на самом. деле лишь ничтожной песчинкой. Гордый помысл - это величайшее искушение для всех ученых и мыслителей: вращаясь в области отвлеченных идей, они мнят себя с этой высоты особой духовной расой, призванной руководить и повелевать другими и царствовать над миром.

Таково свойство нашего разума: он всегда "кичит", по слову апостола, и, потому часто вводит нас в заблуждение, тогда как любовь "созидает" везде и в самой области познания.

Здесь невольно вспоминаются быть может несколько острые, но часто оправдывающиеся в жизни, слова сербского поэта Шайковича в его поэме "Новый Пророк" -

В разуме диавол находит господство

И увлекает от истины вдаль,

Сердцем лишь только дается познанье

Истины вечной, Добра и Красы.

***

Когда Св. Фекла хотела последовать за своим учителем Апостолом Павлом, он возбранил ей, - сказав: "никто не идет с невестою на брань".

***

Известно, что мир, рассматриваемый с высоты птичьего полета, кажется нам гораздо красивее, чем вблизи, когда мы непосредственно соприкасаемся с ним. Гете очевидно хотел выразить эту мысль в своих стихах: "Человек охотно наслаждается на картине тем, что раздражает в жизни".

***

Блаженный Августин говорит, что "наша душа и тело подобно двум взаимно недовольным супругам с различными нравами, живут в постоянном разладе, пока находятся вместе и приходят в отчаяние, если принуждены разлучаться".

***

Румынская Королева Мария, написавшая в трех томах историю своей жизни ("The Story of my lite"), которую один из рецензентов считает "лучшею книгою, когда-либо написанною лицом королевской крови в какой-либо стране", - исповедует в ней "чудные воистину пути Божии, великие и страшные", - проявившиеся во дни минувшей войны в судьбах Румынии и в ее собственной жизни.

Заключая свой труд, она говорит, что люди, однако только в сказках, после пережитых бедствий остаются "счастливыми потом навсегда". В жизни же обыкновенно не бывает так, и царственная писательница заканчивает свою биографию словами Екклесиаста, который "знал все относительно скорбей царей": "это тяжкое занятие дал Бог сынам человеческим, чтобы упражняться в нем. Видел я все дела, какие делаются под солнцем, и вот все - суета и томление духа" (Еккл. 1, 13-14).

***

Окружное послание папы Пия XI Quadrojesimo Anno, изданное по случаю сорокалетия со времени опубликовании известной буллы Льва XIII Rerum novarum, является несомненным знамением нашего времени. Католическая Церковь продолжает идти по пути, проложенному Львом XIII, захотевшим взять современное социальное движение в руки Церкви.

Поставив своею целью восстановление общественного порядка в полном соответствии с евангельскими заповедями, Пий XI не скрывает трудности этой задачи, для успешного разрешении которой нужно "перерождение современного человечества во Христе". "Если нужно найти целебное средство для человеческого общества, повторяет он слова Льва XIII, то пусть ищут его только в возвращении к христианской жизни и к ее установлениям".

Он сожалеет, что современные государства недооценивают грозной опасности от коммунизма, и высказывается решительно не только против него, но и против социализма, считая его во всех его видах несовместимым с "заветами Вселенской Церкви".

"Пусть помнят они (защитники социализма), что отцом этого социализма, стремящегося проникнуть в нравы и культуру, был либерализм, а его наследником будет большевизм".

***

Углубляясь в изучение мировой жизни, современная биология невольно идет навстречу религии. Нынешние естествоведы обращают особое внимание на два явления в жизни природы: закон целесообразности и факт постоянного творчества, к которым сводится жизнь каждого отдельного организма.

"Целесообразность в природе и, особенно в устройстве организмов поражает всякого наблюдателя, пишет в своем трактате "Наука и этика" профессор Метальников. Как будто какая-то разумная сила участвовала в устройстве организма. Всякая мельчайшая частица организма, всякий орган играет нужную и определенную роль, имеющую значение для всего организма".

С другой стороны, в природе наблюдается бесконечное разнообразие форм и вариаций.

"Можно без преувеличения сказать, что в природе не существует двух совершенно подобных форм, как не существует двух подобных поступков или проявлений организма. И это индивидуальное творчество, которое является причиной этих бесконечных вариаций, есть только небольшая частичка общего мирового творчества, которое мы называем эволюцией".

Духовная природа живого организма, без которой были бы необъяснимы подобные явления есть "такая же реальность, как материя и ее законы".

Так биология чисто научным методом приводит нас к "признанию Творческого Разума, управляющего деятельностью человека и животных (Труды IV съезда Русских Академических организаций заграницей ч. I стр. 241, 248, 249) и истинная наука снова говорит в унисон с религией.

***

Одни из самых блестящих и вдохновенных страниц, какие есть у Карлейля в его "Герои и героическое в истории", посвящены возвеличению писателя и книги, запечатлевающей в себе "душу" прошлых веков и "открывающей эру чудес".

Вместе с Фихте он готов считать писателя "пророком" и даже "священником, раскрывающим во все века людям смысл божественного: писатели это - непрекращающееся жречество из века в век, поучающее всех людей, что Бог неизменно присутствует в их жизни, что вся внешность, все что мы видим в мире представляет обличие "божественной идеи мира", одеяние того, что "лежит в основании внешности": он - свет мира, мировой пастырь; он руководит людьми, подобно огненному священному столбу в их объятом мраком странствовании по пустыням времени" (стр. 220, 221, 225). Так великий Пушкин всегда как бы священнодействовал в минуты творчества и называл вдохновение - "праздником Бога", поэзию - "святой" и самого себя - "жрецом" и "пророком".

О если бы все современные писатели так же глубоко и свято понимали свое призвание и так же высоко держали свое ответственное знамя! К сожалению, среди них преобладают те, сердца коих не касается "божественный глагол", которых тот же Фихте считает за это "фальшивыми писателями" или "жалкими кропателями", относя их к небытию. Они наполняют книжный рынок своею фальшивою и гнилою литературою, которая причиняет величайший вред современному обществу, отучая его от серьезной и здоровой умственной пищи.

Страшен и загадочен мрачный лик революции... Рассматриваемая со стороны своего внутреннего существа, она не вмещается в рамки истории и не может быть изучаема наряду с другими историческими фактами. Своими глубочайшими корнями она уходит за пределы пространства и времени, как это установил еще Густав ле Бон, считавший ее иррациональным явлением, в котором действуют какие-то мистические потусторонние силы.

То, что могло казаться сомнительным прежде, то стало совершенно очевидным после Русской революции. В ней все почувствовали, как выразился один современный писатель, предельное воплощение абсолютного зла в человеческом облике; другими словами, здесь ясно обнаружилось участие дьявола - этого отца лжи и древнего противника Божия, пытающегося сделать человека своим послушным богоборческим орудием.

Исконная борьба зла с добром, тьмы со светом, сатаны с Богом и составляет глубочайшую нравственную основу революции, ее сокровенную душу и главную цель. Все остальное - что обычно характеризует ее, т. е. политические и социальные перевороты, разгул кровавых страстей, есть только внешние последствия или средства этой борьбы; они относятся к ней так же, как стрелки на часовом циферблате к движущей их скрытой от нас пружине.

Революционный процесс проходит через всю историю мира.

Первый акт этой великой драмы имел место в глубине небес, когда там произошло возмущение против Творца в среде бесплотных духов, а эпилог ее изображен огненными красками на страницах Апокалипсиса.

Падший Денница первый зажег огонь революции в мире. Об этом мы читаем у Пророка Исаии: "Как упал ты с неба, Денница, сын зари! А говорил в сердце своем: взойду на небо, выше звезд Божиих, вознесу престол мой и сяду на горе в сонме богов: взойду на высоты облачные, буду подобен Вышнему" (Ис. XIV, 12-14). Он увлек за собою "третью часть звезд", т. е. небесных воинств; против них восстал Михаил Архангел с прочими бесплотными силами и низринул их с неба (Апок. XII, 7-9). Слово Божие не дает нам подробного изображения этой небесной брани, картину которой попытался нарисовать при помощи поэтического воображения в своем "Потерянном Рае" Мильтон. Он изображает все моменты этого восстания типическими чертами революционного мятежа.

"Хоть я изменился по внешнему блеску, говорит Вельзевул, но я не изменил твердой мысли и гордого негодования, сознающего гордое достоинство; оно-то и побудило меня поспорить с Сильнейшим и увлекло в ожесточенную борьбу несметные силы вооруженных духов".

"Он, Властитель над всеми, продолжает Денница, обращаясь к своим темным силам, будет сидеть по царски, а мы, рабы Его, принуждены будем покрывать алтарь Его цветами амброзии и за них же воскурять Ему благовонный фимиам".

"Он, самодержавно царствующий на небе, сидел на престоле своем, охраняемый лишь привычкою, уважением и согласием своих подданных. К чему нам раболепствовать, если мы можем господствовать".

"Прощайте, счастливые небесные поля, где вечно обитает радость! Да здравствует вечная тьма. Прими того, кто приносит с собой непреклонный дух..."

Низринутый за свою дерзость с Неба, сатана не только не смирился перед Творцом, но еще более укрепился в чувстве богопротивления. Он постарался вовлечь в эту печальную борьбу и первого человека, восстановив его против своего Создателя. Отравленные навсегда ядом гордыни, прозвучавшей для них в словах "будете яко боги", потомки Адама никогда уже не могли сами исцелиться от этой опасной болезни. Сатана незримо разжигал в человеке этот губительный дух самоутверждения, побуждающий его сопротивляться своему Творцу.

Вавилонское столпотворение было первым открытым вызовом, который человечество осмелилось бросить Небу. Наказанное за свою дерзость, оно также не смирилось до конца.

Вся последующая история ветхозаветного мира становится продолжением той же борьбы человека с Богом, которой не чужд был и избранный народ Израильский, как мы это ясно видим из Библии и особенно из писаний пророческих.

Похоть богопротивления в скрытом виде продолжала существовать и после пришествия на землю Христа Спасителя, примирившего людей с Богом и давшего им ощутить снова радость богосыновства.

Появление гуманизма, попытавшегося вывести человека из подчинения Божественному Авторитету, чтобы объявить его существом самодовлеющим и секуляризовать всю культуру, выросшую на христианских корнях, знаменует собой новый момент в развитии и углублении этой вековой драмы.

Революция всегда приходит с соблазном свободы и притом свободы абсолютной, божественной, обещание которой звучало в словах искусителя: "будете, яко бози". Революция всегда находит для себя пищу в этой неумирающей иллюзии человечества, за увлечение которой последнее всегда платилось такою дорогою ценою.

Дух гуманистической свободы, проникший в недра Католической Церкви, произвел здесь потрясающую революцию, известную под именем реформации. От ее огня воспламенилась вскоре первая глубокая политическая и частью социальная революция в Англии. Она носила в себе в зародыше все типические разрушительные черты последующих революций, но религиозные истоки этого движения, железная рука Кромвеля и исконный здравый смысл английского народа, сдержали эту буйную стихию, не дав ей развиться до конца. С тех пор, однако, общественный воздух в Европе навсегда был отравлен революционными бактериями. Французская почва, возделанная руками Вольтера, Руссо и энциклопедистов, оказалась наиболее восприимчивой для революционных семян, и они расцвели здесь пышным цветом к концу XVIII века, породив так называемую Великую Французскую революцию. Тесная генетическая связь ее с английской революцией не подлежит никакому сомнению, но каждый народ дает, конечно, свое воплощение революционным идеалам. В противоположность Англии, здесь не было ничего сдерживающего для разразившейся общественной бури, а, напротив, все способствовало ее скорейшему распространению.

Во Французской революции, как в зеркале, отразился легкомысленный характер этого народа, его стремление к позе, к красивым фразам и жестам, вдохновляемое суетным тщеславием. Все герои и рядовые деятели этой революции - даже наиболее умеренные и серьезные из них - жирондисты - напоминают актеров, стоящих пред лицом многочисленных зрителей и думающих только о том, что скажут о них современники и потомки. Они предавались оргиям накануне казни, чтобы показать тем мнимое мужество духа. Многие из них старались рисоваться даже на эшафоте, который был для них последней сценой в этом мире.

Никто из них не думал об ответственности перед Богом, перед историей или своей совестью в этот роковой для страны момент.

При таком настроении общества, революция из средства превратилась в цель, в кумир, которому поклонялась вся нация. Увлекаемая инерцией собственного движения, она, как ураган, неудержимо неслась вперед и, постепенно углубляясь, превратилась в страшное смешение богохульства, жестокости, крови, разврата и коллективного безумия, которое ее вожди напрасно пытались прикрыть громкими лозунгами: свободы, равенства и братства. Увы, рядом с этими красовавшимися повсюду высокими словами, возвышалась "святая гильотина", ставшая ненасытным молохом, которому приносилось в жертву бесчисленное множество невинных жизней. Читая повсюду "Братство или смерть" - Шамфор невольно воскликнул: "Это братство Каина!" Скоро эту роковую истину понял весь мир и если вначале за развитием французской революции с любопытством следили даже такие серьезные умы, как Кант и Гете, то потом она уже не внушала Европе ничего, кроме отвращения и ужаса.

Французская революция ясно показала миру, что ее стремления не ограничивались только ниспровержением существующего государственного и социального устройства; она присвоила себе более широкую миссию мирового масштаба и прежде всего объявила себя самодовлеющим началом жизни, провозгласив особую революционную мораль, революционное правосудие и т. п. Она отвергла вечные законы Творца, чтобы поклониться человеческому разуму и его одного сделать законодателем жизни. Робеспьер, воплотивший в себе до конца кровавый облик революции, достигшей при нем своего зенита, впервые понял, однако, все безумие состязания человека с Богом и потому попытался вновь "декретировать" поклонение Высочайшему Существу, сделавшись сам его первым жрецом.

Однако, эта жалкая пародия на религию не могла спасти ни его самого, ни революцию. Последняя, как Сатурн, продолжала безжалостно пожирать ее собственных детей, пока железная рука Наполеона не вырвала у нее ее жала. Однако, дух ее не умер и после того, как этот страшный пожар погас, наконец, во Франции. Он сделался величайшим соблазном для человечества, которое не переставало оглядываться на эти кровавые огненные страницы французской истории, получившие для многих какую-то роковую притягательную силу.

Широкое культурное влияние Франции, которое издавна она оказывала на Европу, еще более облегчало распространение революционных идей. Русское образованное общество особенно увлеклось ими с тех пор, как наши офицеры принесли их на концах своих штыков после своего победоносного похода в Париж.

Всякая революция зарождается в умах и постепенно электризует разные общественные слои, начиная скорее с верхних. Ее подпочвенная работа продолжается до тех пор, пока сопротивление власти и наиболее крепкой общественной среды не ослабеет и тогда она, как подземные воды, с шумом прорывается наружу. Это и случилось у нас после неудачной для нас великой войны, когда надломленный и утомленный ею народный организм уже не в состоянии был противостоять этой бурной разрушительной стихии, давно уже глухо клокотавшей под землею.

Русская революция есть одно из самых сложных явлений, какие когда-либо были в истории. Она соткана из самых разнообразных стихий. Тут есть и прямое подражание французской революции, в идеях которой воспитывался целый ряд поколений нашей интеллигенции; и мессианизм западников, беспощадно осуждавших русский политический и общественный строй и разочаровавшихся потом в "буржуазно-мещанской" Европе; и апофеоз России у славянофилов, считавших ее светом для мира, с ее идеалом вселенского братства; и исконная неутолимая жажда полной правды на земле у простого народа; и всегдашний неудовлетворенный земельный голод последнего; и анархия умов, водворившаяся в России под влиянием отрицательной проповеди Толстого, а также разного рода буревестников, декадентов и т. п; и глубокое потрясение русской души огненными образами глубинного зла у Достоевского;. и огромная энергия, развитая великой войной и искавшая себе выхода после разочарования в последней; и русский максимализм вообще, не умеющий нигде и ни в чем останавливаться на полдороге и легко переходящий в нигилизм; и отголоски смуты, а также Разинского и Пугачевского восстаний, в которых проявился русский бунт бессмысленный и беспощадный, как результат буйного настроения русской души в минуту ее крайнего возбуждения. Все это смешение оказалось заквашенным чуждым нам материалистическим марксизмом и потому дало такое неожиданное и бурное брожение, превратившее солнце в тьму и луну в кровь, создавшее повсюду смятение и ужас и сделавшее Россию страшным позорищем для всего мира.

В нашей революции, конечно, не менее характерных национальных черт, чем во Французской, но если заглянуть в ее сокровенную душу, то мы увидим здесь тот же мировой революционный процесс, вступивший в новую стадию своего развития.

Русская революция смелее, чем какая-либо из предшествующих ей, выступила со своей всемирной миссией и с углубленной радикальной программой. Ее идеологи не хотели видеть в ней только повторение "классических образцов", всегда кончавшихся компромиссом Она с самого начала поставила своей задачей отречение от старого мира и создание абсолютно нового строя общественной жизни - с новыми идеалами и новыми методами общественного строительства. Ее целью было не только открыть новую страницу в мировой истории, но совершенно порвать связь с последней и создать новую землю с новым человеком, апофеоз которого она поставила в центр своей догмы. Исходя из принципа, что "пафос разрушения есть пафос созидания", она с яростью фурии устремилась на весь прежний политический общественный и нравственный порядок жизни, желая сокрушить его до основания.

Тут сказалась исконная максималистическая русская дилемма: "Все или ничего", или лучше сказать - "все или долой все".

Замечательно, что не только Нечаев - этот "разрушитель" по преимуществу, но и идеалист Герцен с каким-то демоническим сладострастием предвкушал эту картину общего крушения, которое должна принести с собою русская революция.

"Или вы не видите...- говорит он...- новых варваров, идущих разрушать. Они готовы, они, как лава, тяжело шевелятся под землею внутри гор. Когда настанет их час, Геркуланум и Помпея исчезнут, хорошее и дурное, правый и виноватый, погибнут рядом..."

"Что выйдет из этой крови - кто знает; но что бы ни было, довольно, что в этом разгаре бешенства, мести, раздора, возмездия погибнет мир, теснящий нового человека, мешающий водвориться будущему - и это прекрасно, а потому да здравствует хаос и разрушение, и да водворится будущее!"

Увы! Пророчество это исполнилось во всей своей ужасающей силе.

Варвары пришли - чтобы исполнить свою роковую миссию - и все стихии смешались в кровавом хаосе.

Все, что почиталось высоким, святым, добродетельным, или просто честным, благоприличным, культурным в человеческой жизни - все было попрано и поругано их жестокою рукою, и мерзость запустения водворилась повсюду.

В разгаре бешенства мести и раздора, хорошее и дурное, правый и виноватый погибали рядом. Вино смешалось с кровью и морем человеческих слез на этом пиру Ирода. Никогда еще человеческое достоинство не попиралось так грубо и безжалостно, никогда еще человек не падал так низко и не был так отвратителен в своей звериной разнузданности, как в эту мрачную эпоху. "Для тела - насилие, для души - ложь": этот нечаевский принцип вполне был воплощен в жизнь, сделавшись главною основою деятельности большевиков.

Всякая революция есть величайший соблазн, которым пользуется дух злобы, чтобы увлечь за собою не только отдельных людей, но целый народ. В ней всегда повторяются в большей или меньшей степени, все три вида искушений, с которыми Сатана приступал к Богочеловеку в пустыне. В истории русской революции они выступают яснее, чем в какой-либо другой. И чем больше было дано русскому народу, чем выше было его признание, тем глубже было его падение.

Первое искушение, с которым революция приступила к нему, был соблазн хлебом, т. е. царством общей сытости, равномерным распределением земных благ между людьми, призраком земного рая, где не будет нуждающихся и обездоленных. Ради этой чисто земной цели он должен был отказаться от всех вечных духовных идеалов, которыми жил в течение веков.

Второй соблазн призывал русский народ отвергнуть путь постепенного, основанного на нравственном подвиге, улучшения общественной жизни и сразу сделать чудесный скачок в царство свободы, равенства и братства, которым Россия должна была удивить весь мир, и третий - самый страшный из всех - состоял в призыве отречься от Бога и поклониться Его исконному противнику сатане, чтобы при помощи последнего легче овладеть всеми царствами мира. Уже простой здравый смысл показывал, как опасно и призрачно по существу каждое из этих искушений, но революционная психология всего менее советуется с здравым смыслом. Русский человек, со свойственным ему увлечением максимализмом, не задумался броситься в бездну, как Эмпедокл в кратер Этны, чтобы прослыть, подобно ему, божеством; в своем безумии он дерзнул вступить в борьбу с самим Богом, и не символически, а реально поклонился сатане. Последний настолько овладел его душой, что в разгар революции мы увидели на Русской земле полную картину злой одержимости, или того беснования, о котором так много говорит нам Евангелие.

Впрочем, в появлении и утверждении безбожного материалистического коммунизма на Русской почве есть своя диалектика.

Наша радикальная интеллигенция, отойдя от Церкви, унесла с собою из христианства высокие начала любви и сострадания к меньшей братии и тесно связанную с ними идею жертвенности, свободы, равенства и братства.

Из этого нравственного материала они хотели создать новый общественный порядок на земле, но уже без религиозного основания. Однако чисто гуманистическое мировоззрение, как доказал это исторический опыт, не может служить твердой базой для человеческой жизни, ибо оно само всегда кажется как бы висящим в воздухе - между небом и землей. Большевики поняли это своим чутьем и, увлекаемые тягою земли, решили всецело на ней утвердить свое царство. Они не задумались отбросить все идеалистические традиции и предпосылки своих предшественников и смело пошли за К. Марксом, подведя под свое коммунистическое здание материалистический фундамент. Погрузившись всецело в земную стихию, они естественно, оказались во власти духа земли и князя века сего. Последний не замедлил провозгласить для них чрез их же собственных оракулов новый закон, который не мог быть иным, как противоположным Синайскому и Евангельскому законодательству.

Если прежде было сказано: "Аз есмь Господь Бог Твой, да не будут тебе бози инии разве Мене", то теперь появились, именно, инии бози и воздвиглись кумиры, которым поклонились безбожные коммунисты.

Отменены были 4 и 5 заповеди о почитании праздников, установленных Церковью, а также родителей и старших, вообще.

Вместо предписаний - "не убивать, не красть, не прелюбодействовать, не лжесвидетельствовать, не желать чужого добра" - появились новые противоположные правила, обратившие прежние пороки и преступления в революционные добродетели.

Неудивительно, что все живые ростки жизни иссохли на Русской земле от злобы живущих в ней, и она превратилась в преддверие самого ада.

Сатана уже не пытался более облекаться в образ ангела света для обольщения людей и обнажил свое гнусное лицо - лицо зверя, - от которого содрогнулся мир. Он повел тысячи людей на открытый бой с Всемогущим Творцом мира. Воинствующее безбожие стало основным пунктом программы большевизма. Небо поистине должно было ужаснуться от той неистовой хулы, какая неслась к Нему с Русской земли.

"Россия есть цель революции!" - воскликнул некогда Бакунин. "Ее наибольшая сила там развернется; и там достигнет своего совершенства. Высоко и прекрасно взойдет в Москве созвездие революции из моря крови и огня и станет путеводною звездою для всего освобожденного человечества".

И действительно, пройдя последовательно в трех европейских странах три стадии своего развития, дух революции, кажется, здесь достиг своего совершенства, проявившегося в беспримерном по ожесточению сатанинском богоборчестве, в садистской жестокости и ужасающей безнравственности, а, взошедшее в Москве созвездие революции из моря крови и огня осветило не картину земного рая, а царство рабства, голода и смерти, пожавшей миллионы жертв и превратившей значительную часть России, в пустыню. Иначе и не могло быть. Путь Антихриста везде обозначается страданием и смертью.

Тем, кто не взирая на все это, продолжает идеализировать до сих пор революцию - это страшное чудовище с окровавленными руками, с лицом, искаженным злобою и адским хохотом, с глазами, полными наглого бесстыдства, с каким она попирает все божественное в человеке, - тем следовало бы, по крайней мере, почаще вспоминать характеристику, которую дают ей ее старые идеологи. "Революция есть варварский способ прогресса" - сказал некогда известный французский социалист Жорес, написавший 12 томов истории французской революции. Еще красноречивее приговор о ней, сделанный тем же Бакуниным, в минуту духовного просветления: "Кровавые революции, - пишет он - благодаря людской глупости, становятся иногда необходимыми, но все-таки они зло и великое несчастье не только в отношении к жертвам своим, но и в отношении к чистоте и полноте той цели, для которой они совершаются... Роковым образом случается, что после массовых убийств, революционеры должны придти к меланхолическому выводу, что они ничего не выиграли, и что они собственными руками подготовили торжество реакции".

"Гордая и святая свобода!" - писал 30 апреля 1791 года Руссо Императрице Екатерине II. "Если бы жалкие люди могли уразуметь тебя, если бы они знали, какой ценой ты покупаешься и сохраняешься, если бы они чувствовали, что законы твои неизменнее тяжкого ига тирана, - слабые их души, увлекаемые страстями, страшились бы тебя во сто раз более рабства, или бы с ужасом бежали от тебя, как от громады, которая готова раздавить тебя". Последующее свидетельство якобинца Карно, уже прошедшего до конца тернистый путь свободы во время французской революции, только подтверждает этот приговор Руссо, основанный более на интуиции, чем на живом опыте. "Для того ли явлена человеку свобода, чтобы он никогда не мог от нее вкусить. Вечно протягивая руку к этому плоду, он будет поражен смертью". Если добавить сюда предсмертную исповедь Жанны Ролан перед Статуей Свободы, мимо которой ее везли на казнь: "О, свобода! Сколько преступлений творится в твое имя" - то станет понятным, насколько опасно то искушение неограниченной свободы, каким революция влечет к себе в течение веков человечество.

С этими старыми "классическими" свидетельствами о подлинном облике революции вполне совпадает отзыв о ней некоторых наших современных мыслителей, напр. профессора Бердяева.

"Все большие революции - пишет он в своей известной книге "Философия неравенства" - имеют неотвратимое течение: все были яростны, злобны, мстительны. Во всех революциях побеждали самые крайние течения, во всех революциях отрицалась свобода и искажался образ человека. Революция не идиллия, никогда революции не были прекрасными и добрыми, никогда не торжествовали в них лучшие стороны человеческой природы. Все революции будили темную и злую стихию в человеке, древний Хаос. Никогда не были революции разумны. Никогда не приносили они радости и не давали того освобождения, о котором мечтали предшествующие поколения..." "Революция есть рок народов и великое несчастье", говорит он в другой своей книге "Новое Средневековье".

Нет никакого сомнения в том, что всякая революция приходит по линии наименьшего сопротивления, что зло усиливается в мире лишь тогда, когда ослабевает сопротивление добра, что как и всякое другое искушение, революция несет в себе жестокое возмездие тем, кого соблазняет.

Однако, все это не может дать ей даже малейшего нравственного оправдания. Ее нельзя рассматривать, как Провиденциальную историческую Немезиду, мстящую правительству и обществу за грехи прошлого и заключающую в себе врачество от политических и социальных недугов человечества, ибо в таком случае лекарство было бы опасней самой болезни: оно надолго обескровливает народный организм, а иногда и совершенно убивает его. Адские муки также будут наказанием за грехи людей, но они уже не будут очищать последних, то же можно сказать и о революционном огне, который имеет свойство скорее закалять людей во зле, чем исправлять, или умягчать их сердца. Это явление нельзя приравнять и к разрушительным стихийным бедствиям, как напр., землетрясение и наводнение, которые Бог посылает людям свыше для их вразумления, ибо здесь действует злая человеческая воля, сознательно стремящаяся разрушать и разлагать человеческую душу, а Бог, конечно, ни в каком случае не может быть пособником злу.

Революция по существу своему (о чем свидетельствует самое слово, означающее взрыв, возмущение, восстание) есть разрушительное начало: вместе с добром она уничтожает отчасти и зло, но она не может созидать жизнь, пока не отречется от самой себя, т. е. от своей адской сущности. С терновника не собирают винограда. На гнилом корне нельзя никогда вырастить добрых, здоровых плодов. Если Премудрый Промысел извлекает и из нее нечто благое для нас, то, конечно, не благодаря, а вопреки ей.

Сама же она может источать из себя только зло и бедствие для человечества. Вот почему от нее с ужасом отвернулись ныне многие из тех, кто прежде готов был поклоняться ей, как некоей богине - освободительнице человечества.

Отрезвившись ценою горького опыта сами, они предостерегают от увлечения революцией и других.

Подводя итог "доходам и расходам войны и революции", известный социолог проф. Пит. Сорокин, уплативший в свое время вместе со многими другими интеллигентами дань революционному психозу, находит, что первые не покрывают вторых... "Вот почему я скептически воспринимаю всякую - наивную и рафинированную - радость и восторги перед революцией... Когда же я вижу многих и многих тружеников, искренне мечтающих о приходе революции, говорю: "жаль, что человечество плохо усвоило уроки истории". Эти дети играют огнем, который сожжет их же самих и больше всего именно трудовые классы; они вызовут вихрь, который разнесет смерть, убийства, голод, болезни, опустошения по всей стране, вихрь, в результате которого больше всего пострадают именно народные массы...

Метод голого и кровавого насилия по своей природе ничего кроме разрушения дать не может. "Дух разрушающий не есть дух созидающий" - это теперь мы поняли все.

Если бы даже революция и давала положительные результаты (что, увы, почти не бывает) эти плоды не стоят "чистой слезы одного ребенка". Жизнь людей здесь служит кирпичами, их кровь, - цементом, их страдания - штукатуркой, ужасы и зверства - краской, таков революционный метод постройки социальных зданий. Не одна жизнь и слезы взрослых, но десятки тысяч детей кладутся в фундамент такого здания, безжалостно давятся, душатся, расстреливаются, морятся голодом, убиваются тифом, сифилисом, холерой, цингой и др. болезнями, дробятся их нежные кости, искажаются не только их тела, но и души... это дорого... слишком дорого..." (Питирим Сорокин проф. социологии Петроградского университета "Современное состояние России", стр. 105).

Главное положительное завоевание всякой революции состоит в ее самоотрицании и в наглядном подтверждении той истины, что эволюция неизмеримо выше революции, что она только ведет мир по пути истинного прогресса. Революционная катастрофа оставляет после себя такие культурные разрушения и такие глубокие нравственные раны, какие не могут залечить целые века. Пушкин показал подлинную мудрую гениальную проницательность, когда поучает нас устами Гринева в "Капитанской Дочке". "Молодой человек, если записки мои попадут в твои руки, вспомни, что лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от улучшения нравов, без всяких насильственных потрясений".

Другое, не менее важное достижение, полученное человечеством после революции, состоит в установлении той истины, что религия настолько глубоко захватывает все существо человека, что он не может жить без нее, как и не может относиться к ней безразлично: ей можно или следовать, или ее гнать и ненавидеть. Революционеры и особенно наши большевики, не только стараются уничтожить существующую религию, но незаметно подменить ее другой, созданной ими самими по образу своему и подобию. Самым своим демонизмом большевики показали, что "религиозной нейтральности, как справедливо говорит Бердяев, не существует, что религии живого Бога противоположна лишь религия дьявола, что религии Христа противоположна лишь религия Антихриста".

Отвергнув Истинного Бога, они создали себе ложных кумиров, наделенных подлинно почти божественными свойствами. Ленин и Маркс стали для них тем же, чем является Магомет для мусульман. Их учение признано не только единственно истинным, но совершенно непогрешимым и вечным. Оно не нуждается ни в каком разумном оправдании и должно быть принимаемо на веру, как религиозный догмат. "Учитель сказал" - этого достаточно, чтобы его слово стало законом на все века.

Таков человек: удалившись от Бога и даже борясь с Ним, он не перестает искать непререкаемого божественного Авторитета. "Так любодействует душа человеческая, говорит Блаженный Августин, отвращаясь от Тебя, ища вне Тебя, что в совершенной чистоте может быть найдено только по возвращении к Тебе. Превратно подражают Тебе все, уклоняющиеся от Тебя и возносящиеся пред Тобою".

***

Революция, как известно, зарождается впервые в душе человека. Кто же произвел революцию русского духа, из которой вышла потом, как цыпленок из яйца, величайшая катастрофа наших дней?

Декабристы, которых большевики считают своими первыми идейными родоначальниками?

Герцен, Бакунин и особенно Нечаев, оформившие до конца их идеал и потому справедливо называющиеся их "предтечами"?

Или те "буревестники", которые появились в конце XIX века и особенно в начале XX века и произвели анархию умов в политической и религиозной области, в науке, искусстве, музыке, поэзии.

Все, конечно, эти факторы участвовали в постепенном разложении русской души и подготовке соответствующей общественной психологии для появления русской революции, но истинными духовными реформаторами своей эпохи, произведшими огромный переворот почти во всех областях русской жизни и русской культуры, были два великих властителя русских дум за последнее полустолтие - Толстой и Достоевский.

Воплотивший в себе все типические черты русского народа от его верхних слоев до нижних, такой же бескрайний, стихийно неудержимый, как он, соединивший в себе и утонченного интеллигента с его самокритикой, с его духовным скитальчеством, с его рационализмом и мужика с его тягой к земле, ненавистью к более образованным и обеспеченным классам и с жаждою если не нового неба, то новой земли, на которой обитает правда, всегда искавший истину и часто боровшийся с нею, Толстой вместил в себе отзвуки всех тех мыслей и настроений, из соединения коих должна была вспыхнуть потом наша революция.

Он был для нее Руссо и отчасти Вольтером. Толстой сам считал себя прямым учеником первого и носил его портрет, как святыню, на груди. Что же касается второго, то здесь, казалось, не было прямого духовного сродства. Однако, Толстой был несомненно вольтерьянцем на практике и его язвительные насмешки над Церковью имели не менее пагубное влияние на русское общество, чем сарказмы первого, обращенные против современного ему католичества.

Если нам скажут, что Толстой стремился все же подвести христианскую основу под современную культуру, то мы ответим, что и на могильном памятнике Вольтера, в числе его заслуг указано, что он "поборал атеистов" и это не было преувеличением, потому что он был только деистом, а отнюдь не атеистом. Несомненно также, что Толстой, по складу своего характера и по своим убеждениям, был противник борьбы со злом силою; поэтому он отрицал суд и всю государственную организацию и ненавидел французскую революцию, которую называл только большою, а не великой; он был также против всяких попыток и у нас произвести изменения существующего политического и общественного строя революционным путем, о чем он открыто говорил студентам и рабочим. Его призывы к преобразованию общественных отношений на началах христианского братства и любви, конечно, не имели ничего общего с человеконенавистничеством большевиков, однако, когда он переходил к критике современного государства, общества и всей современной культуры, его перо насыщено было таким ядом протеста, негодования и насмешки, что он невольно становился союзником революционеров.

"Насмешка, - говорил справедливо Спенсер, - всегда была революционным агентом". "Учреждения, потерявшие свои корни в вере и уважении народа, становятся обреченными на гибель". Долголетняя пропаганда Толстого против многого такого, что было близко и свято русскому сердцу, соединенная с его попыткой к бытовому опрощению в своей жизни, не могла пройти без влияния на народную душу, постепенно расшатывая все основные устои русской жизни. Он действительно перевернул, по выражение его сына, Льва Львовича Толстого, сверху до низу сознание Русского Народа и создал новую Россию. Своим острым и глубоким литературным плугом он разрыхлил русскую почву для революции, которая, по словам того же Л. Л. Толстого, была "подготовлена и морально санкционирована им".

Гораздо труднее установить и проследить то влияние, какое могло иметь на появление и развитие русской революции творчество Достоевского. Он, конечно, не имел ничего общего с Руссо, Вольтером или энциклопедистами. Многим сама постановка такого вопроса о какой-либо связи нашей революции с литературною деятельностью Достоевского покажется своего рода кощунством. Наше общественное мнение давно уже как бы канонизировало великого писателя. Все привыкли почти с благоговением преклоняться пред гениальным пророческим прозрением Достоевского, заранее нарисовавшего облик нашей революции - сколько кровавой и жестокой, столько же безбожной по самой ее природе.

В его "Бесах" и "Братьях Карамазовых", как в зеркале, с необычной точностью, заранее отражено то массовое бесование, та сатанинская одержимость и гордыня, какие принес с собою в Россию осуществленный социализм. Но изображая с необыкновенной яркостью красок это грядущее царство Хама, или лучше сказать, самого Антихриста, Достоевский не проявил, однако, здесь ни эпического бесстрастия великих подвижников, ни того негодующего тона, или внутреннего страдания, какими дышит перо некоторых из наших писателей (например Пушкина и Лермонтова), когда они касались козней сатаны, проявляющихся в мировой жизни. То и другое чувство, так сказать, застраховывает читателя их творений от соблазна зла, который всегда присущ нашей природе.

Достоевский видит ясно демонический характер грядущей революции и ее вдохновителей, но его кисть, которою он рисует последнюю, в соединении с его страстным темпераментом (по его собственному признанию, он всегда любил ("хватать через край"), завели его дальше, чем это нужно было для его нравственных воспитательных целей в отношении общества и чем бы внутренне хотел он сам. При потрясающей силе своего драматического таланта, он ослепительно ярко обнажает перед нами зло от всех его покровов и так глубоко перевоплощается в своих отрицательных героев, как бы срастаясь духовно с ними, что это чувство невольно переживает читатель С этими образами случилось то же, что с глазами "Портрета" художника, изображенного Гоголем в повести того же наименования; в них заложена какая-то магическая сила, которая одновременно и отталкивает и влечет к себе человеческую душу. Смертным никогда не безопасно прикасаться к древу познания добра и зла и приближаться к адской бездне: последняя всегда склонна притягивать их к себе и как бы обжигать их своим огненным дыханием. Подобно Данте, Достоевский проводит читателя по мукам и заставляет его иногда невольно отстранять от себя временно его огненные писания, чтобы отдохнуть от той области тьмы, в какую они повергают нас по временам. К. Зайцев имел право сказать, что "иной раз кажется - сам сатана говорит его устами". К сожалению, его идеальные положительные типы не дают достаточно противоядия против таких впечатлений. Высокие проявления человеческого духа, для естественного таланта, даже такого, каким владел Достоевский, воплотить в литературных образах всегда гораздо труднее, чем сатанинские глубины зла. Не будет грехом ни пред истиною, ни пред самим великим писателем, сказать, что кроткий облик старца Зосимы или Алеши Карамазова не в состоянии затмить пред нами яркий образ Ивана Карамазова, с его самоутверждающей гордыней, сверкающей перед нами каким-то зловещим, фосфорическим блеском. Его гордые страдания не вызывают в нас сочувствия, ибо сатана также есть "мученик" своей свободы.

Своим, по временам, подлинно "жестоким" пером, Достоевский, как острым резцом, прошел по мягкому русскому сердцу, и, потрясши его до основания, вывел его из духовного равновесия. Он показал впечатлительному русскому обществу соблазнительный образ человека, находящегося по ту сторону добра и зла и в этом пункте до известной степени вошел в соприкосновение с Ницше: не напрасно последний почувствовал в творчестве нашего писателя что-то сродное себе и говорил, что Достоевский "единственный глубокий психолог, у которого он мог кое-что взять для себя".

Развивая везде свою излюбленную идею о двух безднах, борющихся в глубине русского сердца и имеющих, так сказать, одинаковое право на свое существование, в силу данной человеку свободы, Достоевский тем самым, косвенно вынес для нашей революции если не моральное, то, по крайней мере, психологическое оправдание.

В этом смысле из его творчества течет одновременно и горькая, и сладкая вода. Не подлежит сомнению, что в своей личной жизни он преодолел злую стихию, но он не передает этого чувства другим и не придает ему захватывающей и побеждающей силы. Он предоставляет читателю самому сделать выбор между добром и злом, переоценивая силу его самоопределения, равновесие которого нарушено грехом.

Поэтому, от него родилось, так сказать, два поколения людей: одни это те, которые идут за ним до конца через подвиг веры, любви и смирения к вратам потерянного рая, а другие останавливаются, подобно жене Лота на этом пути и оглядываются на Содом и Гоморру, не будучи в состоянии преодолеть в себе тяготения к нравственному соблазну.

Из этой последней плеяды вышел целый ряд молодых писателей, впитавших в себя, прежде всего, карамазовский "бунт" и понесших его в народные массы, с целью революционизирования последних. Не подлежит сомнению, что сам Достоевский отказался бы с негодованием от таких мнимых своих идеологических преемников, однако они были бы вправе сказать, что из его произведений извлекли материал для своей разрушительной литературной работы.

Так как великие умы невольно отбрасывают свою тень вперед, то не произошло ли с другой стороны того, что Достоевский самым пластическим изображением духа и формы грядущей революции помог большевистским вождям конкретизировать свой идеал, придать ему законченность, жуткую огненность и своеобразную принципиальность. Быть может, революция совершилась по Достоевскому не только потому, что он прозрел ее подлинную сущность, но отчасти и предопределил ее образ - самою силою психического внушения, исходящего от его реалистического художественного гения, забывшего на этот раз завет Гоголя, по которому всякое создание искусства должно вносить в человеческую душу успокоение и примирение, а не смятение и раздвоение. Во всяком случае, весь этот вопрос, не взирая на всю его трагичность - требует обстоятельного, вдумчивого и объективного исследования, каковая обязанность лежит на грядущих поколениях.

***

Русской Церкви во время революции суждено было пройти сквозь двойное искупление: сначала соблазном внешнего могущества и власти, а потом уничижением и страданием.

Когда под ударами революции пал царский трон, распалась власть на местах, поколебалась армия, расслабели политические партии и рассыпались другие общественные организации, тогда среди этих развалин, в которые превратилась прежняя могущественная Россия, осталось нерушимым только величественное здание Церкви, сохранившей всю силу своего нравственного авторитета и представлявшей из себя целостный организм, возглавленный вновь избранным Святейшим Патриархом Всероссийским. Последний стал живым символом единства Русской земли и вместе "человеком начальным", как некогда святейший Гермоген в дни первой Смуты. К нему невольно обратились взоры всех, кто чаял спасения России. На его авторитете старались утвердить свои надежды не только представители прежних правых, но и левых течений русской общественности, которые так часто упрекали Церковь за ее тесную связь с государством.

Видя, что по одному слову Святейшего Патриарха собирались сотни тысяч людей для торжественных крестных ходов и всенародных молений в Москве (особенно по поводу известного чуда с иконой Св. Николая, находившейся на Никольских воротах Кремля) и что в Петрограде жители оказали ему царственную встречу, последние оценили его значение для данного момента и неоднократно приступали к нему с предложением двинуть народные массы против еще неокрепшей тогда большевистской власти.

Одновременно его именем и влиянием хотели воспользоваться и извне как наши прежние союзники, так и противники, т. е. немцы. Последние, как и первые, надеялись при его помощи привлечь на свою сторону русские вооруженные силы, которые тогда еще казались грозной силой способной своим присоединением к той или другой стороне определить окончательный исход войны.

Искушение для Русской Церкви было очень велико. Для нее тем соблазнительнее казалось взять в руки меч Кесаря, что народ и история сами вручили его ей. И однако если бы она решилась на такой шаг и обагрила свои чистые ризы человеческою кровью, на нее легла бы тяжкая ответственность за начавшееся междоусобие, и ее авторитет был бы поколеблен навсегда.

Повинуясь и своему внутреннему чувству и еще более заветам Православия, искони чуждого всякого клерикализма и вожделений мирской власти, Патриарх и с ним весь Собор Российской Церкви не пошли по столь опасному пути, но за то во всей силе воспользовались врученным им духовным мечом, которым и начали разить вновь народившуюся безбожную коммунистическую власть. Ее открыто разоблачали и обличали и в соборных определениях и с церковных амвонов даже в самом Кремле (при поставлении Патриарха) и в оставшихся органах печати. Особенно величественно и грозно гремел голос Русской Церкви, Святейшего Тихона, с величайшим дерзновением и

силою духа призывавшего небесный кары на голову поработителей и растлителей Русской Земли.

Его исторические послания с провозглашением анафемы богоборцам и с разоблачением безнравственной развращающей сущности нового правительства нельзя читать без внутреннего трепета. Они навсегда будут свидетельствовать в пользу Русской Церкви, которая нашла достойный ее образ действий и соответствующий язык в столь критический момент ее исторической жизни.

Когда коммунистическая власть ощутила потом под собою, твердую почву, она начала открытую борьбу с Церковью. Последняя не устрашилась этого нового противоположного первому искуса и встретила гонения со стороны Советского правительства с величайшим спокойствием и достоинством.

Многие епископы, священники и монашествующие, а равно и верующие миряне почти с радостью и энтузиазмом, достойными первых христиан, шли на страдания. Сотни священномучеников, мучеников и мучениц, и исповедников, число которых умножается до сих пор, доказали всему миру несокрушимое могущество Христовой веры, и гонения еще раз стали "семенем Церкви", по глубокому замечанию Архиепископа Кентерберийского.

Если рядом с этими героями духа оказалось, однако, потом некоторое число малодушных и ослабевших, не выдержавших великого испытания, то таковые были и в первые века христианства. Стоит прочитать горькие укоризны Св. Киприана, обращенные к "падшим", чтобы убедиться в этом.

Кроме немощи человеческой природы вообще, для смягчения вины Русского народа может послужить в этом случае и то обстоятельство, что он горит в огне испытаний уже целый ряд лет, в течение которых религиозные преследования, лишь замаскированные часто политическими обвинениями, не прекращались почти ни на одну минуту.

Сравнительно с этим сроком кажутся краткими годы Французской революции. Что же касается древне-римских гонений, то хотя они в совокупности простирались около трех веков, однако никогда не длились столь долгий период подряд. Благодаря частой смене императоров, менялась нередко и политика римской власти в отношении христиан. Время от времени Бог по своему милосердию посылал гуманных правителей, под властью которых христиане отдыхали временно от языческих преследований, чтобы укрепиться духом для новых мучений.

Едва ли нужно добавлять, что общий дух жизни первых христиан, пламеневших святой ревностью веры и жаждавших узреть возможно скорее откровения Царства Христова, гораздо более способствовал мужественному перенесению страданий за веру, чем настоящий малодушный и безверный век.

Наконец, Православная Россия в течение тысячелетия своей истории не знала систематических гонений на религию и потому не могла приобрести достаточного опыта для борьбы с врагами Церкви и для распознавания козней слуг сатаны, которые стараются воспользоваться ныне всеми средствами безбожной пропаганды и всеми утонченными духовными соблазнами и пытками, чтобы совратить верующих с пути истины.

***

- Но за что страдает Русский народ и Русская Церковь, и почему Бог не пресечет зло, видимо торжествующее почти повсюду над добром? - спрашивают теперь многие.

Этот последний вопрос, взятый в мировом масштабе волнует человечество с давних времен.

"Рассказывают, читаем мы в "Отечнике", что Антоний Великий, будучи однажды приведен в недоумение глубиною домостроительства и судов Божиих, помолился и сказал: "Господи, отчего некоторые из человеков достигают старости и состояния немощи, а другие умирают в детском возрасте? Отчего одни бедны, а другие богаты? Отчего тираны и злодеи благоденствуют и обладают земными благами, а праведники угнетаются бедностью и нищетою?"

Долго занят был он этим размышлением и пришел к нему глас: "Антоний, внимай себе и не подвергай твоему исследованию судеб Божиих, потому что это душевредно".

Подобный ответ услышал некогда в грозе и буре и невинный страдалец Иов, который хотел защищать свое дело пред Богом. "Кто сей, омрачающий Провидение словами без смысла? Препояшь чресла твои, как муж, Я буду спрашивать тебя, а ты объясняй Мне. Ты хочешь ниспровергнуть суд Мой, обвинить Меня, чтобы оправдать себя. Такая ли у тебя мышца, как у Бога? И можешь ли ты возгреметь голосом, как Он?" (XXXVIII 1-3, I 3-4).

Сами друзья Божии не могли постигнуть судеб Промысла в ходе мировой истории. Царь и Пророк Давид едва "не поскользнулся стопами своими", размышляя над этой тайной (Пс. 72, 1-4). Смущала она и сердце патриарха Авраама, когда последний взывал к Божию милосердию, при виде осужденных городов Содома и Гоморры, и пророков Иону и Илию, требовавших у Бога наказания для нечестивых; и Екклесиаста, видевшего, что "не проворным достается успешный бег, не храбрым победа, не мудрым хлеб и не у разумных богатство" (IX, 4). Праведные мужи знали, что "чистым очам (Божиим) не свойственно глядеть на злодеяние", и недоумевали, "почему Господь смотрит на злодеяние и безмолвствует" (Ав. I, 23). Пророк Иеремия простер свое дерзновение до того, что пытался состязаться с Самим Владыкою и Промыслителем мира, Которому приносил жалобу на Его же собственные суды на земле: "Когда я стану судиться с Тобою, Господи, Ты будешь прав; между тем, я все-таки буду говорить с Тобою о правосудии: почему путь нечестивых спеется и все обманщики живут спокойно?

Ты насадил их и они укоренились, они возвышаются и приносят плод" (Иер. 12, 1, 2).

Господь не открывал никому из людей до конца планов своего домостроительства, не потому, что не хотел, а потому, что люди не могли вместить их по самой ограниченности своего кругозора, который не может обнять всей глубины богатства премудрости и разума Божия, проявляющихся в Божественном мироуправлении. Чтобы понять пути Промысла Божия в истории, нужно знать и настоящее состояние мира во всей его целокупности, и прошедшие и будущие судьбы вселенной, ибо все это неразрывно связано в едином плане Божественного домостроительства, а такая широта ведения, конечно, недоступна для человека. Так ребенок не может проникнуть мысли, и намерении своего отца, старающегося предусмотреть для него все лучшее не только в настоящем, но и будущем и притом так, чтобы сочетать его благо, с благом других членов семьи.

Только тогда, когда свершится исполнение времен, настанет конец мира и откроется Царство Христово, тогда оправдаются для нас все неисповедимые суды Божии, пред которыми с благоговением преклонится искупленное Христом человечество и воздаст "Ему благословение и славу и премудрость", как об этом читаем в книге Откровения (Апок. VII, 12). До того времени Бог только в малой степени и по особым нарочитым целям открывает людям время от времени Свою премудрую волю, ведущую отдельные народы и весь мир по тем или иным историческим путям. Он являет ее или непосредственно своим избранникам, с которыми Он беседовал как бы лицом к лицу, или открывает ее в самом ходе мировых событий, управляемых Его десницей. Ревнуя о славе Божией, когда она подвергается поруганию от сынов противления, праведники нередко вопрошают, почему Всемогущий не мстит немедленно гордым и нечестивым, восстающим против Его вечной и всемогущей Державы. Именно потому, что "Он Бог, а не человек, потому, что Он - Святой", отвечает Он сам через пророка Осию (Ос. 2, 9). Бог слишком силен, рассуждает Златоуст, чтобы мстить кому-либо немедленно. Вместе с тем, Он настолько превознесен над миром, что Его не может оскорбить и даже коснуться язык велеречивых. Всякий богохульник, поистине подобен псу, лающему на луну.

"Укрась себя величием и славою, - взывал некогда Иов, как бы от лица всей земли" - облекись в блеск и великолепие. Излей ярость гнева Твоего, посмотри на все гордое и смири его" (Иов. X, 5, 6) Так могла рассуждать только человеческая ревность, которая часто бывает нетерпелива только потому, что не уравновешивается любовью, составляющею самое существо Божественной природы. Божие милосердие нередко как бы удерживает до времени Его карающую десницу. "Бог не медлит исполнением своих обетований, хотя бы некоторые думали так - учит Апостол Петр. Он долготерпит, не желая, чтобы кто-нибудь погиб, но чтобы все пришли к покаянию" (2 Петр. 3, 9).

"Ты всех милуешь - говорит еще ветхозаветный мудрец - потому что, все можешь и покрываешь грехи людей. Ты все щадишь, потому что все Твое, душелюбивый Господи" (Прем. Сол. II, 23-29). Его милость и правосудие не хотят погубить вместе с плевелами и пшеницу, с которою они как бы срастаются на этой земле своими корнями. Он готов помиловать осужденные Содом и Гоморру ради десяти праведников, чтобы последние не погибли вместе с нечестивыми, и не хотел истребить Ниневию ради ста двадцати тысяч невинных младенцев и даже ради бессловесных скотов, которые должны были погибнуть вместе с людьми (Ион. 4, 11). Самая мера времени в человеческом представлении является совсем иною, чем в очах вечного Бога. "У Него один день, как тысяча лет и тысяча лет, как один день" (Псал. 89, 5) Божественный Промысел "все расположил мерою, числом и весом" (Прем. 11, 21). У Него на все положены свои времена и сроки.

"Доколе, Владыко Святый и Истинный, не судишь и не мстишь живущим на земле за кровь нашу" - вопияли громким голосом, по свидетельству тайновидца Иоанна Богослова, находящиеся под жертвенником души убиенных за слово Божие и за свидетельство, которое они имели. "И даны были каждому из них одежды белые, и сказано, чтобы успокоились еще на малое время, пока и сотрудники их, и братья, которые будут убиты, как и они, дополнят число" (Апок. VI, 9-11). Никто, конечно, не знает, когда исполнится это число. Господь ожидает иногда, чтобы зло выявило себя до конца, дабы, обнажив свою подлинную природу, оно само отвращало бы от себя сердца людей, и искушает праведника седмерицею, чтобы явить его духовную красоту пред всем миром и усугубить его награду. Поэтому Он до времени оставляет на земле и "скверного, да осквернится еще, и праведника, да творит правду еще" (XXIV, 11).

Если у последнего в огне испытаний сгорают малейшие греховные приражения, свойственные падшей человеческой природе, то нечестивому Бог попускает временно пользоваться благоденствием для того, чтобы и он получил свое "воздаяние" за те крупицы добра, какие он когда-либо сделал в своей жизни. Праведный Судья не хочет остаться в долгу не только пред праведниками, но и пред грешниками. Последние не знают, конечно, что Он поступает с ними в этом случае, как врач с безнадежными больными, разрешая в последнюю минуту им наслаждаться всем лишь потому, что им не на что надеяться в будущем. Блаженный Августин с большим красноречием и убедительностью раскрывает эту последнюю мысль в его знаменитом сочинении "О граде Божием", являющемся, как известно, первым опытом философии истории, когда говорит о падении Рима. Само благополучие осужденных на погибель людей есть не более, как призрак, как дым, и потому не должно вызывать ни у кого чувства зависти, а только горестное сожаление об их участи, ибо непреложно Божественное слово. "Мне отмщение и Аз воздам" (Рим. 12, 19). "Когда Я усмотрю время, Я произведу суд" (Псал. 74, 3). Я начну, Я и окончу" (Цар: 3, 12).

"Не разражайся - внушает поэтому нам Царь, и Пророк Давид, - видя порочных и не завидуй делающих беззакония, потому что они, как трава скоро подсекаются, и, как травное зелье, увядают" (Псал. 36, 1-2).

"Плачь о грешнике - учит нас один из Отцов Церкви, - которому все удается, потому что над ним простерт меч Божественного правосудия"…

Когда Господь находит нужным, Он открывает свой суд над нечестием уже здесь на земле, как бы отвечая на мольбу человечества: "Дай увидеть мне мщение Твое, Господи, ибо Тебе вверяю дело мое" (Иер. 11, 20).

Так Он излил Свой гнев на сонмище лукавых богоубийц - на те орудия области темной, которые вознесли на крест Богочеловека.

Иуда - первый из них, сам понял, что после совершенного им преступления, он не может более обременять и сквернить землю своим дальнейшим пребыванием на ней, и сам произнес суд над собою, когда, бросив презренные сребренники - эту цену крови своего Учителя - "шед удавися", и "когда низринулся, разселось чрево его и выпали все внутренности его" (Деян. 1, 18).

Архиереи, книжники и фарисеи - эти люди с сожженной совестью, стремившиеся какою бы то ни было ценою достигнуть осуждения на смерть Спасителя мира - имели горечь не только видеть крушение всего их па-губного и злого дела, когда Христос Спаситель восстал из мертвых и Его учение стало победоносно распространяться повсюду, но и дожить - одни сами, другие - в лице своих детей - до страшных дней разрушения Иерусалима, не узнавшего дня посещения своего и отвергшего пришедшего к нему Мессию, Христа. Им суждено увидеть великую скорбь, какой не было от начала мира и не будет потом.

Терзаемые голодом, заставлявшим матерей пожирать собственных детей, угнетаемые междоусобицей и насилием зилотов, томимые страшными предчувствиями, жители осажденного Иерусалима переживали неописуемые страдания, по словам Иосифа Флавия. Когда же ожесточенные римские воины вторглись, наконец, в город, они беспощадно стали истреблять всех, без различия пола и возраста, и окрестные с Иерусалимом холмы почернели, как говорят современники, от множества крестов, на которых висели те, кто неистово вопили некогда пред Пилатом: "распни, распни Его!", или их потомки. Не избежал небесного возмездия и этот малодушный судия, имевший власть спасти Того, невинность Которого он исповедовал сам пред народом, и пожертвовавший Им для сохранения дружбы Кесаря. Напрасно он умывал руки пред народом в знак своей непричастности к совершившемуся злодеянию. Они были также обагрены кровью невинного Страдальца, которую не могли смыть все воды Иордана. И эта кровь пала и на его главу. Ненадолго он сохранил благоволение своего повелителя: обвиненный иудеями пред Кесарем по другому, поводу, он через восемь лет после распятия Спасителя лишен был своей должности и сослан в Вену, где окончил жизнь самоубийством, подобно Иуде-предателю.

История Церкви, которая есть повторение истории жизни своего Основателя, полна подобных примеров. И в наши дни мы видим много отдельных чудесных событий, когда Рука Божия видимо сокрушает гордых, дабы праведник мог утешиться и дабы стало очевидным для всех, что "есть Бог, судящий на земле" (Псал. 57, 11-12).

Ничто так болезненно не отражается в сердце верующих, как открытое кощунство и поругание святыни, которое Бог попускает только тогда, когда люди становятся недостойными знаков видимого Его пребывания между ними. Об этом Он сам открыл Соломону тотчас же по освящении первого истинного храма на земле.

"Если вы и сыновья ваши отступите от Меня и не будете соблюдать заповедей Моих и уставов Моих, которые Я дал вам, и пойдете и станете служить иным богам и поклоняться им, то Я истреблю Израиля с лица земли, которую Я дал им и храм, который Я освятил имени Моему, отвергну от лица Моего и будет Израиль притчею и посмешищем у всех народов. И о храме сем высоком всякий, проходящий мимо его, ужаснется и свиснет, и скажет: "за что Господь поступил так с сею землею и с сим храмом?" И скажут: "за то, что они оставили Господа Бога своего, Который вывел их из земли Египетской и приняли других богов и поклонились им, и служили Им - за это Господь навел на них все сие бедствие" (1 Цар. 9, 6-9).

Таким образом, Бог оставляет Своим пребыванием и покровительством святыню не прежде, как люди сами оставляют ее или становятся равнодушными к ней.

"Уйдем отсюда" - был слышен голос из храма иерусалимского, когда он за исполнение беззаконий Израильского народа был обречен на разрушение.

Все эти указания слова Божия о путях Промысла Божия, действующего в мире, и о смысле человеческих страданий нам надо иметь перед глазами особенно теперь, когда мы готовы впасть в уныние при виде торжествующего повсюду зла, и когда Бог как бы закрыл Лицо Свое облаком, по слову пророка, чтобы до Него не доходила наша молитва. (Пл. 3, 44).

Сюда надо прибавить также то соображение, что революция - этот главный источник наших бедствий, совмещающий в себе и огонь, и меч, и глад, и междоусобную брань, не может быть приравнена вполне по своему происхождению к разного рода стихийным бедствиям и даже к войне. Если последние могут постигнуть нас внезапно и совершенно вопреки нашей воле, то революция никогда не приходит помимо воли и желания самого народа.

Последний всегда или активно вызывает ее, или просто принимает ее, как факт, которому не решается противодействовать. Общество может не допустить ее появления и даже остановить ее распространение в самом начале, если только пожелает этого. Но наступает роковой момент, когда вся нация решает "чрез кровь, так чрез кровь... чрез хаос, так чрез хаос", и, бросая вызов судьбе, легкомысленно кидается в бездну. Зная хорошо, что самая плохая власть все же лучше безвластия, она, однако, в порыве нетерпения, или неразумия, собственными руками устраняет последнюю плотину, сдерживающую напор злых стихийных сил, угрожающих организованному человеческому общежитию, и хаос врывается на арену общественной жизни, заливая ее как потоп. С этого времени человеческая воля уже бессильна бо- роться со стихией, которая несет ее вперед на своих бурных волнах. Те, кто начинают первые потрясать государственное здание, первые погибают под его развалинами. Постепенно разгораясь, этот пожар не прекращается до тех пор, пока не испепелит всю страну.

Таким образом, уже самое появление революции, есть акт глубокого нравственного падения народа, требующий искупления и несущий в себе самом должное возмездие, в соответствии с известным законом "чем согрешаешь, тем и мучаешься".

У массы Русского народа было совсем иное отношение к революции, чем во Франции.

Наш народ не вотировал смерти своего Государя, которая совершилась без его ведома, и можно без преувеличения сказать, против его воли. Не напрасно убийцы нашего Царя-Мученика долго пытались, скрыть от него эту ужасную весть. Русский народ, вообще, полусознательно воспринял революцию, которая была не столько делом его ума и воли, сколько темперамента, как об этом хорошо говорит Бунин в своей "Жизни Арсеньева".

"Ах, эта вечная русская потребность праздника. Как чувствительны мы, как жаждем упоения жизнью - не просто наслаждения, а именно упоения, как тянет нас к хмелю, к запою, как скучны нам будни и планомерный труд... Разве не исконная мечта о молочных реках, о воле без удержу, о праздниках - была одной из главнейших причин русской революции".

В виде пьяного разгула широкой русской натуры рисует революцию и Блок в своем известном произведении "Двенадцать". Однако, этот хмель оказался слишком продолжительным и опасным. Он довел русского человека до белой горячки и бесовских галлюцинаций. Такое опьянение не может пройти без глубоких потрясений для народного организма. Он будет чувствовать боль и страдания и после своего отрезвления.

Состояние опьянения, в котором совершается то или другое преступление, не может однако служить оправданием для последнего; в судебном законодательстве некоторых стран оно считается даже отягчающим вину обстоятельством. При всех особенностях психологии нашей революции, мы не можем однако считать себя свободными от той вины, которую так хорошо изобразил духовный поэт:

Сам я своенравной властью

Зло из темных бездн воззвал,

Душу сам наполнил страстью,

Ум сомненьем взволновал.

Если мы сами навлекли на себя эту страшную болезнь, то от нас прежде всего зависит исцелиться от нее и ее последствий.

Народный организм должен выбросить из себя яд большевизма, который вреден одинаково и в больших и в малых дозах. Надо не только отвергнуть, но возненавидеть и "омерзить" неправду последнего. Но развращенный революцией народ нельзя перевоспитать только одними словами, как бы они красноречивы ни были, или новыми политическими или социальными программами, противопоставленными советскому коммунизму с его диктатурой пролетариата.

Царство сатаны не может быть разрушено только таким оружием. Сей род изыдет токмо молитвою и постом, т. е. религиозным и нравственным подвигом.

Нынешнему богоборчеству должна быть противопоставлена пламенная вера, нравственной распущенности - глубокое христианское покаяние и жизненный аскетизм; Русь обязана горькими кровавыми слезами оплакать свое падение и усердно молить Бога о том, чтобы Он снова низвел на нее огненную благодать Духа, которая очистила бы ее от прежней скверны и обновила бы в ней чистую мысль и правый дух.

Революция исказила все и прежде всего саму идею, на основании которой должно быть устроено человеческое общество. Знаменитой трехчленной революционной формуле - "свобода, равенство и братство", которая по частям заимствована из Евангелия - недостает четвертого члена - любовь: только эта последняя добродетель могла бы увенчать, как куполом, эту триаду, которой без нее недостает внутреннего единства и оплодотворить сами эти начала, придав им действенную жизненную силу. Но слово любовь не вмещается в сердце революционера, питающееся ненавистью. Для вождей французской революции она была также не терпима, как и для Ленина, который хотел совершенно исключить слово любовь из большевистского лексикона. Отсюда родятся все внутренние противоречия революции. Главное из них состоит в том, что стремление к общему уравнению убивает свободу.

"Свободу надо установить насилием", торжественно провозгласил в свое время Марат, подписавший тем и смертный приговор самому себе, - "и необходимо установить деспотизм свободы, чтобы раздавить деспотизм тиранов".

А одна из его единомышленниц, M-me Жульен только довела до конца эту своеобразную логику, когда воскликнула: "если хочешь цели, надо хотеть и средств! Долой варварскую человечность".

Большевики подписались под этими последними словами кровью своих бесчисленных невинных жертв.

Они ввели в принцип классовую борьбу и ненависть, которой отныне надо противопоставить всю силу и весь пламень истинной братской христианской любви, проведя ее во все ткани общественной жизни.

Надо восстановить "варварскую человечность" и снова положить ее в основу человеческих отношений. Одновременно надо организовать около Церкви все созидательные творческие народные силы, чтобы преодолеть организованное коммунизмом зло, которое долго еще будет давать себя чувствовать в глубинах народной толщи: вместо интернационала должна быть снова провозглашена идея вселенского братства во Христе.

В борьбе со злом надо иногда пользоваться, уроками, заимствованными от своих противников, ибо сыны века сего мудрее сынов царствия в роде своем.

Один американец спросил Ленина: "в чем сила большевиков?" "В чем наша сила, саркастически сказал Ленин, это спрашиваете вы, представитель буржуазного класса", - и злая насмешка отразилась на его лице. "Я скажу вам. Наша сила в вашей слабости; в неумении сорганизоваться и действовать, в личном и классовом эгоизме, в ваших раздорах и в вашем малодушии. Вот в чем наша сила". В этих язвительных словах большевистского вождя справедливо то, что, к сожалению, разрушительные элементы общества обыкновенно бывают активнее и организованнее его консервативной части, поддерживающей общественный порядок, и потому зло способно производить впечатление силы, которой у него нет в действительности.

Люцифер у Байрона лгал Каину, когда на вопрос последнего - "счастливы ли вы", ответил - "мы могучи".

Его могущество призрачное и не может устоять пред вечной и непобедимой силой Креста Христова.

Если Русский народ снова вооружится этим духовным оружием, то он навсегда победит соблазн большевизма, и наша страждущая Родина, после своего огненного крещения, восстанет в новой силе и славе, чтобы совершить свою высокую историческую миссию - стать избранным уделом Христа и твердынею православия - подлинно Святою Русью.

"Но пока Россия представляет только поле, усеянное сухими костями. Оживут ли кости сия и если оживут, то когда?" - спрашивают со скорбным недоумением многие, кто хотел бы видеть скорейшее воскресение Родины. "Господи Боже, Ты веси сия" - можно только ответить на это словами Пророка. Никто не решится предсказывать будущее, но мы обязаны подготовлять его.

Наш неотменный нравственный долг трудиться для завтрашнего дня (хотя бы мы сами и не дожили до него) и не унывать, веруя в конечное торжество добра над злом и победу Христа над Антихристом.

***

История человечества полна противоречий и загадок. Как ни трудно предположить это заранее, идеологическим отцом коммунизма, вплоть до самых крайних его проявлений, был гуманнейший из философов, идеалист Платон. Он теоретически даже во многом предупредил большевиков, допуская, например, возможность истребления всех людей старше 14 летнего возраста, чтобы навсегда покончить со старшим поколением и влить новое вино в новые мехи.

***

Замечательно, что все большие т. е. глубокие революции повторяются не ранее, как через столетие, как будто бы такой срок нужен для накопления новой революционной энергии и для того, чтобы забыть ужасы прежней катастрофы.

Они все напоминают одна другую не только по закону подражательности, свойственному всем массовым явлениям, но и по единству духа, действующему в них: одинаковые причины всегда рождают одинаковые следствия.

Кроме этих, всем известных революций, был целый ряд других малых, т. е. недоразвившихся социальных революций в древней Персии, Спарте, Китае, носивших в себе, однако, в зародыше такой же жестокий разрушительный характер, как и первые.

Что касается нашей Смуты, бывшей триста лет тому назад, то она напоминает нынешнюю революцию только психологией русского бунта, а отнюдь не своей идеологией.

Все ее деятели - даже такие, как Болотников, ближе всех примыкавший к большевикам по своей программе, стояли на национальной почве и никогда не мечтали о каком либо интернационале. Их мировоззрение легко уживалось с господствовавшими тогда религиозными и политическими идеалами, которые, конечно, также были противоположны идеологии современных коммунистов, как свет и тьма.

***

Власть появилась на земле только после падения первых людей.

В раю не было слышно крика надсмотрщика. Человек никогда не забывает, что он был некогда царственно свободен, и что власть явилась оброком греха. Если он и подчиняется последней из сознания, что она есть установленное Богом удерживающее начало для зла, разлитого в мире, то все ж под влиянием того же греха он, как конь, грызет свои удила и, как зверь, по временам - рычит на своего укротителя.

То, что у культурных народов, с их общественной дисциплиной, выражается в "легальной оппозиции" правительству, то у дикарей, по наблюдению путешественников, выливается в бурных оргиях во время перерыва власти при переходе ее из одних рук в другие; толпа тогда неистовствует и осыпает прежних своих вождей самыми грубыми оскорблениями и насмешками.

Подобную картину мы наблюдаем в разгаре революции. Она устремляется, прежде всего, на всех власть имущих и не успокаивается до тех пор, пока не напьется крови самих венценосцев, имеющей для революционного сознания какое-то сакраментальное значение. Не напрасно после казни Людовика XVI, одна женщина омочила свою грудь в его крови и вложила ее в рот своему ребенку. Другие "мочили в крови короля-мученика носовые платки и концы пик", как пишет Карлейль в своей "Истории Французской революции".

Не равносильно ли это было всенародному заявлению, что кровь его на нас и на чадех наших?

Впрочем, французский народ принял на себя эту кровь уже тогда, когда через своих представителей в Конвенте голосовал за осуждение своего короля на смерть. Пусть этот приговор - роковой, прежде всего для самой Франции - вынесен большинством только одного голоса. Однако, он не вызвал нигде открытого протеста против казни Людовика XVI, ни прежде, ни после ее исполнения.

Как бы опьяненная этою кровью Французская революция способна была испепелить всю страну, если бы она не нашла Наполеона.

Что неотразимо влекло к нему людей, не только при его жизни, но и теперь, когда его имя стало только историческим воспоминанием? Титанический размах его планов и борьба с судьбою, нередко преграждавшею ему путь при их осуществлении. Его бурная жизнь была одна великая трагедия, а люди всегда тяготеют к трагическому, в котором сказываются одновременно и слабость и сила человека. "Песчинка остановила мою судьбу" - сказал он о своей неудаче около Акры (или Птолемаиды), положившей конец его знаменитому египетскому походу. "Я дошел бы до Константинополя и Индии... Я изменил бы лицо мира". Эта "песчинка" на самом деле была всемогущей Десницей Божией, в руках которой был орудием он сам и его гений. В одних случаях она спасала его от опасности и тогда, когда он приходил в отчаяние и близок был к самоубийству, а в других - ставила предел его успехам там, где, казалось, все благоприятствовало последним.

Рожденный и воспитанный в огне и буре революции - он имел право сказать о себе: "Революция - это я". В нем, к счастью для Франции, воплотился, наконец, мятущийся дух последней, который гнал его из одного края мира в другой, заставляя развивать сверхчеловеческую энергию и нигде не давая ему покоя. Его сердце не знало ни религиозной теплоты, ни любви, ни радости, ни жалости, ни раскаяния, о чем говорил всегда углубленный в себя его мрачный взор. Только маленький остров Св. Елены, сдавленный отовсюду морем, мог укротить его бушующую природу. Запертый там, как лев в клетке, "мучим казнию покоя" он мог сознательно обозревать свой, исключительный исторический путь и хоть отчасти смирить свою гордыню. Пребывание его там было, если не разрешением его трагедии, то залогом успокоения мира, приведенного им в состояние волнующегося океана. Вместе с ним, или лучше сказать, в его лице, на острове Св. Елены заключена была и умирающая революционная стихия, чтобы до конца изжить саму себя и погаснуть вместе с ним.

***

Нет ничего нового под луной. То, что мы называем нынешним кризисом и что справедливее было бы назвать великой мировой катастрофой и, быть может, предвестием конца самого мира, прозирали издали одинаково как наши славянофилы, так и их противники, крайние западники, и революционеры. Те и другие, каждые со своей точки зрения, предсказывали нынешний закат Европы, с ее вековой культурой. "Кайтесь, кайтесь, - взывал пророческим тоном Герцен, обращаясь к Западу - суд миру вашему пришел. Европа идет ко дну, как тонущий корабль". Нечто подобное говорят и Тютчев, и Достоевский, и Леонтьев, предвидя крушение современной западной культуры.

Ныне эти далекие прозрения обратились почти в факт действительной жизни.

Все, кто имеет чуткий духовный слух, уже ощущают глухие подземные удары, предупреждающее о грядущем землетрясении.

И Шпенглер, и Розанов, и целый ряд других русских и иностранных писателей, каждый на своем литературном или философском языке, пишут "Апокалипсис нашего времени".

Розанов, по своему обычаю, глубоко и решительно поставил диагноз нынешней мировой духовной болезни: "в европейском человечестве образовались пустоты от былого христианства, и в эти пустоты проваливается мир". Однако, последний пытается задержаться над этой зияющей бездной, проявляя, как выражается Шпенглер "волю к власти". Выражением последней служит идея сверхчеловека, подготовленная, по его словам, теорией естественного подбора Дарвина и философией Шопенгауэра. Ницше дал ей только окончательную философскую формулировку, а Бернард Шоу пытается придать ей более практический и современный характер. Юродство, в которое впадает последний, и особенно безумие самого Ницше являются естественным логическим и нравственным концом попыток человека к самообожению. Они осуждены навсегда.

Изверившись во все, люди пришли к скептицизму. "Сомнение истерзало землю, - жалуется один современный писатель, - мы знаем либо слишком много, либо слишком мало". Страшный вопрос - "что есть истина?!" - снова во всей трагической силе стоит пред сознанием человечества. Измученное своими исканиями, оно снова ищет спасения в возрождении религиозного чувства, которое может быть временно подавлено, но никогда не исчезает совершенно из сердца человека. Но, развенчивая своих кумиров, современное общество не может от них отказаться до конца. Оно не способно принести полной жертвы самоотречения, которой требует истинная религия и потому предпочитает довольствоваться ее суррогатами, в виде оккультных учений, теософии и масонства. Последние распространяют вокруг себя сумерки болезненного мистицизма или религиозного эклектизма, столь характерных для каждой эпохи упадка, или являются просто рядом холодных философских или моральных положений, питающих более ум, чем сердце. Здесь отмирает религия, в собственном смысле этого слова, как живой и действенный союз Бога с человеком, обнимающий все существо последнего.

Также неудачна оказалась попытка создать апофеоз человеческого коллектива, приведшая к глубокому потрясению общественного и государственного порядка. Желая спастись от надвигающегося хаоса, современные культурные народы, по инстинкту самосохранения, снова ищут сильных людей и бросаются в их объятья, готовые пожертвовать своей свободой для предотвращения анархии. Близится, кажется, время, когда люди, утратившие "храброго вождя и воина, судью и пророка, готовы будут ухватиться за брата своего в семействе отца своего и сказать ему: у тебя есть одежда, будь нашим вождем и эти развалины да будут под твоею рукою" (Ис. III, 2, 6).

Расшатанный государственный организм ищет для себя опоры в возрождении своего старого языческого абсолютизма, угнетающего и поглощающего человеческую личность. С тех пор, как высокое нравственное учение Христа, поднявшее значение каждого отдельного человека, душа которого бесценна в очах Божиих, и установившее гармонию между личным и общественным началом, утратило свое вековое умягчающее и облагораживающее влияние на государственный организм, от него остался только один обнаженный суровый и холодный железный остов, стремящийся поработить себе саму человеческую мысль и создать, как говорит Бердяев, "диктатуру мировоззрения".

Таким образом, одновременно с упадком религиозного чувства, общество потеряло свою животворящую, организующую его, душу.

Отрыв от возвышающих религиозных идеалов, которыми всегда питалось истинное творчество, обесплодил научное знание, в основании которого "хотя бы и самого точного, по словам Шпенглера, лежит религиозная вера", и принизил и опустошил искусство, низведя его с звездных высот на землю.

Последнее утратило ныне сам идеал подлинной красоты и источник вдохновения и творческой энергии. "Новый художник, - говорит тот же Шпенглер - ремесленник, а не творец".

Упадочность современного искусства в связи с оскудением религиозного одушевления в очень яркой и наглядной форме рисует и проф. Е. В. Спекторский в своем серьезном и во многом поучительном исследовании: "Христианство и Культура".

"Религия, говорит он, эта, как ее определяет Джемс, песнь вселенной, перестала звучать в искусстве. И этим был закончен величавый период в истории искусства, период возвышенного искусства, без насмешки именовавшегося святым. Современный вкус культивируется в такой неблагоприятной обстановке, которая как бы принципиально исключает эстетику, ибо в ней промышленность, как таковая, не нуждается, поскольку впрочем, она сама не промышляет ею.

Вместо храмов предметом наиболее поощряемого архитектурного творчества стали гостиницы, выставочные павильоны или башни с лифтами и ресторанами. Когда-то слово "фабрика" означало храм. И вот фабрика в смысле церкви вытеснена фабрикою в смысле завода...

В обстановке той механизации нашей дехристианизованной культуры, которую так прославлял Ретенау, произошла ужасающая вульгаризация вкуса. Искусство, эстетика почти вытеснены модою и развлечениями. Кто не поет теперь акафиста моде. Мода это принципиальное отрицание вечности и даже длительности. Мода это уже не вчера и еще не завтра. Мода это каприз одних и рабство других" ("Христ. и Культ.", стр. 152-153).

Искусственное опрощение и возврат к природе Шпенглер, как в свое время Леонтьев, считает не более, как прикрытием "нисхождения с орлиной перспективы к лягушечьей в больших жизненных вопросах". Так "Старик день за днем возвращается в лоно природы". Большевизм, впитавший в себя все элементы духовного разложения человечества, большевизм, у которого простота доходит до первобытной дикости, - знаменует собою эту дряхлость современного общества. С свойственным ему откровенным цинизмом он дерзает на то, чего другие еще не смели выговорить. Не потому ли к нему протягиваются столько сочувственных рук? Здесь сказывается действие старого психологического закона: similis simili gaudent - "подобный подобному радуется".

"Идеже есть труп, ту соберутся орли" (Матф. 24, 28).

"Одичалой Европе", по остроумному выражению Мережковского, "глядя на большевиков, захотелось в лес". Она не хочет задуматься над тем, что большевизм для нее - "самоубийство" ("Царство Антихриста", стр. 195).

Только изредка раздаются там отрезвляющие голоса, которым, однако, мало внемлет общественное мнение.

"Что мы делаем? - мужественно сказал в недавнее время один известный проповедник в Лондоне. - Отбросив все соображения осторожности, достоинства и чести... мы дружим с врагами Христа, идем под руку с Иудой Искариотом и любезно шутим с Понтием Пилатом. И почему? Из-за денег, из-за 30 серебренников". У всего культурного человечества есть, несомненно, смутное предощущение грядущей катастрофы но, как во время потопа, все продолжают есть, пить и веселиться, пока не придет бедствие. Развитие техники помогает современным людям ускорить темп жизни, чтобы заглушить внутреннюю тоску, которая гложет их сердце. Аэроплан, с которого мир кажется движущейся картиною, фильм, состоящий из смены мимолетных впечатлений, и газета, являющаяся тем же фильмом, ежедневно сменяющимся перед нашими глазами - вот три лучших символа современной жизни. Она вся ушла в динамику, т.е. в движение. Человечество, томимое тяжелыми предчувствиями, не хочет остановиться и задуматься над своею судьбою. Оно стремится как бы убежать от самого себя, или лучше сказать, от той бездны, небытия, какая уже начинает притягивать его к себе. Отрекшись от Христа современная культура сама обрекла себя на разрушение.

Уже давно подмечено, что народы забывающие о Боге, становятся недостойными жить на земле и, кажется, мы снова слышим голос Небесного правосудия: "Се, оставляется вам дом ваш пуст... дондеже речете: благословен Грядый во имя Господне" (Матф. 23, 39).

Если бы современный мир мог очнуться, он должен был воскликнуть: "Камо идем, Господи, Ты имаши глаголы жизни вечныя" (Иоан. 6, 68).

Только христианство, спасшее мир от гибели в эпоху падения античной культуры, может еще раз влить новую жизнь в одряхлевшее духовно человечество. Только оно в силах разрешить безболезненно все политические и особенно социальные противоречия, в сетях которых запуталось современное общество. Нельзя создать "механику добра", как сказал проф. Карташев, которую напрасно ищет современная социальная мудрость. Надо вспомнить, что история видела только раз совершенный общественный порядок на земле: он расцвел на почве, оплодотворенной благодатию Христовой. У людей не стало пристрастия к земным стяжаниям и различия между своим и чужим лишь с тех пор, как огонь евангельской любви спаял их в один организм, у которого было "одно сердце и одна душа", и когда они устремились всем существом своим к небесному граду.

В этом смысле Церковь была и остается доныне нашим "социализмом", как выразился Достоевский. В ней одной все народы и все человечество сливаются в одно "вселенское" братство, в один организм. У нее есть одно животворящее общественное начало, одна всеобъемлющая социальная добродетель - любовь; последняя способна, дать больше, чем требует холодная справедливость - положить душу свою за други своя.

Чтобы создать царство общей гармонии на земле, Церкви не нужно снисходить с своей высоты и входить в глубину земных человеческих отношений, чтобы делить имения между людьми, к чему ее нередко зовут ныне, а напротив, современная общественная жизнь, т. е. сама ее душа, должна подняться над землею и снова органически войти в религиозную стихию. Не взирая на все мировые потрясения, непоколебимым остается тот краеугольный камень, на котором Христос Спаситель благоволил утвердить всю жизнь своих последователей: "Ищите прежде всего Царствия Божия и правды Его, и сия вся приложатся вам" (Мф. 11, 33).


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования